Сквозь узкое горлышко песочных часов

Говорят, если солдату от войны может дать передышку ранение, то медика освободит одна только смерть. Это врачи и сестры так шутят. У медиков юмор, в основном, черный, такая работа, а у военных медиков — и того хлеще. Нанаба слышала эту шутку не раз, один из санитаров, служивших на их поезде, любил её повторять, но только теперь узнала, как много в этой шутке от правды. — Брить! — отрезал грубый голос над головой, и Нанаба отлично, хоть и сквозь матовую пелену, чувствовала, как ей сперва бреют половину башки, а потом, так щедро растерев спиртом, что она почти опьянела и всерьез забоялась, как бы не опьянел хирург, зашивают рану. Нитку отрезали, голову забинтовали, пощелкали перед глазами пальцами. — Сестра? — Да. Нанаба Бенар. — На вот, Нанаба, хлебни. Рана плевая, три шовчика наложил, пощиплет и перестанет. Поднимайся, родная, нам не хватает рук. Доктор Шульц (с которым Нанаба по-человечески познакомилась гораздо позже, и он сразу же заявил, что узнал её по форме ушной раковины) оказался человеком веселым и деятельным, и именно на этой, граничащей с похабщиной, веселостью, держалась работа разбитого между Парадизом и фронтом госпиталя. Нанаба поднялась, придерживая руками голову, но боли особой не почувствовала: как будто онемело полголовы. — В моем вагоне, — сказала она, — был раненный с показанием к ампутации правой руки. — Ой, святые богини элдийские, — ответил ей доктор Шульц, — там хер разберешь теперь, у кого изначально какие показания были, всем новых прибавилось. Нанаба прислонилось здоровым виском к стенке. Её не спрашивали, может ли она встать, может ли позаботиться о ком-то, кроме себя. Должна. Так что ей дали кружку воды и пятнадцать минут времени. И к операционной подходи, пожалуйста, это на втором этаже в конце коридора, не заблудишься. Сестрички там просто с ног валятся, а молоденькая ваша сказала, ты из операционных. Значит, Петра жива? Когда Нанаба захлопнула дверь вагона, тряска и грохот накрыли её с головой, точно самые небеса рухнули в разверзнувшуюся землю и поменялись с нею местами. Нанаба успела схватиться за что-то (понять, за что, уже не хватило времени), и её перевернуло поэтому не так сильно, как должно было и, падая, она не так сильно ударилась головой. Обморок длился не настолько долго, как мог, и она, в общем, слышала, как подъезжает подмога, как из рухнувших плашмя на траву вагонов достают выживших и думала только об одном: если провидение устроило так, что Нанаба перед самой войной нашла того самого легендарного избранного, оно не может оказаться настолько слепым, чтобы убить теперь Эрвина Смита, который, определенно, тоже часть этой мозаики. Тоже обязательный элемент механизма, который требуется запустить, чтобы Парадиз, наконец, стал свободным. Если Эрвин сейчас умрет, то кто, черт возьми, скажет, что избранный должен делать? Кто направит этого ребенка? «Он не ребенок». «Заткнись!», — крикнула Нанаба голосу в своей затуманенной голове. Он ребенок. Он особенный, но просто шестнадцатилетний мальчик, который ничего не сумеет решить сам, уж во всяком случае, не судьбу Элдии. Но Эрвин Смит был жив и даже прооперирован. Нанаба лично подавала инструменты к столу, где он лежал, голый и накрытый простыней до пояса, потому что все повреждения (вот же повезло мужику!) были выше. Измочаленная, изжеванная осколками рука и рана, нанесенная деревянным обломком вагонного ставня, на груди, длинная, зато не глубокая. Доктору Шульцу Нанаба сказала, что человек этот был в офицерской форме, наверное, какой-то не последней важности командир. Доктор Шульц пожал плечами: «у нас тут неважных нет, а на больничной рубахе нашивок не носят», но согласился положить Эрвина (нет, сказала Нанаба, имени не знаю, он был без сознания) в первую палату за ширму. Там Нанаба могла сама за ним ухаживать, чему и уделила почти сутки. На исходе этих первых суток она, завернув обрезки бинтов в измаранную простыню, вышла в больничный коридор. Швы, конечно, ещё болели, но слишком много забот отвлекало Нанабу и чересчур много мыслей теснилось в её голове, чтобы она могла обращать на это внимание. Эрвин уже приходил в себя и первым делом спросил, где он. Услышав ответ, поморщился. — В чем дело? — спросила Нанаба. — Место нашей с Эреном встречи не так далеко отсюда. Боюсь, тебе придется меня туда отвезти. Медсестра Нанаба ответила быстрее, чем Нанаба-элдийка: — Исключено! Ты пока и на ноги не поднимешься. И было, конечно, правдой. Пока, под морфием, Эрвину казалось, что он может встать и пойти пешком как угодно далеко. Какая-то часть его разума, по-видимому, не окончательно помутилась от опиатов, потому он и не пытался встать сам, а попросил его отвезти, но оценить своё реальное состояние, очевидно, не мог, и Нанабе пришлось сделать это за него. — Минимум неделя. Тебе руку отрезали, ты это понимаешь? — Ерунда, — ответил Эрвин. — Рука — малая плата. — Да не о ценниках твоих речь! Тебе нужен покой, морфий и стерильные повязки. Я… могу найти его сама и привезти сюда. Эрвин ответил, что это неплохая идея, неважно, где они встретятся, важен сам факт встречи. Он почти мгновенно уснул, а Нанаба ушла обходить других пациентов с мыслью, что предложить-то она могла что угодно, а как выполнить? В этом госпитале, как и в любом другом в эту войну, не хватало сестринских рук, и хотя Нанаба по сути не служит именно в этом и доктор Шульц не её начальник, она нужна здесь сейчас. С другой стороны — имеет ли это хоть какой-нибудь вес, когда на другой чаше лежит, пожалуй, исход войны и судьба всей Элдии. Не нужно себя обманывать, от встречи Эрвина Смита и Эрена Йегера зависит всё. Эрен — тайная сила Элдии, Эрвин — её разум. Имеет ли смысл, сколько уколов Нанаба поставит, сколько простыней перестелет и сколько скальпелей в операционной подаст, если эти солдаты вернутся на фронт и погибнут там, потому что хватит делать вид, будто трудности временные: силы неравны, элдийские войска отступают. А она даже не знает, что с Майком и означает ли что-нибудь её страшный сон. Если Нанаба останется здесь, выполнять ту работу, ради которой ввязалась в эту войну, она навредит больше, чем принесет пользы. Она должна это сделать. Раздобыть лошадь — да, так, наверное, будет быстрей — и отправиться в тот поселок. Когда Нанаба вернулась в палату Эрвина в очередной раз, он спал. Она поправила ширму (санитар вымыл пол, сдвинул её, и на обозрение остальных раненных из-под одеяла торчала эрвинова нога), поправила одеяло и подумала, что раз так, раз он не проснулся и не потребовал, чтобы Нанаба отправилась в дорогу немедленно, то и она позволит себе передышку. До утра. Хотя вряд ли ей дадут нормально поспать, но, может, хоть часика три. С этими мыслями она и сгребла со стоявшего у двери стула грязную простыню и забытые второй палатной сестрой бинты, и вышла. Бесшумно, чтобы не потревожить пациентов, прикрыла двери. — Вот она, — раздалось за спиной, и когда Нанаба обернулась, она уже вспомнила этот голос, и внутри поднялась горячая и вязкая, как мед, волна нахлынувшей нежности. В двух метрах от палатных дверей, около лестницы стоял мальчик Эрен. Нанаба никогда всерьез не задумывалась о детях. У неё были мужчины и даже серьезные романы, но никогда не случалось мужа, а профессиональная подкованность в вопросах женского здоровья и половой жизни вообще счастливо позволила избежать беременностей. Нет, конечно же, иногда, когда очередная подруга или сослуживица вдруг возникала посреди улицы с отпрыском на руках (а второй нередко цеплялся за материнскую юбку), и Нанаба даже с трудом узнавала её, она потом думала: а я-то решусь на это когда-нибудь? Но условий не было, горячего желания не было, да и страха куда-то не успеть, строго говоря, тоже, а когда ей встретился Майк, совсем уж смешно было задумываться о потомстве. Нанаба до сих пор с ужасом вспоминала дни осенней задержки, когда в самом деле успела решить, что это оно, то, чего она так боялась с самых своих семнадцати лет. Но теперь, увидев этого мальчика, сердце её зашлось, и Нанаба, выронив простыню, протянула руки, и Эрен, не медля, шагнул к ней, преодолел разделяющие их метры, и сам заключил Нанабу в объятия. — Я знал, что ты здесь. Почувствовал. — Здравствуй, — вдруг подступили слезы, и Нанаба, сердясь на себя, их сморгнула. — Здравствуй, милый. А я сама собиралась тебя искать. Она отстранилась, зачесала руками его отросшие волосы, заглянула в глаза. Глаза у него поменялись, подумала Нанаба, потемнели. Эрен тоже тронул пальцами её обмотанные бинтами виски, когда он коснулся правого, Нанаба поморщилась и вспомнила, что надо бы попросить кого-то из сестер сделать ей перевязку. — Это тогда, — спросил Эрен, — при крушении поезда? — Да, но я почти не пострадала. Вот наш командор… — У него что-то с рукой, я знаю. — Уже ничего. Отрезали. Сама улыбнулась своей несмешной шутке. Эрен криво приподнял уголок рта. — Но он будет в порядке? — Обязательно! Он больше переживает, что опаздывает на встречу с тобой. Нанаба обняла его снова, поглядела поверх его плеча. Ханджи, худая, с глубокими трещинами морщин, протянувшимися от носа до рта, вся измученная и непохожая сама на себя, подняла руку и медленно пошевелила пальцами. — Давно не виделись. Вот Микаса почти не изменилась. Нанаба привела их в выделенный ей в подвале угол с койкой, и там Микаса сидела, сложив на коленях руки, и загородив собой Эрена, который неосмотрительно сел возле стенки. Микасу Нанаба к Эрвину не повела, хватило двоих внезапных посетителей. Эрвин всё ещё спал, но мгновенно проснулся, едва только Эрен тронул его неукрытое плечо. Моргнул, медленно перевел взгляд на Ханджи, на Нанабу, снова на Эрена и сказал: — Вот как удачно, ты уже здесь. Нельзя терять времени. Он явно переоценивал свои силы, первая же попытка подняться закончилась полным провалом, и он свалился на подушку со стоном. Нанаба проверила, не размотались ли бинты на культе, сквозь верхний уже проступила сукровица. — Не сейчас, — объяснила она, — морфий будет действовать ещё часа два. — Хорошо, — пришлось согласиться Эрвину, речь его была не вполне внятной, взгляд блуждал. — Придите за мной. Нам нужно место. Тихое. Не здесь. — Это, — спросила теперь Ханджи, — подходящее место? Она пристроилась на табуретке в самом углу, потому что на кровати было уже не втиснуться, рядом с Микасой села сама Нанаба. — Исключено, между сменами здесь отдыхают сестры, ночью все койки будут заняты. Да и всё здание забито персоналом и раненными, это, кажется, бывшая школа, быть может, здесь и есть укромные уголки, но Нанаба, сама пробывшая здесь меньше двух суток, о них, конечно, не знала. — Есть сад, — сказала Микаса, и все, как по команде, к ней обернулись. — Позади госпиталя, мы проходили через него. Сад наверняка никто не займет ночью. — Вряд ли это подходящее место для больного со свежеампутированной рукой, — возразила Нанаба. — А это уже не имеет никакого значения, — строго ответила Ханджи, в сумраке единственный глаз её будто бы провалился в череп, и казалось, что на бледном лице зияют две пустые глазницы. — Важно только успеем мы или нет. Марли начали полномасштабное наступление. Перед нанабиными глазами четко, как наяву, встал Майк с окровавленной головой. Что же, разве не решила она, что всем заботам отдает предпочтение в пользу заботы о судьбе Элдии? Им повезло, хотя Нанаба уже буквально во всем готова была увидеть чуткую руку элдийского провидения, и в саду, вполне целая и даже относительно чистая стояла беседка. Каменная, с деревянными скамейками по периметру и каменным же столиком в центре. Не произведение архитектурного искусства, но для школьного сада вполне милая. Каждый шаг доставался Эрвину через боль. Нанаба, повидавшая таких раненных, знала это наверняка, но Эрвин не подавал виду, только инстинктивно придерживал пустой рукав куртки, словно хотел уберечь уже несуществующую правую руку. В беседке он тяжело повалился на скамью, и Ханджи тут же подперла его, испугавшись, что он завалится набок, но Эрвин выпрямился, посмотрел на неё снизу вверх — ласково, как смотрят на самых близких, — и сказал: — Всё в порядке, Ханджи. Чуть позже мы сможем вдоволь насочувствоваться друг другу. В истории каждого человека и каждого государства есть День. Особый день, после которого всё стало не так, как до. И сколько оставалось Нанабе ещё прожить, ни единого часа не забывала она события этой Ночи. Удивительной ночи. Знаковой для Элдии. Луна в небе горела белым, как натертая серебряная монета, но иссиня-черные тучи то и дело налетали и словно бы поглощали её, а она сжигала их изнутри и проступала через тьму снова. И снова. — Эрен, — Эрвин протянул руку, и Эрен, сев рядом, вплотную к нему, так, что смялась одежда на их плечах, вложил в его руку свою. — Нам хватило бы и солдат на передовой и в Либерио, но вряд ли мы сможем отделить их от остальных элдийцев, верно я понимаю? Эрен опустил голову, будто бы провинился в том, что ещё не умеет этого, его густые, совсем темные в свете луны волосы, свесились на лицо. — Я не тренировался для этого, я не знал, что нужно. Виноват. — Ничего, — Эрвин говорил ласково, как с малышом, который испугался грозы. — Тогда поучаствуют все элдийцы. Так, возможно, и должно быть. Да, я думаю, это хорошо. Ханджи села по другую сторону от Эрвина, там, где скамейки сходились углами, и крепко держала за предплечье Микасу. Эрен настаивал, чтобы она осталась в госпитале, Микаса, конечно, не согласилась. Разве она могла бы — остаться, когда ему предстоит такое. Нанаба, севшая по левую руку от Эрена, и сама не слишком хорошо представляла, что они хотят сделать, и только здесь, когда луна в очередной раз пробилась из-за черной пелены и осветила беседку, начала смутно понимать их намерения. Эрен, говоря образно, — душа Элдии. Он способен коснуться каждого и заговорить с каждым, как Нанаба тогда, совершенно случайно, увидела Эрвина Смита. Но её просто нес поток, она не контролировала эту силу (сила, если быть точной, контролировала её), но Эрен может, потому что это его сила. Потому что элдийское провидение, чем бы оно ни было и каким бы нереальным и фантастическим не казалось, избрало его. — Что я должен сделать? — спросил Эрен, резко подняв голову, челка, взметнувшись, обнажила его высокий и гладкий лоб. — Просто соедини меня с ними, позволь мне увидеть, что видишь ты, дай мне заговорить с ними, как ты можешь это делать. Ты сможешь? — Нет, — Микаса подалась вперед, и Ханджи едва её удержала. — Я смогу, — сказал Эрен, холодно на неё посмотрев. — Он же не выдержит, как вы не понимаете! Нанаба не знала, должна ли она вмешаться. Есть ли у неё право вмешиваться? И готова ли она взвалить на себя такую ответственность? — Так значит, нам нужно остановиться? — спросил Эрвин. Ханджи потянула Микасу назад. Та поддалась, тяжело опустилась на скамейку, но спина её всё ещё звенела от напряжения, и глаза смотрели прямо и с мрачным укором: ты убиваешь его, говорил этот взгляд. Ты убиваешь его, и думаешь, что никто не вправе тебе мешать? И она ведь права, подумала Нанаба, сцепляя пальцы. И Эрвин по-своему прав. Всё случилось мгновенно. Не было вспышки, не было шума, даже головной боли не было, или хотя бы смутного ощущения, что кто-то проник в сознание. Пространство раздвинулось, как влажные шторы, время загустело, иссохло, рассыпалось на песчинки и заструилось через узкое горлышко песочных часов. Нанаба не испугалась. Вернее, непременно испугалась бы, если бы оказалась одна, но она была не одна: все, абсолютно все были в этом пространстве, одновременно влажно-тягучем и зыбком, словно под ногами бескрайнее песчаное море без дна. Сплошной песок до самых краев вселенной. Она огляделась, одновременно в беседке пригоспитального сада и там, в том удивительном месте, где, однако, ощущала себя так спокойно и хорошо, словно это и был её дом, вымечтанный за эту бесконечную и страшную военную зиму. Она увидела раненных, которых везла в вагоне санитарного поезда, и которые лежали теперь в госпитальной палате в каких-то двухстах метрах отсюда. Увидела своего брата в шинели с разорванным по шву рукавом: он лежал в окопе, а над его головой простиралось звездное небо, раз за разом озаряемое огненнохвостыми кометами артиллерийских снарядов. Она увидела Вика Гнедича, склонившегося над носилками, и девушку, которая лежала на них и смотрела распахнутыми глазами в замедлившееся пространство, изумляясь, куда пропала страшная боль, терзавшая её искалеченную руку. И она увидела Майка. Майк стоял, привалившись к остаткам стены. В каком-то разрушенном городе, на разрушенной улице. Грязный и окровавленный, жуткий, как демон. Слипшиеся от крови волосы присохли ко лбу, напитанный потом и кровью воротник стоял колом и упирался ему под горло. Нанаба увидела его, а Майк увидел её. Она знала! Они смотрели друг на друга впервые с того зимнего дня, когда ветер гнал снежную крупу по черной земле, и у них были считанные секунды, чтобы сказать друг другу… Нанаба увидела всех. Всех элдийцев, какие живут на свете. Мирные граждане Парадиза, военные на захваченных элдийской армией материковых землях, жители Либерио, который из города проклятых недолюдей превратился в неприступный форт. И все они подняли головы и открыли глаза, и услышали, потому что все они, как Нанаба, ощутили, — и каждый знал, что это ему не чудится, потому что всегда подозревал это внутри себя, — почувствовали себя частью целого. Частью единого существа, настолько могущественного, что нет и не было на земле силы, способной противостоять ей. «Они боялись не зря», — мелькнуло в мыслях, и все услышали это, и согласились. «Меня зовут Эрвин Смит, — заговорил Эрвин, но голоса его Нанаба не слышала, хотя сидела от него в полуметре. В их особом пространстве не требовались ни взгляды, ни голоса. — И я держу за руку Эрена Йегера, который соединяет нас. Я горжусь нашим единством, и знаю, что все вы гордитесь. Но сейчас я хочу услышать своих воинов. Воины Элдии, слышите вы меня?» Майк, там, у выщербленной пулями стены, и здесь, в тягучих песках, протекающих через стеклянное горлышко, вскинул голову, и согласно ему вскинули головы тысячи элдийских солдат. Всех тех, кто пересек перешеек, соединяющий полуостров и материк, и дошел почти до самого Либерио. «Я чувствую то же, что вы, я вижу то же, что вы, и наша общая сила позволит нам наконец-то окончить эту войну. Окончить победой. Мои храбрые воины, мои древние легионеры, я горжусь, что вы не страшитесь смерти. Вы знаете, что смерть — малая плата за свободу наших детей». Нет, закричала Нанаба мысленно, у нас, черт побери, нет никаких детей! Когда бы мы их успели?.. Есть, накатила следующая мысль. Дети Парадиза, дети Либерио. Дети в шахтах и на полях, дети, сжимающие оружие в ещё неокрепших пальцах. Разве не ради их будущего мы ввязались в это проклятое предприятие? Да и самим бы пожить, в самом-то деле, по-человечески. Нанаба нащупала руку Эрена, она была мокрая и дрожала так сильно, что и Нанаба невольно вздрогнула. Эрен не опускал веки, даже изредка не моргал. Его огромные распахнутые глаза смотрели невидяще в белую стену беседки, а из уголков, накапливаясь, набираясь раз за разом, стекали вязкие ручейки. Слезы? Нанаба обманула себя всего на секунду. Не слезы. Кровь. И рука мокрой была не от пота. Микаса наклонилась так сильно, что почти легла грудью себе на колени. Она низко и непрерывно выла, как воет попавшее в капкан животное. Выла, но не двигалась с места, только раскачивалась, словно бы не могла решиться на последний рывок. Нанаба разомкнула губы. Она хотела сказать: «Эрвин, он умирает, Эрвин, боже, он правда не выдержит». Но промолчала. Эрвин вел своих воинов, вел отряды, направлял орудия, и на передовую, как через треснувшую по центру плотину, накатывала неостановимая волна решающего элдийского наступления. Солдаты не знали усталости, солдаты не знали боли и не ведали страха. Вся их боль и весь страх уходили в песок и утекали на другой край вселенной. Рука Эрена дрожала так сильно, что Нанаба едва могла её удержать. Лицо Эрвина, спокойное и блестящее от пота, белело сквозь густой сумрак. — Эрвин, поторопись! Это крикнула Ханджи, и Микаса, услышав, вскрикнула тоже. Её боль не уходила от неё, не растворялась в песке, и Нанаба, прислушавшись к себе поняла, что и её страх за Майка никуда не девается: вот он, здесь, как всегда, в самой середине сердца. Эту боль нельзя разделить с другими. Это не то, что можно отсечь от себя. Эрвин раздавал последние указания и напутственные слова. Координировал командиров, и Нанаба видела, как Майк, пересек улицу и остановился, прислушиваясь. Повернул голову и опять посмотрел на неё. «Я тебя жду, — сказала ему Нанаба. — Уж вернись как-нибудь» Но Майк не ответил, только посмотрел на неё тепло, а сказал: «Эрен? Ты слышишь? Не отвечай, сынок, я знаю, что тебе тяжело. Я очень горжусь тобой. И очень тебя люблю. Ты самый храбрый из моих мальчиков». Эрена выгнуло дугой, почти ломая позвоночник напополам, он засучил ногами. Голова моталась из стороны в сторону, как в сумасшедшем танце, или хуже, в припадке. Эрвин повысил голос и уже почти кричал, указывая, что именно и как быстро следует сделать, какие лазейки использовать. «Сейчас мы для них всё равно, что свистящие пули, помните это. И знайте, там, в глубине своих марлийский душ, они до смерти нас боятся и боялись всегда. Докажите им, что они действительно правы». Раздался скрежет, такой страшный, что хотелось зажать уши. Это Эрен крепко, до сломанных зубов, стиснул челюсти. Между сжатых губ полилась река черной крови, глаза из зеленых стали черными, сосуды лопнули все до единого, и склеры тоже залило кровью. Нанаба смутно чувствовала, что левая штанина её брюк пропитана кровью насквозь. Если сейчас, подумала она отчаянно, если он остановится прямо сейчас, он выживет? Но Эрен и не думал останавливаться. Он не отнял своей правой руки. Даже не попытался сделать этого. Он просто обмяк, как тряпичная игрушка, и повалился Нанабе на плечо. Горячий и мокрый. Она сдвинулась и уложила его к себе на колени. Дрожащими пальцами искала артерию на скользкой шее. Искала, кажется, вечность. И ещё через вечность сказала: — Он умер. Эрвин Смит, командор, предводитель и главный зачинщик освободительной войны без сознания повалился на подхватившую его Ханджи. Бинты на остатках его правой руки напитались кровью, кровь просочилась через рукав рубашки и стекала из курточного рукава на одежду Ханджи. Та смотрела на Эрена во все глаза, у неё дрожали губы, дрожало всё лицо, и дрожащим же голосом она попросила: — Проверь… проверь ещё раз. Нанаба тщательно вытерла руку о рукав своей рубашки, после о воротник, так, чтобы наверняка, и снова приложила руку Эрену к шее. — Он умер, — повторила она. А Микаса сказала: — Зато жива Элдия. Это были единственные её слова вплоть до того дня, когда она встретилась с Армином, а случилось это через неделю или даже побольше того. Эрвин Смит пролежал без сознания больше недели и, очнувшись, первым делом спросил: — Мы выиграли? Нанаба, как раз принесшая кувшин к его постели (Ханджи распорядилась сказать главному врачу, кто этот его пациент, и об этом, конечно же, мгновенно узнали все, а самому командору выделили, несмотря на ужасную тесноту, отдельные апартаменты), поставила этот самый кувшин и села, нарушая инструкции по санитарии, на край койки. — Мы выиграли? — сухим ртом настоял на вопросе Эрвин. — Ещё пять дней назад, — ответила Нанаба. — Целых пять дней. Так что хватит разлеживаться. Правительство Марли отвело остатки своей армии за Либерио и требует переговоров.