Сквозь узкое горлышко песочных часов

Они не могли встретиться, но зато теперь могли переписываться, и Нанаба безжалостно отбирала минуты у сна, чтобы написать на серой почтовой бумаге: «Прошел ещё день. Сегодня делали перестановку, вынесли койки, в помещении теперь перевязочная. Все равно слишком тесно для палаты и сторона не солнечная. Как ты там? Скучаю, Нанаба». Майк сначала писал, что готовят эвакуацию либерийских элдийцев, потом, как эвакуируются группами, и в несколько месяцев, пожалуй, всё будет кончено, и тогда войска начнут отступление. Согласно договоренностям, элдийцы не берут себе ничего, кроме Парадиза и небольшой территории за перешейком — буферной зоны. Если элдийцы и оставили бы себе все земли, через которые прошли, чтобы соединиться с Либерио, это привело бы к экономическому краху, но Эрвин более чем прозрачно намекал на переговорах, что, во-первых, возвращение материковых земель — добрая элдийская воля, а во-вторых, какими они возвратятся к Марли, очень зависит от выполнения марлийцами элдийских условий. А именно: дождаться, когда Либерио будет полностью эвакуирован (не только люди, но и полное их имущество, и будьте благодарны, что не требуем компенсаций, потому что дома, к примеру, не увезешь), и не препятствовать спокойному и неспешному отходу элдийских войск. Любая попытка атаки Марли будет означать аннулирование всех договоренностей и стремительное наступление элдийских войск, и думайте сами, как далеко они сумеют зайти. Вы видели, что мы можем. Что главный инструмент, мотор сокрушительный элдийской машины, сожжен, а пепел его развеян над зеленой весенней степью, было известно пятерым, включая Эрвина, и все они, конечно, молчали. Нанаба с Майком не поднимали эту тему в переписке, опасаясь, что письмо попадет не в те руки, и кто знает, чем это кончится. И меньшие мелочи поворачивали ход истории, а им это сейчас было совсем ни к чему. Всё шло, как надо. Как было задумало. Задуманы ли были смерти детей? Нанаба иногда задавала себе этот вопрос, и сама же себе отвечала: да, мы шли на это сознательно. Эрен Крюгер, так давно, словно бы в другой жизни, сказал ей о мальчике Эрене: «он не ребенок», и намного-намного позже Нанаба, наконец-то, додумалась, что же это всё-таки означало. Он не ребенок, он избранный самой Элдией, и неважно, на кого указывает её перст, на ребенка, на старика, на слабого или на сильного, это теряет значение, важно лишь то, что он должен сделать для всех, для общего блага, как он послужит для того единого организма, коим все они, оказывается, являются. Но он всё равно был ребенком, думала Нанаба, просыпаясь от слез. Ему было шестнадцать, у него были темные волосы, зеленые глаза и буйный норов. И он был храбрым. Даже, может быть, слишком. Но вот что Нанаба думала: если предыдущий, тот, которого Эрвин Смит называл Филином, сумел заговорить с ней из глубин небытия, то, может быть, и бесконечно храбрый ребенок Эрен ушел туда, в неизведанные пески тайного элдийского мира. В песчаное море без дна. Он жив, просто на другом краю этого бескрайнего моря. И однажды они встретятся, потому что, сомнений нет, все элдийцы туда уходят. То, что устроили Эрен с Эрвином, конечно, произвело фурор. Это почти не обсуждали, все чувствовали одно и одинаково понимали произошедшее, но возбуждение от открывшейся тайной силы их общности, бурлило и придавало энергии. Несмотря на пережитое, сама Нанаба ещё много дней не чувствовала усталости и почти не нуждалась в сне. Раненные, даже самые тяжелые, семимильными шагами шли на поправку, а раненные легко в то же утро отбыли обратно на фронт, который, впрочем, сместился далеко-далеко вперед. А Либерио взяли к вечеру того же дня. Тогда-то Майк и написал ей впервые. Сама Нанаба через день после того, как Эрвин пришел в себя и оправился с Ханджи в Либерио (Микаса следовала за ними, как черная тень с белым лицом, но удивительно ясными глазами), присоединилась к Виктору Гнедичу, своему непосредственному начальнику, и они, оставшись без своего поезда, кочевали от госпиталя к госпиталю, туда, где острее всего не хватало рук, и наконец, когда раненных почти всех увезли на Парадиз, вернулись и сами в госпиталь неподалеку от перешейка, и обустраивали его. К тому времени наступила уже середина лета, и хотя на севере Парадиза оно чувствовалось совсем не так, как на юге, однако на севере не было моря, с которого ветром несло бы брызги и свежесть. Стояла такая жара, что окна во всех помещениях кроме операционной оставались распахнутыми даже на ночь. Правила предписывали медикам носить длинные рукава, но сам Вик, зная, как мучаются сестры в палатах и перевязочных, разрешил носить под передниками майки. «Только приличные! Не волнуйте больных!». Он был в курсе, что Нанаба в самом конце отделилась от него не из прихоти, а ради помощи командору, и хотя полной правды, конечно, не знал, зла на неё не держал. Кончилось-то всё хорошо. Насколько это было возможно... Не прошло и недели, как приехала его семья, жена с дочкой. Нанаба знала, что в первую войну девочка была совсем крохой, и Вик страшно переживал, что пропускает и её первые шаги, и её первое слово, а теперь малышке было уже почти десять, и уже бросались в глаза её общие с отцом скулы, нос и линия нижней челюсти. «Очень красивая вырастет», — сказала Вику Нанаба, и тот закивал, а слов не мог вымолвить, так волновался, Нанаба и не видела его таким никогда. Вик поселил семью тут же, с собой, и буквально каждый новоприбывший отмечал: какой у вас добрый доктор. Все сестры радостно соглашались, раньше-то с ним одна Нанаба (и Рене, Рене, господи) могла сработаться, а теперь практически все. Письма от Майка приходили регулярно, то есть, довольно часто. Каждые четыре-пять дней. И читая эти исписанные аккуратным и разборчивым почерком листы, Нанаба с удивление поняла, что вот сейчас-то они и знакомятся по-настоящему. Чувство сердца — это одно, а признание ума — другое. Майк нравился ей всё больше и больше: как он рассказывает о себе и своих ребятах, что подмечает в повседневности, как описывает открывающиеся с либерийского холма пейзажи (о, Майк оказался романтиком, во всяком случае, куда большим романтиком, чем сама Нанаба, и ей даже было неловко, что в её письмах всё так по делу, хотя из окон палат, например, открывается удивительный вид на горы!). Он написал о Саше, и в каждом слове, в наклоне каждой буквы чувствовалась скорбь не только по Саше, но и по Эрену тоже, хотя даже самого его имени ни разу не было упомянуто. Нанаба это почувствовала. Майк не воспитатель и не умелец обращаться с детьми. Брошенный в гущу детско-подростковых переживаний и трудностей, больше командир, чем отец, заменил, однако, родителя даже тем, у кого родители ещё были. Вряд ли к моменту своего подвига Эрен был ближе с Гришей, чем с Майком, и вряд ли Саша, много лет не видевшая родного отца, была привязана к Майку меньше. И нужно вовсе не иметь сердца, чтобы решить, что все они для него — просто кадеты, просто будущие (а теперь уже настоящие) солдаты в борьбе за освобождение полуострова. «Я написал Сашиному отцу, — говорил Майк в третьем своем письме, — даже не знаю, ответит он или не ответит. Я бы, может, не смог. Насколько знаю, она одна была у него, жена-то давно умерла, вот Сашка — считай вся семья. Он хотел для неё лучшего. Тут один парень, Николо (он сказал, что тебя знает, я уже и не удивляюсь) попросил адрес их деревни — я дал. Они с Сашей дружили, если это так можно назвать. Может, Жан с Конни поедут с ним, но это не сейчас, разумеется. Война, как таковая, ещё не закончена. Когда вернемся на Парадиз — тогда». Знал ли Гриша о судьбе Эрена? Нанаба была уверена, что знал, даже если никто не сообщил ему. Она как-то пыталась выяснить, где служит доктор Йегер, но то ли он уехал в Шиганшину, то ли на материк, все говорили разное, а Нанаба про себя думала: снова пропал, и опять никто не будет знать, где он. Непростой человек. Странный. Однако внес свою лепту в общее дело, помимо службы в госпитале хотя бы тем, что зачал спасителя Элдии. Так или иначе, даже полностью признавая приоритет предназначения, вряд ли он мог не испытать глубинной не сравнимой ни с чем боли родителя, потерявшего своего ребенка. Он говорил о старшем сыне, может, найдет того. Даже если и в Марли, то что же, вряд ли Нанаба должна сообщать об этом: так мол и так, пропал Гриша Йегер, мутный тип, может, свалил через временно установленную границу. Однако она написала, не упоминая фамилии, Майку, дескать, как всегда не хватает врачей, пыталась найти одного знакомого, но как в воду канул, а Майк ответил: «забудь, откроем институты, выучим новых», хотя наверняка понял, о чем и о ком она. А медики, безотносительно всей этой истории, действительно были нужны. Нанабе уже пришло письмо из сестринской общины об открытии в столице сестринских курсов, куда требуются опытные преподавательницы, и если она сама откажется (хотя почему, условия будут хорошие, с проживанием, питанием и жалованьем), то, может быть, порекомендует кого-нибудь. Рене бы поехала, подумала Нанаба тогда. Перебрала выживших в памяти. Может быть, Марта? Марта опытней Нанабы и вообще девушка смелая. Пару недель назад, когда жара, казалось, достигла своего пика, но тогда-то ещё не знали, что температура будет нарастать и нарастать, Марта подошла к Нанабе во дворе госпиталя и сказала: — Не знаю, важно ли до сих пор, но Майк Закариас передавал тебе привет. — О, — сказала Нанаба, — ты его знаешь? Марта рассмеялась: — Это он так и сказал, мол, привет от Майка, — и, рассмеявшись, потащила тюки с бельем по тропинке к прачечной. Это потом уже, к вечеру, Нанаба её поймала и всё выспросила. А в следующем письме написала Майку: «передали мне твой привет». Майк поначалу постоянно писал, чтобы она приезжала. Ладно в саму войну действительно нужна была в стане медиков, но теперь-то неужто без её пары рук вся парадизская медицина рухнет? Если надо, писал, пришлет телеграммой специальный приказ, что медицинская сестра Нанаба Бенар срочно нужна в Либерио. Если его, командира Закариаса приказа мало — прикажет сам командор (а он прикажет, даже не сомневайся). Только приезжай. Пожалуйста. Если не считать той встречи зимой, скоро будет год, как не виделись. А я люблю тебя и скучаю. «И я скучаю, — отвечала Нанаба, — но пока нужна здесь». И Майк отвечал, что понимает. Честно. Просто увидеться бы. Ты не думай, я тут ни с кем. Я держу свои обещания. А ты, м? Нанаба писала, что он дурак. А сама смеялась. И хранила под матрасом стопочку его писем, перевязанную бинтом, как лентой. Сколько займет отступление из Либерио? Эвакуация ещё не завершена, хоть поезда приходят каждый день. И Эрвин останется там, пока не будут подписаны последние соглашения. Подписаны, конечно же, не только Эрвином Смитом, но и королевой Хисторией, которую спешно короновали в Стохессе три недели назад. Эрвин Смит прилетал самолетом союзников, вместе с главой клана Хизуру. Нанаба видела фотографии в газете, девочка Криста была на них очень строгая и старше на вид лет на пять. Общественность Парадиза приняла королеву радостно. Газеты наперебой писали, что у элдийского народа, наконец-то, собственная правительница, которая будет защищать интересы элдийцев. Элдийцев, у которых, наконец-то, есть своё собственное государство. Своя отвоеванная, выкупленная кровью земля. Ночью пошел дождь, прибил пыль, и утро встретило Нанабу забытой свежестью. Она обошла палаты, выполнила назначения, заглянула к привезенному накануне солдату, двадцатилетнему пареньку со сломанной ещё в начале весны рукой. Перелом был открытый, сложили в полевых условиях, как смогли, в госпитале, куда его доставили через день, было полно раненных куда тяжелее, так что неправильно сраставшийся перелом проморгали, а когда выяснилось, что пользоваться рукой почти невозможно, опять уже стало не до того, отступали. Так и промучился до середины лета, бедолага. Но теперь всё сделают правильно, сломают и сложат по новой. Нанаба, наверное, будет операционной сестрой, хотя она честно все недели здесь учила троих девчонок, включая Петру, и в условиях войны этого было бы достаточно, но здесь Вик пока не разрешал им полноценно работать в операционной, только смотреть и помогать в мелочах. К счастью, Нанаба не единственная опытная сестра в госпитале. Марта вот есть и другие. Блаженное чувство разделенной ответственности и труда. Впервые за долгие месяцы Нанабе удавалось выспаться, пусть не каждую ночь, но всё-таки. Вот, например, в эту, под шум дождя и в заполонившей комнату свежести, она выспалась замечательно. И помнила это, а иначе решила бы, что Армин приснился ей, как снился — и часто! — Эрен. Он стоял в коридоре у сестринского поста, одетый в новенькую, выглаженную форму с нашивками личной командорской службы, с вещмешком в руках и что-то говорил комкавшей край передника в пальцах Петре. Та как раз стояла к Нанабе лицом, но сначала скользнула взглядом, словно бы не увидела, а потом вздрогнула и указала рукой: — Да вот же она. Нанаба, к тебе приехали! Нанаба сорвалась было с места, но точно горячая рука удержала её за плечо: тише, тише. Армин — не все остальные дети. Он, наверное, в меньшей степени дитя Майка, и в куда большей — дитя Эрвина Смита. Они встретились около распахнутого в сад окна, и Нанаба, преодолев неловкость, всё-таки обняла его, и Армин не противился, тоже обнял её в ответ, пусть и коротко, но не смято. Он совершенно не вырос и не возмужал, не подстригся и не отрастил волосы, и Нанаба даже не сумела бы сказать в чем он изменился и изменился ли. Всё то же бледное и нежное лицо, ни следа щетинки, ещё и сбривать-то нечего. Всё тот же сосредоточенный и немного пугающий взгляд. Может быть, чуть более усталый и чуть более… пустой. Словно он видел что-то. И он наверняка видел. — Зачем ты здесь? — спросила Нанаба, всё ещё сомневаясь, что Армин здесь именно ради неё. — Тебя ищу, — всё-таки подтвердил Армин и протянул вещмешок. — Вот, это от Майка. Сказал найти тебя и отдать, и чтобы без этого не возвращался — это часть моего задания. — Хорошо, что только часть. Надеюсь, с остальным тоже проблем не возникло. — О, нет, приказ командора — сначала, просьба Майка — в завершение. Я уже уезжаю, вечером поезд. До железной дороги от госпиталя был час пути, если не размывало дорогу, но единственный дождь за месяц вряд ли мог натворить много бед. Вечерний поезд, увозивший продовольствие и солдат в Либерио отходил в семь часов, а утро едва-едва отряхнулось от шлейфа ночи. — У меня есть свободные полчаса, — сказала Нанаба. — Пойдем. Идем-идем, не могу же я тебя отпустить вот так. В комнате, вернее сказать, комнатушке, зато отдельной, было ещё довольно свежо с ночи, но Нанаба всё равно распахнула предусмотрительно закрытое (вдруг снова дождь) окно. Вдвоем мигом надышат. Она усадила Армина на кровать, достала из тумбочки эмалированную кастрюльку и кипятильник. Наконец-то электричество, первые недели они с Виком нарадоваться не могли, а потом как-то быстро привыкли. Утром свет почти нигде не горит, разве что в кладовых, так что можно спокойно кипятить воду. Пока грелась вода, Армин — очень светски, точно Нанаба пригласила его в гостиную, а не в крохотную комнатушку, где вдвоем и развернуться-то трудно, и чай им подаст прислуга — рассказывал, как ехал сюда, что видел, и что его удивило. Он уехал с Парадиза в прошлом ноябре и всё это время провел в Либерио и на передовой. Впечатления от путешествия остались неоднозначные, но Армин сказал, что верит: Элдия переживет тяжелые времена. Год, может быть, два, может быть, пять лет, но всё стабилизируется, теперь-то уж точно. Нанаба кивала и выкладывала свертки из врученного вещмешка на тумбочку. Ткань, нарядная, на блузку или даже на платье, перевязанная белой лентой коробка конфет — Нанаба сразу выставила их на стол, конфеты были шоколадные, в ореховой посыпке, на Парадизе сейчас таких, наверное, и не купишь. Нанаба зарылась рукой между маленькими свертками и нашла то, что изначально искала: письмо. Армин вежливо умолк, пока она пробегала строчки глазами и, словно догадываясь о содержании, отвел взгляд на окно. Отправленное не почтой, а с оказией письмо разительно отличалось от предыдущих смелостью. Нанаба не вчитывалась, но вырванные из контекста фразы защипали и закололи щеки, и Нанаба потерла их по очереди раскрытой ладонью. «…устаю. Прихожу, ложусь и не могу спать, думаю о тебе. Ложусь на спину — и вспоминаю шалаш на острове. Переворачиваюсь на живот — кажется, что мы снова в доме у моря, на моей кровати, твои ноги у меня на плечах, ты закусываешь губу, потом руку, а мне самому хочется кричать, так хорошо с тобой». «Твои письма хранят твой запах. Я никогда его не забывал, ты пахнешь по-особенному. Достаточно просто представить, просто подумать…» «…я опускаюсь, провожу языком по твоему животу» «…ты уже влажная, и я слизываю запах вместе со вкусом и, клянусь, уже в эту минуту мне так же хорошо, как когда я вхожу в тебя» Нанаба сложила письмо, сунула его обратно в конверт, а конверт не знала куда и деть, словно буквы просвечивали сквозь коричневую бумагу, и в итоге сунула его в карман. Армин обернулся, только когда Нанаба поставила перед ним чашку чая. — Он по тебе скучает, — сказал Армин и улыбнулся. — Я тоже, — сказала Нанаба, а потом спросила: — Как ты? И Армин сначала выдержал долгую паузу, а потом ответил: — Думаю, можно сказать, что я вернул свои ракушки. Даже с процентами. — А потом, уже безо всяких пауз: — Я знаю про Эрена. Микаса мне рассказала. — Как она? — Плохо. Она сейчас на Парадизе, в Стохессе. Семья, я имею в виду, клан Хизуру, предложила ей вернуться на родину матери. Я не знаю подробностей, обещал ли Эрвин возвратить Микасу семье после окончания войны, почти уверен, что даже если бы её не оставили около Эрена, ни Эрвин, ни Майк не допустили бы её на передовую. — И она уедет? — Не знаю. Сейчас она у Хистории. Я думаю, что неплохо бы ей было уехать, но решать, конечно же, ей самой. Вспомнилось: закат, валуны, шуршащий под ногами песок, «здесь встречаются красивые ракушки». — Боишься, она захочет остаться из-за тебя? Армин поставил чашку на стол. — Да. — Ты мог бы уехать с ней. Армин растянул уголки губ, и это не было похоже даже на тень улыбки. — Я ещё не говорил об этом с Эрвином. В самом деле, подумала Нанаба, разве может Элдия позволить себе утечку мозгов. Вряд ли его отпустят. Нанаба вспомнила глаза Микасы, какими они были, когда она уезжала с Ханджи и Эрвином, и понадеялась, что с тех пор она плакала, потому что тогда казалось, что все непролитые слезы застыли в ней камнем и тянут к земле. Может быть, они встретились в Либерио с Леви? Нанаба спросила об этом Армина, тот рассказал, что да, конечно же, встретились, но плакала она на груди у Майка, потому что Майк тоже плакал по Эрену. Все они чувствовали, что потеряли часть себя. И ты, подумала Нанаба, особенно. Вы были очень близки. Но о своей собственной боли Армин не сказал ни единого слова. Он порывался уезжать в ту же минуту, когда за Нанабой пришли, потому что подошло время операции. Нанаба уговаривала его остаться, отдохнуть, а может быть, погулять, здесь восхитительные пейзажи, а она потом проводит его, но подействовал только один аргумент: Нанаба не написала Майку ответное письмо, а как же Армин вернется без письма, в самом деле? Последующие два часа она прикидывала что и как написать Майку, чтобы он тоже залился краской от воротника до корней волос, и даже составила мысленно парочку очень удачных, как ей показалось фраз, как вдруг: — Зажим! Передавая хирургу зажим, вспомнила: чужая перевязочная, зима, письмо на блокнотном листе, банка тушенки, «Майк узнает, что видела тебя и ничего не дала — убьет», улыбка во всё лицо, через плечо винтовка. Вик уже зашивал рану, а Нанаба стояла, пронзенная раскаленным прутом и пригвожденная им к полу, застывшая в паническом ужасе. Этого не случится, убеждала она себя, возвращаясь дневным коридором в свою комнату. Тогда был разгар войны, прифронтовая зона, и Саша была на полной военной службе. Её судьба — следствие этого, а не письма, которое Нанаба вручила ей. Это не из-за её письма Майку, не бывает таких причин! И если она сейчас напишет письмо («я провожу языком по твоей гладкой головке, и капля твоего сока стекает мне на язык») и вручит его Армину — ничего с ним не станется! Потому что Армин поедет поездом через земли, всё ещё полностью подконтрольные элдийцам. У Армина особая нашивка на рукаве, и каждый в армии знает, что это символ отряда самого командора Смита. Никто и пальцем его не тронет, а поезда — самый безопасный транспорт. Если не сходят с рельсов. Нанаба остановилась около окна, сорвала косынку и провела рукой по мягкому ежику волос. За эти несколько месяцев волосы уже прилично отрасли, хотя на виске легко можно было разглядеть шрам. Ещё яркий, не побледневший, его было видно даже при электрическом освещении, а в свете дня и подавно. Если она отдаст письмо Армину, его не постигнет никакая беда. Когда Нанаба вошла в комнату, Армин, застегнутый на все пуговицы, поднялся, закинул на плечо свой узел и сказал: — Теперь мне и правда пора. — Погоди, — сказала Нанаба и жестом заставила его сесть обратно. — Я поеду с тобой. Заросшие дикой травой поля проносились мимо, когда Нанаба вышла на площадку вагона подышать свежим материковым воздухом. Всё-таки здесь было куда прохладнее, совсем другая погода, вон и трава не выгорела до сих пор, зеленая, сочная. Оставить бы всё вот это себе и пасти здесь стада коров и овец, ткать на экспорт овчинные одеяла (потому что на Парадизе не бывает таких морозов, чтобы пригодились самим). Но условия есть условия. Пообещали вернуть, значит, должны вернуть. Нанаба знала эту дорогу так хорошо, как некогда знала дорогу домой из школы. Из-за пригорка показалась короткая улица, отшиб со старой маслобойней. Сама деревня тянулась чуть дальше, вдоль речки, её стало видно, только когда поезд взобрался на холм. Будет ли она возвращаться обратно поездом или видит всё это в последний раз? Не то чтобы это очень её расстроило бы, и всё же, вдруг захочется однажды вернуться к местам боевой славы. — Там, где взорвали рельсы, — спросила Нанаба Армина, когда они уже тронулись, — восстановили пути? —А как же, — ответил Армин, оторвавшись от маленькой, в ладонь, книжицы. — Почти сразу положили новое полотно. Так что даже железную дорогу в целости возвращаем. Пока ведутся споры, разрушать ли её перед серой зоной, нужно ли нам железнодорожное сообщение с Марли, заведем ли мы торговые отношения. Я думаю, если сговоримся на хороших условиях, почему нет? Им нужен наш уголь и газ, покупать у других — выйдет дороже из-за транспортировки, а нам всё равно нужны будут покупатели. Кто-то, может быть, будет против, это наши враги и даже больше, многовековые угнетатели, но я считаю, что чувства отдельно, а средства, без которых новоиспеченному государству не обойтись — отдельно, и вовсе не лишние. Нанаба снова подумала, что Армин из всех детей Майка, пожалуй (хотя она не видела ещё ни Конни, ни Жана), изменился меньше всех. Он и был такой: серьезный и до пугающего умный. Виктор Гнедич, само собой, не обрадовался её отъезду, да ещё такому внезапному («Вик, я уезжаю через сорок минут, подпиши мне пропуск, пожалуйста»), но возмущаться не стал. Даже не из-за памяти о том случае, когда она самовольно от него отделилась, чтобы остаться с раненным Эрвином. Просто его, Вика, семья уже была с ним, и он прекрасно понял, что в Либерио Нанабу тянет не жажда помочь тамошнему медицинскому отряду. («После отступления мне предложили занять должность в столичном госпитале, — Вик подмахнул пропуск и протянул его, но сжимал кончиками пальцев, когда Нанаба взялась за другой краешек. — Так что что бы там ни было — не теряйся. Хотя ты у нас теперь приближенная к верхушке мадам, да?») Нанаба показала ему язык. Хотела было подойти вплотную, обнять, прижаться, да как-то неловко стало. В самом деле, не прощаются же по-настоящему. Кончилось время настоящих прощаний. Теперь, под грохот колес поезда, везущего её в Либерио, Нанаба действительно, всем сердцем верила в это. Настало время для встреч.