Сквозь узкое горлышко песочных часов

Автомобиль ждал у обочины перед домом. Водитель, крепкий парень по имени Райнер, который выполнял одновременно и обязанности телохранителя, вышел на тротуар размять ноги, похлопал по карманам, достал мятую пачку папирос и закурил. Проводил взглядом спешившую с горой свертков хорошенькую девушку в рабочем комбинезоне. Майк отошел от окна и поглядел на часы: пятнадцать минут до выхода. — Нанаба, — позвал он, расстегивая верхнюю пуговицу, день выдался жарковатым даже для поздней весны, — если не хотим опоздать, нам надо выдвинуться в четыре. Опаздывать на прием к королеве — не лучшее дело. Даже на прием камерный, в малой зале, что называется «для своих». Большой, масштабный прием будет позже, когда малыш подрастет, а пока королева Хистория — для Майка всё ещё большеглазая девочка, утирающая рукой нос — просто собирала близких по случаю рождения первенца. Прошел месяц, она, вроде бы, оправилась после довольно легких родов. — Я успеваю, — отозвалась Нанаба. Голос её приблизился, сделался громче, и она вышла из спальни, держа в руке блестящую сережку, одна уже покачивалась в её ухе. Нанаба остановилась перед большим, в полный рост зеркалом (изначально оно стояло в спальне, но ночами напрягало обоих, так что Майк перенес его в гостиную) и, немного помучившись, вдела и вторую. Майк шагнул назад, обогнул, не глядя, круглый столик для чаепития, чтобы поймать отразившуюся в зеркале картину. На Нанабе были сережки, это верно. Помимо сережек она успела надеть пояс, чулки и одну из тех комбинаций, сотканных скорее из воздуха, чем из ткани, которые она так любила надевать под летние платья. Она нечасто надевала платья. Майк, в свою очередь, трепетно любил эти дни. — Так мы не уложимся в пятнадцать минут, — предупредила Нанаба, когда подол комбинации пополз по её бедрам вверх, сминаясь и собираясь складками. Майк поднял уголок губ, и зеркало отразило его самодовольную ухмылку. Он наклонился и сказал жене в самое ушко: — Скажем, что нас задержало неотложное дело. Ещё до этого дня на столике стояла ваза с букетом полевых маков, но утром Нанаба переставила их на подоконник, и к счастью, иначе в квартире бы поубавилось ваз. Сувенирная фигурка из дерева стукнулась об пол, лежавшая на краешке книжка шлепнулась, чудом не раскрывшись и не смяв страницы. Скатерть задралась, и Майк сам выдернул её из-под нанабиных ягодиц. Ткань скатерти послушно выскользнула из-под ткани белья. Под свою повседневную одежду, а вернее сказать, сестринскую форму, Нанаба надевала простое хлопковое белье, какое носила и до их с Майком встречи: очень удобное. Когда они, проведя несколько лет в гарнизоне около перешейка, наконец-то перебрались в столицу, её интимный гардероб пополнился в том числе и вещами, о которых сама она говорила «не для повседневности». Майк не припоминал случая, чтобы дни, в которые всё это, включая чулки и комбинации на кружевных бретелях, оказывались на ней, обходились без секса. Даже если их ожидала сама королева. Никто не пострадает, если они немного припозднятся к банкету. А вот в мятой рубашке на прием являться негоже. Майк расстегнул запонки, бросил их на полочку у зеркала (одна стремительно покатилась, но удержалась на самом краю), пальцы Нанабы уже мелькали вдоль его живота и груди, расправляясь с пуговицами. Прием неофициальный, так что в кои-то веки можно вырядиться не в форму. По Нанабиным глазам он видел: его гражданские костюмы заводят её так же сильно, как его — её платья и чудесное шелковое белье. Он знал, гражданским безумно нравится военная форма. Им с Нанабой она, если честно, уже просто поперек горла. Ему — шинели и кители, ей — фартуки со звездой и белый халат. Они любили друг друга в форме, ладно, что уж тут, всё равно под ней были они сами, но ещё больше любили видеть друг друга в простой одежде, по которой никогда не скажешь, где они служат. А ещё больше — голыми. — Не дергай, — предупредила Нанаба, — их долго надевать. И Майк оставил пояс в покое, а шелк чулок приятно скользнул ему по плечам, когда Нанаба позволила просунуть ладони под её горячие бедра и сдвинуть гладкую ткань в сторону. Бретели сползли, из-под кружева лифа показались розовые соски, Майк поцеловал их по очереди. И шею, когда Нанаба запрокинула голову. И приоткрытые влажные губы. Она взяла его за затылок и уже не отпускала, пока он двигался в ней. — Ты помнишь? — шепнула она в конце. — Как я могу забыть? Они же решили. С войны прошло порядочно времени, мировое сообщество признало независимость Парадиза, ситуация около перешейка стабилизировалась настолько, что присутствие Майка («на всякий случай, — как сказал Эрвин, когда они пересекли перешеек, возвращаясь из Либерио, — мне так спокойнее жить») стало необязательным, и они с Нанабой смогли оттуда уехать. У них есть всё, о чем мечталось, и даже больше. И они, в общем-то, ещё достаточно молоды. Они ещё могут иметь то, о чем боялись даже мечтать. Конечно, у них уже есть дети, целых четверо (пятеро, если считать с королевой), но все такие ужасно взрослые, а хочется ещё вырастить хотя бы одного или двух. Нанаба гладила Майка по волосам, когда он изливался в неё, целуя и жмурясь, а после откинулась на покрытую лаком столешницу и пожаловалась, смеясь: — Ты меня всю измял! — Я-то думал, ты сверху наденешь платье. Нанаба пихнула его пяткой в плечо, но ноги не опустила, скрестила лодыжки и задрала их над головой. Она медик, она знает, что делает. Майк обошел стол, наклонился и поцеловал её в нос. Поглядел на часы: без трех минут. Подобрал рубашку и принялся неторопливо застегивать пуговицы: времени у них предостаточно.