Сквозь узкое горлышко песочных часов

Эрен задремал на закате, но теперь проснулся с колотящимся в горле сердцем, и резко сел, прижав спину к жесткой спинке дивана. В онемевшую от неудобного лежания руку впились тысячи иголочек льда, словно армия крохотных воинов набросилась на него и разом вонзила свои клинки. Эрен, морщась, подтянул руку на колено. Микаса, сидевшая рядом (без газеты, без книжки, даже не глядя в окно, а просто так, погруженная в свои мысли) спросила: — Проснулся, Эрен? В голосе её слышался другой, более точный вопрос: «Эрен, с тобой всё в порядке, ты опять что-то видел, правда? Что именно?». Но ответил он только на один: — Проснулся. — Нельзя спать на закате, но ты плохо спал ночью, я не стала тебя будить. Эрен кивнул. Обвел взглядом скудно обставленную комнату: круглый стол, два стула со спинкой, когда-то выкрашенный в зеленый, но давно облупившийся табурет у стены, маленький секретер и диван, на котором Ханджи оставила их сидеть и наказала никуда не двигаться до её возвращения. Когда она ушла, солнце уже садилось, а теперь стало совсем уж темно, только косые сполохи закатных лучей забирались в затянутое занавесью окошко. — Я зажгу свет, — зачем-то предупредила Микаса. Она погремела спичками, зажглась только третья, и просунула огонек под прозрачное стекло к фитилю. Электричества, конечно же, не было. По этой дороге, которой они двигались на север, навстречу командору, электричество не встречалось почти нигде. Деревни, маленькие поселки, крохотные городки. Эрен вырос на уличных россказнях, якобы на материке у марлийцев есть всё, чего нет у элдийцев на полуострове: кино, радио, и, конечно же, электрический свет в домах не только зимой, когда ночь длится так долго, а день пролетает так быстро, а всегда, даже летом. Глаза Армина всякий раз наполнялись мечтательностью: вот если бы была у него электрическая лампа, он мог бы читать весь вечер, а может даже и ночь. Рассказывали, на материке огромные города, доверху заполненные грохотом трамваев и гудением автомобильных клаксонов. И вот Эрен почти неделю на материке, а видел только то же, что и в окрестностях Шиганшины. Ну, может быть, совсем чуточку лучше. Кажется, здесь когда-то была асфальтированная дорога, по её остаткам и приехал их многострадальный автомобиль, а вот о трамваях местные и слыхом не слыхивали, и видели, как сам Эрен, на фотографиях на разворотах газет. Ханджи говорила, что дальше — вглубь материка, есть и такие «газеточные» города, до них они не доедут, но Эрен пусть не переживает, после победы трамваи загремят и по улицам Шиганшины. Обязательно. Но говорила она это, задумчиво поглядывая в окно. Тут Эрен косвенно был виноват и сам. Ещё до утренних сводок с фронта, когда рассвет едва-едва забрезжил над лесом, он подскочил на постели со стоном, хватаясь за грудь. Он видел людей, лежавших, раскинув руки и неестественно повернув головы. Мертвых людей, незнакомых ему людей. Солдат Элдии. Он видел, что их много, и чувствовал, как страшно живым, но они держат позиции, держат из последних сил, как одинокий человек держит тележку угля на склоне дороги, напрягаясь, закусывая губы, рыча. Чувствуя, что сил, похоже, не хватит. Микаса спрыгнула с соседней койки (они ночевали в очередном поселке, контролируемом одним из элдийских командиров), босо прошлепала в кухню и обратно — со стаканом воды. Ничего не спрашивая, подала стакан дрожавшему Эрену. Он видел это не в первый раз. Далеко не первый. Поначалу это его шокировало, оглушало, он видел, слышал и ощущал, но не мог захлопнуть книгу со страшной картинкой, не мог переключить станцию радио, и всё это шумело и плясало в его голове, сотрясая и дробя окружающий мир, пока Эрен не хватался руками за голову и не начинал кричать, чувствуя, как на губы снова текут струйки крови из носа, и рот наполняется уже знакомым соленым вкусом. Картинки вспыхивали перед глазами сами собой, часто со звуком (если бы Эрен хоть раз побывал в кинотеатре, он подумал бы, что это очень похоже, только его киноленты были цветными), и Ханджи, зажимая ему нос смоченным холодной водой платком, просила рассказывать в подробностях, что он видит и что ощущает. Пожалуйста, Эрен, я понимаю, что тебе нелегко, но это очень важно. Ты сам знаешь, что это важно. Он знал и очень старался! Ханджи просила его найти в пространстве Микасу (сидевшую в соседней комнате или вышедшую за водой), и Эрен искал её, двигая глазными яблоками под закрытыми веками, слово бы видел сон. Чаще находил, но бывало, что нет. Ханджи пыталась выявить закономерности. Попозже оказалось, что расстояние не имеет значения. Это выяснилось, когда уехал Армин. Через два месяца после начала боевых действий, Армина Арлерта по протекции Ханджи Зоэ и личному приказу Эрвина Смита затребовали в стратегический отряд, возглавляемый самим командором. Армин пересек перешеек, и Эрен знал, что произошло это не вечером, как планировалось, а рано утром, потому что в последний момент выяснилось, что мотор автомобиля, который должен был везти Армина вместе с ещё двумя стратегами, неисправен. В ящике письменного стола комнаты, где Эрен провел всю зиму, до сих пор лежала карта, на которой, обозначенный красным карандашом, извивался маршрут: от перешейка до места назначения. Неважно, как далеко оказывался человек: Эрен чувствовал его и знал, что с ним. Ханджи просила описать ощущения, Эрен честно пытался, но всё сводилось к смутному «видится» и «ощущается». Как, почему? Добиться ответов на это Ханджи почти отчаялась, и все силы бросила на то, чтобы помочь Эрену научиться это «видится» контролировать. Не затем, чтобы стало легче ему, Эрен это понимал и не обижался, а затем, чтобы использовать это. Как тогда, когда он спас всех от внезапного блокпоста на пустынной ночной дороге. Эрен старался изо всех сил, нередко даже после того, как Ханджи сама говорила: хватит, ты хорошо поработал сегодня, отдохни, восстановление — важная часть любой тренировки. Но Эрен ложился на койку, закрывал глаза и не спал, а старался, старался, напрягался изо всех сил, пока Микаса, вставшая посмотреть, хорошо ли он укрыт во сне (была у неё такая раздражающая привычка, сколько Эрен ни выходил из себя, так и не смог заставить её прекратить), не поднимала шум и не начинала бегать с миской воды и полотенцами, потому что кровь у него из носа текла неостановимым ручьем. — Эрен, так нельзя, если ты умрешь от перенапряжения, точно ничем никому не поможешь, — увещевала Микаса, повторяя слова Ханджи. Она как будто не понимала, хотя на самом деле не могла не понимать, Эрен в это просто не верил. Микаса бывает надоедливой прилипалой, но она вовсе не дура. Она знает, что они, оставшиеся на Парадизе, в отличие от всего остального тыла, который обеспечивает солдатам продовольствие, обмундирование и поддержку, просто сидят, протирают штаны и прожирают хлеб, на который имели бы полное право, будь они настоящими солдатами, защитниками Элдии. Но командор приказал, чтобы Эрен остался на полуострове, и Эрен знал (потому что «чувствовал») что приказ этот нарушить нельзя, что командору виднее, а Микаса, конечно, осталась с ним. Эрен знал, почему, и всерьез считал, что это вообще не к месту и не ко времени, придумала тоже. Период ожесточенной борьбы за независимость Парадиза — не время для личных драм. Он видел, что связывало, к примеру, Нанабу и Майка, однако же они сумели расстаться, сумели поставить общее перед личным, так почему бы Микасе не проявить такое же мужество? Конечно же, он не спрашивал это прямо. Прямой вопрос повлек бы за собой долгий разговор, который вряд ли к чему-то их приведет, только вымотает, а Эрену есть, куда потратить силы. Стояла теплая осень, и Эрен все дни проводил в попытках обуздать, наконец, свои ощущения. Они жили в небольшом поселке в нескольких часах езды на автомобиле от перешейка. Поселок, по сути, был огромной лабораторией, фабрикой по производству взрывчатки под руководством Ханджи Зоэ. Ханджи работала на износ. Её воспаленные глаза за стеклами очков горели лихорадочным, почти нездоровым огнем. Фронту нужны были динамитные шашки, нужны гранаты, нужны разрывные мины. Ханджи, которая, Эрен знал, могла бы сражаться с винтовкой в руках, нужнее была здесь, в тылу, в безопасности (если можно назвать безопасным место, где при малейшей ошибке всё поднимется до самых кучевых облаков). Домик, куда поселили Эрена и Микасу, стоял чуть в стороне и на возвышении. Как выразилась Ханджи: безопасности ради. Это убежище, укрытое горами с юга, рекой с востока и обширными холмами с запада (осенью, когда Эрен туда прибыл, они были ещё зелеными, после зазолотились, к зиме почернели, потом укрылись белым снегом, а весной зазеленели опять, и когда Эрен уезжал оттуда неделю назад, простирались бесконечным зеленым морем) он покидал всего дважды: первый раз зимой, чтобы встретиться с командором, и второй — вот теперь, в общем-то, с той же целью. И ещё один раз, но очень недалеко, буквально в ближайший город — на встречу с отцом. Встреча с отцом запомнилась куда хуже, чем встреча с Эрвином Смитом. Они с Микасой и Ханджи пересекли перешеек и остановились буквально в часе езды от него, но уже на материке. Командор задерживался, Ханджи беспокоилась (несмотря на активное тогда наступление элдийских отрядов, поездка из Либерио, где всё ещё оставался Эрвин, командуя основными силами через Майка, была предприятием чрезвычайно опасным). Но Эрен, к тому времени уже более-менее обуздавший свою способность «видеть» и «чувствовать» успокоил её: командор в порядке. И в самом деле, буквально через полчаса пришла телефонограмма: «В пути. Дождитесь». Конечно, они дождались! Сколько бы ни прошло лет, и как бы ни сложилась жизнь, Эрен будет помнить эту встречу до последнего своего часа. Мело, гудел, проносясь по полям, северный ветер, и в дверь, когда она распахнулась, чтобы впустить его, вдуло снежную крошку и пронзительный холод. Командор вошел, обстучал сапоги на пороге, стянул перчатки и сказал, расстегивая заметенную снегом шинель: — Здравствуй, Эрен! Как же ты вырос. Они не виделись много месяцев. Эрвин Смит и Леви Аккерман последний раз наведывались в домик у моря позапрошлым летом. После Майк ездил на север сам, чтобы Эрвину не приходилось пересекать весь Парадиз и терять время. Эрен тогда был совсем ребенком, но глуп тот, кто думает, будто дети — существа без мысли и без воли. И в свои тринадцать, и в свои десять, и в восемь, и даже в пять Эрен Йегер прекрасно знал, чего он хочет и к чему будет стремиться до тех пор, пока не получит этого: свободы. Того, чего люди его народа лишились так давно, что успели позабыть, что это слово значит. К счастью, не окончательно. Однажды кто-то (кажется, это был Конни, потому что если бы это был Жан, они бы попросту подрались, а если бы Армин, Эрен просто не знал бы, как ответить, чтобы не показаться наивным ребенком с нереалистичной мечтой) спросил его, что Эрен собирается для достижения этой самой свободы сделать? Воевать? Ну так это понятно, к этому они и готовятся, но никто, кроме Эрена, не кричит оголтело день через день, что скоро марлийскому порабощению настанет конец. Иногда на него находило. Он хватал что-нибудь: ложку, кружку, воротник Жана, и сжимал до побелевших костяшек, а что говорил при этом — запрещала повторять за переделами дома ещё мама, когда, конечно, была жива. Если бы он, Эрен, мог, он истребил бы марлийцев. Всех до единого. Каждого урода в зеленой форме. Выбил бы зубы из каждой ухмылки, выдавил бы все глаза, награждавшие его презрительными, почти брезгливыми взглядами: пшел с дороги, элдийский щенок. Эрен никогда не молчал, и хорошо, когда успевала вмешаться Микаса или Ханнес (та ещё сволочь, служил в городском гарнизоне, считай, что тем же марлийцам, но всё же элдиец по крови). Спасала только репутация отца. Отец лечил всех, марлийцев в том числе. Само собой, и не захотел бы — как отказать? Однако врачей в Шиганшине всегда не хватало, и служившие там подолгу марлийцы предпочитали иметь дело с толковым доктором («учился на материке, у вас тут, псов, и учебы никакой нет, всё от нас тащите, всё, что имеете — от нас») хорошие отношения. Так что же именно он собирается делать, чтобы выполнить свои бурные обещания? Эрен не знал. Ответил, что собирается сражаться. Бороться до последней капли крови, если понадобится, и Конни (да, это точно был он), пожал плечами, будто этого ответа ему хватило. Эрен не знал наверняка, но внутри себя всегда чувствовал: есть что-то. Что-то, что поможет ему исполнить свои угрозы. Что-то, что проснулось в нем ещё в детстве, и тех пор нарастало и крепло, как могучий древесный ствол вырастает из проросшего семечка. Приехавшая в нужное место и в нужное время Нанаба Бенар (она сразу понравилась Эрену, не зря же он решил ей помочь и умыкнуть лодку без ведома Майка — предприятие, надо сказать, не из безопасных, у Майка очень тяжелая рука) сдула с этой проросшей семечки наносы песка и мусора, и могучее дерево устремилось в небо с такой пугающей скоростью, что подростковый организм Эрена, тоже растущий, поначалу попросту не справлялся. Итак, Эрвин Смит вошел в дом, и на Эрена словно нахлынули все те годы, когда он, мелкий, бежал по тропинке вверх, к основной дороге, потому что возвращавшиеся из лавки Конни и Жан сказали, что «едут, Эрвин и Леви едут». И Эрен злился, что узнал об этом не первый, а ведь он так ждал, так ждал! Остальные так сильно не ждали, даже Майк, даже Ханджи. Эрен взбегал на гребень холма и смотрел, приставив ладонь козырьком ко лбу: где же? Но никого не было. Он несся назад, чтоб надавать тумаков конемордому Жану, и скрывал, прячась за кухней, злые слезы. Там его находила Микаса, садилась рядом и гладила по плечу. Эрен, дернувшись, отворачивался. А Эрвин и Леви приезжали вечером, в темноте. Эрен рос в восхищении этими людьми. Всеми ими, кто уже боролся, проиграл (страшно проиграл), но продолжает борьбу. Все они, кого он видел перед собой, были ему примерами, образчиками истинных борцов, истинных искателей и ценителей свободы, до которой (как же Эрен завидовал им), уже докоснулись однажды. Кончиками пальцев, краешком глаза. Но Эрен понимал то, чего, может быть, не понимали другие дети: то, что эти взрослые увидели тогда, самый призрак туманной свободы, уже не позволит им отступить. Кто-то сказал бы, что это наркотик. Эрен знал: это жизненная потребность, как дыхание и питье. Любой будет рваться из-под толщи волн на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха, а их, их всех, элдийцев, весь Парадиз, веками держали на дне морском. Времени было мало — одна ночь, командор не мог задерживаться, должен быть скорее ехать обратно. Они сели за стол, придвинутый к простой дровяной печке (здесь, как и во многих домах Парадиза топили дровами и угольной крошкой, весь уголь, по-видимому, уходил в центральные регионы Марли и на экспорт). Эрвин отказался от ужина, попросил только горячего чая с хлебом, сложил свои массивные руки на край стола и попросил: — Расскажи, что ты чувствуешь. Я понимаю, это, должно быть, сложно, но постарайся, пожалуйста, я думаю, это очень важно для Элдии. И Эрен постарался как можно точнее повторить описание, которое вот уже столько недель пытался вырисовать для Микасы и Ханджи. — Это похоже на пляж, — сказал он. Эрвин переспросил: — На пляж? Как там, на юге? Почти. Во всяком случае, благодаря тому пляжу Эрен понял, что видит вообще, потому что живи, он, скажем, в Либерио, мог бы и не догадаться. Он видел песок. Бесконечное море песка, но совсем не такого, как там, где они жили все вместе под крылом Майка. Там, в прошлом, песок был жаркий и желтый, перемешанный с осколками ракушек, обкатанными морем камушками, высушенными солнцем креветочными панцирями. Всё это шуршало, сыпалось и темнело у кромки волн, море накатывало на берег, а отступая, оставляло тот же песок, только темный, тяжелый и влажный. Нет, Эрен видел совсем другое. В его «ощущениях» песок был мелкий, настолько мелкий, что ещё немного, и он, пожалуй, сказал бы, что это пыль. Этот песок был холодным и белым, из него невозможно было слепить замок или крепостную стену, в него нельзя было зарыть задремавшего на закатном солнышке Жана. Этот песок был живой. Он тек, как река: где-то почти неощутимо, как в заводи, а где-то, точно горный ручей, и Эрен чувствовал, что если ступит туда — его унесет, и кто знает, где он потом окажется. Со временем, потоки перестали его пугать. Каждый поток, как выяснилось, вел к человеку. — То есть ты там, — заглянул в самую суть командор, — не один? — Да! — обрадовался Эрен. — Именно! Распростертые под фантастическим звездным небом (словно космос вывернули наизнанку и повесили над головой) пески были полны людей. Но не обычных людей. — Это элдийцы, — задыхаясь, рассказывал Эрен, и Микасе пришлось взять его за руку, чтобы он не вскочил и не перевернул стол. — Там только элдийцы, только мы, и все мы там связаны. Этими потоками. — Путями, — улыбнулся Эрвин, и Ханджи вскинула голову и посмотрела на него с удивлением. — Это зовется: пути. Во всяком случае, он их так звал. — Он? — Не обращайте внимания. Извини, что перебил, Эрен. Продолжай. Итак, ты видишь пески и людей, а что ты чувствуешь? Поначалу это пугало. Песок словно сам уходил из-под ног, и Эрен терял точку опоры. Тело ухало вниз, как бывает, когда совсем уже погрузился в сон и тут как будто проваливаешься куда-то. Эрен вскрикивал, пытался схватиться за что-то руками. Ханджи попросила попробовать это перетерпеть. Не сразу, но Эрену удалось. И тогда… — Я чувствую, что могу дотянуться до любого из них. Неважно, знаю я человека или не знаю, я могу прикоснуться к каждому, узнать, где он и что с ним, и бывает так… Он замялся, Эрвин ласково подтолкнул: — Ну же, Эрен, что бывает? — Я могу заговорить с кем-нибудь. Быть у кого-нибудь в голове. Эрвин посмотрел на Ханджи, та кивнула: — Да, мы проверяли это на мне. Это… странно, но это правда. Он может общаться с человеком телепатически. Как понимаешь, экспериментировали только со мной и с Микасой, но, судя по всему, это действительно возможно с любым. С любым элдийцем, само собой. Да. С марлийцами, как ни пытался Эрен «увидеть» хоть что-нибудь, ничего у него не вышло. Обидно, черт побери. На войне лучше видеть врага, чем союзника, но поняв, что смысла эти попытки ни малейшего не имеют, Ханджи сказала отказаться от них и сосредоточиться на том, что хорошо получается. — Я вижу всех нас, — Эрен выдернул руку из рук Микасы и всё же вскочил, уперев ладони в столешницу, словно пытался нависнуть над командором, но тот не шарахнулся, а наоборот, подался вперед и слушал, словно ничего интереснее в жизни не слыхивал. — Как нас много, какие мы, что мы чувствуем. Как боремся за свободу. Я не говорю, что все одинаковые нет, есть мерзкие люди, трусливые, подлые, — Эрен стиснул кулаки, точно стягивал со стола невидимую скатерть, — кто-то даже служит марлийцам, такие есть даже на Парадизе, но в остальном, в основном, — подчеркнул он почти что криком, — мы одно целое. Мы особенные! Мы едины! Мы свободны! Марлийцы нас боялись не зря! Это то, что билось в нем, словно сердце, с той самой секунды, когда Нанаба протянула ему медальон, и вот наконец-то он мог выкрикнуть это, сказать вслух тому, кто всю свою жизнь посвятил борьбе за свободу элдийцев, тому, на которого Эрен с самого детства смотрел, раскрыв рот. Вот она, эта сила, которая соединяет элдийцев. Вот он — ключ к настоящей свободе, которую у них невозможно отнять, сколько бы ни прошло лет и веков, как бы им ни внушали, что свободы они недостойны. Вот она — сердцевина, которую невозможно вырезать. Место, где элдийцы свободны и едины друг с другом, как составляющие целого организма, как песчинки, которые, соединяясь одна с другой, образуют гору, которая вершиной коснется солнца. — Скажи, Эрен, — спросил командор, когда время перевалило за полночь, и ему оставалось несколько часов отдыха перед обратной дорогой, — ты сможешь коснуться всех одновременно? Я понимаю, что это сложно, поэтому, пожалуйста, не отвечай сразу, подумай об этом. Сможешь ли ты коснуться, скажем, меня, и показать мне других, а им показать всё то, что ты ощущаешь. Донести до них наше единство, открыть им то, что знаем об Элдии мы? — Это убьет его! — вмешалась Микаса. Ханджи молчала, опустив глаза. Эрвин, напротив, взглянул Микасе в лицо. Она сидела, напряженная, бледная, с лихорадочным румянцем на скулах, и смотрела в упор. Сам Эрен ждал, что же командор скажет. — Возможно, — сказал тот. — Этого я не знаю. Но все мы, вступая в эту борьбу, знали, что она может убить нас, ведь так, Микаса? Микаса ничего не ответила, но и взгляда не отвела, а смотрела так, будто Эрвин Смит взял лежавший на деревянной дощечке нож и всадил его Эрену в сердце. В её глазах так всё это и выглядело. А Эрен, так и эдак раздумывая и прикидывая, ворочался до рассвета, и сказал, провожая командора в предрассветное утро: — Я смогу. Я буду тренироваться всё это время, пока вы меня не вызовете. И когда будет нужно, я вас не подведу. — Не меня, — сказал Эрвин. — Элдию. Эрен выполнил своё обещание и весь остаток зимы и всю весну исследовал «пески» не щадя себя. Видения перестали набрасываться на него, как разбойник в ночном лесу, только изредка, когда Эрен спал, прорывалось что-то о людях, которых он знал лично. «Что-то» на войне, конечно же было страшным. Так он узнал, что ещё в начале зимы погиб Марко. Так узнал о сашиной смерти. Он не хотел бы этого знать, но ему ударило в грудь и сбросило с койки на пол. Эрен, хватаясь за ворот рубашки, подгреб под себя голые ноги и пытался вдохнуть, а воздух не попадал горло. Микаса вскочила, подбежала к нему, путаясь в подоле ночной рубашки, схватила его за плечи. — Эрен, что? — Саша, — выдохнул он и заплакал. И Микаса заплакала тоже. Саша. Ну как же так. С тех пор Эрен знал, что если случится что-нибудь с теми, кто по-настоящему ему близок, он узнает об этом. Потоки это ему донесут. Так и вышло. Этой ночью Эрен почти не спал. Он видел Майка с залитым кровью лицом, и с этим самому Эрену, Микасе и Ханджи (потому что он, конечно, кричал, и Ханджи выпытала у него, что случилось, и сама побелела губами) пришлось провести ночь. Не просто ночь, а ночь в дороге. На сей раз им предстояло проехать дальше, вглубь занятых элдийцами территорий, потому что время не терпело. Командор выдвинулся им навстречу. Они должны были встретить в небольшом поселке в полутора днях пути от перешейка, и Эрен с Микасой и Ханджи прибыли в условленное место накануне, а Эрвина Смита, как и в прошлый раз, ещё не было, но об этом они вчера не тревожились, Эрен знал: Эрвин ещё в пути, его задержало марлийское наступление, но он всё равно приедет. Потому что самое важное сейчас: встретиться с секретным оружием (как Эрен сам себя называл, не озвучивая, впрочем, другим, потому что звучало бы очень детски и, наверное, глупо, хотя и справедливо по сути). Командор на самом деле очень спешил, Эрен чувствовал это, практически видел, но жизнь, как это бывает, сдает на руки совсем не те карты, какие нужны игрокам для выигрышной комбинации. — Он жив, — сказал Эрен утром, остановившись у стола в этом временном их пристанище. — Но он ранен. — Майк? — сощурилась Микаса. Об этом она не переставала думать со вчерашней ночи и от этого сама почти не спала. — Командор Эрвин, — ответил Эрен и пол ушел у него из-под ног. Весь день он настаивал, что Эрвин жив, но с ним случилось… Случилось… Он кривился и жмурился, пытаясь увидеть, но видел только то, что происходит не в прошлом (как иногда ему удавалось), а именно в настоящем. Грохот колес, крики, шум, боль. Опаляющая рвущая боль охватила правую руку до самого плеча, и Эрену приходилось отступать, чтобы не выключиться от этой боли. Он так извел себя за день, что вот уснул на закате. И это вдруг помогло, чувствовал он себя вполне хорошо. Когда Ханджи вернулась в дом, Микаса поднялась ей навстречу: — Эрен говорит, что командор в каком-то госпитале. — Я это вижу, — подтвердил Эрен. — Ему отняли руку, но он живой. Ханджи, которая последние два часа пыталась как угодно связаться с передовой и с теми, кто мог бы сказать, где и как найти Эрвина, но выяснила только, что на передовой ад и неразбериха, и марлийцы наступают по всем фронтам, а скоординировать их некому, потому что Эрвин пропал, а Майк… Ей сказали, что нет надежды. Ханджи ответила, что это вранье. — Что же, — сказала она теперь, отняв руку ото лба. — Эрен, я знаю, ты не практиковался в этом, но ты сможешь найти его, найти Эрвина? Здесь, в нашем мире. — Да, — ответил тот, не задумываясь, — смогу. Ханджи кивнула и коротко пересказала, что сумела узнать. — И ещё. Диверсанты заложили динамит под железнодорожную насыпь. Санитарный поезд сошел с рельсов. Быть может, нанабин. — А-а-а, — сказал Эрен и лицо его прояснилось. — Вот что это был за грохот и шум.