Простая сложная любовь.
4 июня 2019 г., 19:54
В эти выходные на дискотеке дежурили не только Вани, но и Слава с Андреем. Основная их задача заключалась в том, чтобы никто не напился и ничего не сломал. Ванечка сразу же прилип к Карелину и тихонько посмеивался над его шутками про Фёдорова. Мирон, кстати, там тоже был. В уголочке с Евстигнеевым шептался, периодически в сторону Славы поглядывая.
— Чего он так тебя сверлит взглядом? — ухмыльнулся Ванечка.
— Да я ему в графин в кабинете слабительного насыпал.
Слава улыбнулся и тряхнул головой. Очки, уютненько примостившиеся до этого на лбу, ловко упали на нос. Он резко повернул голову на Ванечку, комично выставив плечо вперёд, а затем помахал рукой Фёдорову, тот, в свою очередь, демонстративно отвернулся. Светло ухмыльнулся, скрестив руки на груди.
— Чего ты его так задираешь?
— Люблю его, — коротко ответил Слава.
От этой фразы Светло подавился собственной слюной.
— В смысле?
— В прямом, Вань. — Слава снова улыбнулся, рассеянно, по-доброму глядя на удивлённого друга, — вот и он мне не верит. Ну ты сам подумай, как его не любить? Ты посмотри, глаза у него какие… цвета неба, а как он улыбается… да я бы за эту улыбку горы свернул, — мечтательно говорил Карелин, а Ванечка стоял, смотрел на Рудбоя. На его мимику, улыбку широкую, запястья цветные и кривляния забавные.
— Эй, — Слава толкнул Ванечку в плечо, — ты меня слышишь?
Светло коротко кивнул.
— Слушай, Слав, вот у тебя просто так всё, а…
— Ну, а в любви сложно-то и не бывает! Ты либо любишь, либо нет, Вань.
— А Мирон тебя любит?
— А у Мирона всё сложно, Вань…
Слава замолк и отвернулся. Впервые за столько лет дружбы с Карелиным Светло почувствовал его боль. Всегда такой жизнерадостный и веселый Славка, душа компании и главный приколист, стоял, опустив голову и поглядывая на абсолютно холодного и пустого человека, который его, как сейчас казалось Ванечке, совсем не заслуживал! Впервые в его голосе звучала горечь, которая, скорее всего, как кислота, разъедала Карелина каждый раз, когда Фёдоров вот так демонстративно от него воротил свой огромный еврейский нос. Ваня посмотрел на Мирона, затем снова перевёл взгляд на Славу и задумался, почему же у него так всё сложно? Ведь Евстигнеев буквально кричит о том, что чувствует, а он — Ванечка — всё молчит и молчит. Может быть, наплевать на всё? Может, уже дать волю всему, что таится за семью замками?
Последний день.
Чемоданы собраны и давно в автобусах. Ванечка прижимается к Евстигнееву, трется носом о его худи, отпускать не хочет. Ваня аккуратно срывает белую ромашку, маленькую такую, с лепесточками тонкими, и Ванечке вручает. Светло улыбается, целует его, не думая о том, что скажут люди вокруг.
— Я уже скучаю… — шепчут сухие губы.
— А я больше… — вторит им Ванечка и снова утыкается носом в чужое плечо.
— Давай оставим что-то на память о нас?
Евстигнеев держит Ванечку, обхватив двумя руками, и приподнимает над землёй, а тот старательно выцарапывает 2В, обводя в сердечко, на внутренней части крыши. Тут точно не закрасят.
Навечно. Обещаешь? Обещаю.
— Я напишу тебе сразу, как приеду.
— Ты забудешь!
— Нет, я напишу.
Не соврал, не забыл.
Ванечка помнит, как бежал тогда на почту за письмом. Оно было настоящим, не электронным, а живым, написанным Ванькой от руки. И фотографии с лагеря. Много фотографий.
Ванечка перечитывал его несколько раз. Читал и плакал. Не от горя, а от переполняющего его ощущения безграничного счастья и тепла, что разливалось внутри сладкими воспоминаниями, которые плавно перетекали в тоску по такому родному и далекому Евстигнееву.
У Светло тогда экзамены приближались, выпускные классы всё же. Репетиторы, уроки, подготовка к ЕГЭ. Он что-то так забегался, что и про письмо забыл, так и не нашёл времени сесть и написать ответ. Но смску скинул, сообщил, что всё получил, что времени просто нет совсем. Долго извинялся потом, надеясь, что Ваня не обижается. А Ванька, видимо, рад и этому был, сердечки всё отправлял, говорил, как скучает, спрашивал, не хочет ли Светло на каникулы к нему в Питер рвануть.
Время шло…
Ванечка частенько забывал отвечать даже на смс из-за загруженности. А Евстигнеев понимал, обещал, что подождёт, ведь скоро всё равно встретятся.
— Ты не смог в осенние, может, в новогодние?
— Давай, обсудим это ближе к праздникам.
Каникулы пролетели незаметно. Ванечка с друзьями мотался на турбазу, Новый год встретил с родителями и только к учёбе вспомнил о том, что обещал. Позвонил тогда Ване испуганный, извинялся, а Евстигнеев лишь порадовался, что тот отдохнул хорошо.
— Так весна же скоро! Знаешь, как в Питере весной красиво? Да кого я обманываю? Тут всегда грязно! Но будет красиво! Ведь ты приедешь!
Незаметно подкрался март. Ванечка с головой погрузился в учёбу. Сидел над учебниками, ходил на дополнительные курсы. На одном из таких занятий он встретил девочку — Полину из параллельного класса. Милая такая, тонкая, невысокого роста. Смеялась звонко, хлопала светлыми глазами и чёлку поправляла, смущаясь, когда Ванечка ей комплименты делал.
— Вань, ну совсем никак! А может, летом? Точно, давай летом!
Мир. Труд. Май.
Ванечка смеётся, Полину в губы целует. Молодые, пьяные. На даче у друга веселье в самом разгаре. Светло несмело стягивает розовое платьице, Полиночка так стонет сладко, губы закусывает. Первая практика — просто фантастика.
— Вань, я занят! Я тебе потом перезвоню.
Возвращается Ванечка домой под вечер следующего дня. Голова все ещё гудит. Разбирает вещи из сумки. Где же мобильник? Досадно… в лесу, наверное, потерял.
— У меня такой же оператор. Мы сможем болтать бесплатно! Бери! — говорит Полина.
Ванечка просит консультанта сразу симкарту в новый телефон поставить. Неплохой смартфон, он такими никогда до этого не пользовался.
— Ну что? Новый номер — новая жизнь? — шутит Полиночка.
И в этой жизни Ване Евстигнееву места нет.
Набравшись смелости, Светло решительно направился к Рудбою. Он был готов вот прямо сейчас всё ему рассказать. Объясниться, признаться, что предал его, и покаяться в том, что даже не потрудился ничего объяснить. Как тот отреагирует, Ванечка понятия не имел, но тащить на себе это ярмо он просто больше не мог. Да, он виноват, ему было тогда шестнадцать, и он сам не понимал, чего хотел. А сейчас он видел того, ради кого он готов повзрослеть и измениться, прямо перед собой. Поэтому нахуй все эти предрассудки, решил Светло.
Ванечка приближался к Евстигнееву, проталкиваясь между танцующих школьников, когда к тому подбежала Настя и, ухватив Рудбоя за руку, потащила его куда-то в противоположную сторону.
— Ну уж нет, хватит бегать, — пробормотал Светло и настырно нырнул в толпу вслед за Ваней.
Обнаружил он его почти в самом центре зала, целующегося с той самой Настей. Евстигнеев оторвался на секунду от девичьих губ и случайно поймал взгляд Светло. Ванечка смотрел на него в упор и впервые ощущал, каково это, когда у тебя отбирают что-то действительно важное. Ванечка чувствовал, как по щекам стекают соленые капли и как ком подступает к горлу, не давая дышать. Единственное живое существо, к которому он сейчас испытывал максимальное отвращение и ненависть, был он сам. Он ненавидел себя за всё: за предательство, за трусость, за нерешительность, за любовь, которую он мало того, что не уберёг, он даже не попытался.
Светло видел, как сухие губы прошептали «Ванечка». Всё вокруг затихло и померкло, как под крышкой гроба.
Светло выбежал из актового зала, затем вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Бежал долго прямо, куда глаза глядят, вниз к воротам, а потом к обрыву, а с него на пляж, где и настиг его Евстигнеев, обхватив двумя руками. Ванечка брыкался, кричал.
— Я всё испортил! Я тебя предал тогда! Ненавижу себя!
Евстигнеев держал его крепко, прижимал к себе, гладил, целовал руки, те были грязные, все в песке, но он целовал и снова гладил, утирая ванечкины слезы трясущимися ладонями.
— Не плачь, Ванечка, не плачь…
— Не плачь, Ванечка, не плачь, — перевязывая рану от проткнувшего подошву гвоздя, шептал Евстигнеев, — грёбаная эта военная неделя с этим ориентированием! А мы больше не пойдём, слышишь? Я тебя сейчас донесу. Я за нас двоих справлюсь…
Ванечка помнил и всхлипывал навзрыд. А Евстигнеев снова не соврал и справился за двоих. Он любил за двоих, он верил за двоих, он даже сигареты покупал на двоих…
***
— Ребят, мы с Ваней хотим вам подарить браслеты на память. Смена заканчивается, но это не значит, что мы о вас забудем… Светло сам не верил в то, что говорит, но что-то сказать было нужно. Сегодня лагерь был максимально оживлён. Суета, шум, все бегали в поисках кого-то из другого отряда, чтобы успеть спросить адреса и контакты. Кто-то просто сидел и общался, будто боясь упустить что-то важное, пока есть возможность прикоснуться. Кто-то даже уже рыдал, а впереди была ещё «королевская ночь». — Итак, господа, — громко проговорил Ваня, — сдаём зубную пасту! — Ва-ань! Н-е-ет! Ну так не честно! — Всё честно, сдаём! Мы с вами и без этого хорошо повеселимся ближе к вечеру! Ваня со Славой усердно подкидывали дров. Песни у прощального костра — это одна из лучших лагерных традиций, поэтому подготовиться надо было тщательно. Дискотека уже закончилась, и со стороны административного корпуса уже потихоньку приближалась толпа. — Привет… — сказал Светло, усевшись между Карелиным, который во всю настраивал гитару, и Евстигнеевым. — Я могу тебя украсть? Ненадолго. — положив ладонь Рудбою на плечо, спросил Ванечка. Рудбой кивнул и тут же поднялся. Светло схватил его за руку и повёл вдоль толпы к беседке, подальше от чужих глаз. — Я хотел сказать… На фоне раздался знакомый мотив, а затем приглушенный голос Славы.«Холодный ветер с дождём усилился стократно. Всё говорит об одном, что нет пути обратно…»
— А может, и не стоит ничего говорить, Вань? — Евстигнеев шмыгнул носом.«Что ты не мой лопушок, а я не твой Андрейка…»
— Может, мы просто всё оставим так, как есть? Я так себя измучил за эти четыре года, что у меня нет больше сил любить тебя. Ты знаешь…«Я тосковал по тебе в минуты расставанья, ты возвращалась ко мне сквозь сны и расстоянья…»
— Вань, но… Как же мы?«Но несмотря ни на что, пришла судьба-злодейка…»
Евстигнеев пожал плечами. — Нас уже нет, Вань… Мы остались здесь, в этой беседке, в шестнадцать лет и…«У любви у нашей села батарейка…»
Примечания:
Спасибо, что прочли.
