Сквозь заветы снов

      Насколько вам знакомо чувство глухой безысходности — такой, что кажется, невозможно и пальцем пошевелить; неистово-протяжной, отвратительной до скрешета стекла под наждачной бумагой? В нем тонешь, исчезаешь без остатка, бережно храня память, а о тебе может быть и не вспомнят вовсе, будто и небыло никогда.       Алиса ничего не чувствует. Абсолютная пустота и тишина, прерываемая каким-то излишним шумом, источником которого служит внешний мир, доходит крайне приглушенно. Она не видит, не чувствует запахов, не испытывает злости, боли или страха — она не в себе. Где-то там, за гранью из-за которой ее не достанут так просто, не заставят идти против тех, кого она считает семьей. Дудки, ублюдки. Она не выйдет.       В пустоте время течет иначе, беспрерывно молчаливо, звеняще пусто — наверное поэтому и зовется пустотой. Во тьме тонешь, не пытаясь ухватиться за жизнь, не бежишь к свету, отчаянно крича, зовя на помощь тех, кто не обернется, оставив в одиночестве. Такая темнота не угнетает вовсе — она просто есть, как есть ты сам или кто-то еще, возможно, она даже напоминает бережные объятия матери, которая у нее была единожды, но на крайне недолгий срок. Слово есть, теперь к нему легко можно подобрать значение, чувства, лицо, нежно вписанное в сознание, окрапленное рамочкой искренней детской любви и привязанности.       Она находится в неком подобии транса, погружена в бессознательное состояние, не несущее вреда организму, но все это тянется мучительно долго. Где она? Что с ней случилось? Кто ее утащил, зачем?       Воспоминания спутались неприятно, щекотали нервишки, заставляли белоусых тараканов в голове пльбиноски скакать и вопить отчаянно — наверное, именно эта ее часть все еще была действительно жива. По-своему банальная ситуация, с явным послевкусием надоевшего дежавю — это уже было, пичем не единожды.       Наполовину погибшее сознание никогда не восстанавливается целиком — этот факт Алиса усвоила навсегда, но все равно продолжает отдавать жизнь за свою семью.       Из раза в раз, из жизни в жизнь.       До безумия хочется хоть раз выйти за пределы этой петли, но не выходит — дальше ее не пускает дрянное половинчатое сознание, настолько истерзанное временем и самой альбиноской, что кажется вот-вот рассыпится пылью.       Сразу можно ответить на все вопросы, что всплывают в голове, но одновременно, ответов на них нет. Ни одного. Пустота распространяется смачным хлопком — похоже, ее снова колотят плетками, пытаясь вытащить с помощью боли, но не получится.       Вроде бы и вещать не о чем — вся жизнь — темнота два на два, без надежд, без времени, без развлечений. Хочется и остаться здесь и сбежать скорее, но бежать некуда — еще когда закрывалась, Алиса запомнила, что ее заковали в кандалы, блокирующие магию, да посадили в огромное помещение, выходом из которого служила малюсенькая железная дверь — кажется, только сама Алиса могла пройти ее не опуская головы.       Боль не ощущается никогда, только щелчки по спине слышно, да в голову приходит мысль о том, что кожи на спине и нет уже, одно мясо, да мышцы живые — от этого идея пробуждения, приходящая следом кажется безумной и дикой.       Однако, истезатель вновь покидает помещение, громко хлопая дверью и ругаясь, замолкает, но Алиса знает, что эта сволочь смотрит в щель для глаз, проверяет, не проснулся ли маленький партизан, но через пять минут неприрывной слежки снова ругается и вот теперь слышатся удаляющиеся шаги.       Альбиноска выжидает еще немного и выныривает из темноты тут же сжимая ладони в кулаки и прикусывая язык — едва не воет от боли, пронзающей тело, но терпит, хотя и позволяет слезам течь из глаз — просто не может их стереть и заставить себя перетерпеть этот порыв. Где-то через четверть часа в камеру вновь завалится истезатель и ей придется нырнуть в себя, ведь иначе не орать не выйдет, а если кричать, то кандалы еще и магией шарахнут, да так, что потом костей не соберешь.       Беспрерывная цепь, однако…

***

      Почти неделя прошла с момента их очередной встречи, а Мелиодас все никак не успокоится — в глубине сознания бесится подобно дикому зверю, но молчит, улыбается, тонет в мимолетной радости, почти исчезая, гложа множеством сомнений голову. Элизабет же ведет себя иначе — глаза не поднимает, боится даже взглянуть на Грех Гнева, дичится почти по детски, переодически трет ленту, обвязанную вокруг запястья, но да — пытается сблизиться.       Сколько не спрашивай о том, что произошло — молчит, закусывает щеку и чуть не плачет, давая понять, что расспросы — гиблое дело. В такие моменты она и вовсе чуть ли не вжимает в грудную клетку руку с ленточкой, будто бы ища поддержки у этого выцветшего кусочка ткани, а Мелиодас смотрит на желтую полосочку и ели отдергивает себя от того, чтобы зарычать от бешенства — ленту он узнал, а хозяйку ее так и не увидел, что наталкивало на ужасные мысли.       Алиса. Имя перекатывается на языке стебельком пшеницы — зеленоглазый до мельчайших деталей помнил их общее прошлое. Помнил, как нашел ее всю перепачканную в золе, как она смеялась, стоило ему использовать «приемчик» на тренировке, помнил то, как они жили. А ленту! — о, ее он помнил очень хорошо — как вышивали на ней эти три буквы имен. «Э. М. А.» Элизабет — Мелиодас — Алиса. Альбиноска тогда еще все руки исколола, ведь пыталась вышивать крестиком, но у феи ничего не вышло, а когда обрабатывали даже не плакала.       Плакала она единожды — когда Данафор пал, а после он и не влезал в ее жизнь — не желал ломать ребенка еще больше, хотя всегда смотрел за девочками, был их невидимым стражем, ведь подойти близко не мог. Не имел права после того что наговорил. От этого становилось противно от самого себя, а горечь оседала на языке подобно пыли из колоска пшеницы, если вдохнуть через нее воздух.       Рядом с Матерью хаоса ступала Диана — они ее нашли, а теперь движутся к какому-то населенному пункту, в котором по-идее может быть Бан или Кинг. Чтоб оба сразу — да не в жизнь. Король фей альбиноса терпеть не может — бесится безмолвно, да такие взгляды метает, что невольно вздрагиваешь каждый раз — вдруг ледышкой станешь? Бан же относится терпимо, все еще полируя мысль о том, что все Грехи — семья, и наверное так и есть. По крайней мере в последнюю встречу убивать друг друга ои не спешили, но о да — они были не далеки от этого.       Чувствует себя Мелиодас откровенно хреново — мальченка Гил вырос, ранил серьезно, рассек грудь от плеча. Мелиодас даже не цепляется за жизнь, потому что знает- тема не выгорит, он умрет через час или два, даже если его лечить. Относится к этому он спокойно, не имея страха в потере части себя — возможно, эту свою часть он уже давно утратил. Однако, порой это действительно пугает — не заставляет бояться, а именно пугает. Мимолетно, едва ощутимо, но действенно.       Падает он на пол или нет, но всегда глаза открывает в Чистилище — это уже входит в привычку. Как-то по-бытовому встает медленно, потирает саднящий затылок, попутно потягиваясь всем телом вслед за левой рукой, выдыхает и дергает головой, стряхивая с волос некоторую часть воображаемой пыли. Мозгами понимает, что ожидает его только очередной трыньдец, но душой всегда надеется на лучшее — аж смешно становится от таких бредовых мыслей — душа, у демона? Хрень полнейшая.       Но, черт возьми, как приятно надеяться, на эту самую хрень!

***

      Где-то в глубине сознания Алиса сидит в темном углу, прижав к подбородку обнаженные коленки, роняет на них белоснежные пряди, обнимает тонкими руками щиколотки, смотрит в пустоту, посвечивая лиловыми глазами как фонариками, а в голове мыслей нет вовсе.       Мелодия произвольная, сочиненная на ходу, несколько жутковатая, но по-настоящему успокаивающая нервы и синхронизирующая потоки манны. Регенерация у альбиноски крайне медленная, еще хуже человеческой, оттого по телу струится кровь, капает на пол. Вены у нее кажется стали еще ярче, губы приобрели несколько синюшный оттенок, будто утопленник перед смертью хорошо так налакался спиртного.       Цепь времени она давно потеряла, ведь у нее не было ни часов, ни даже щели, чтобы отслеживать рассвет и закат. Она попала в настоящую Пустоту со своим незримым повелителем. Его не видно, но он как на ладони, одновременно вокруг и нигде. Он в голове, в ушах, он есть часть существования, неотделимая, но отдновременно несовместимая с любым из живых.       Экая околесица, правда?       Тишина, вопреки всем ожиданиям, остается нерушимой, кажется, даже дышать стало легче и осознание боли потерялось, но вот оно — пульсирующее яркое, неисчерпаемое зависло в висках. Вроде бы и следует выйти из темноты, проверить состояние мира, но Алиса боится до чертиков, поэтому даже не шевелится в этом направлении. Это мучения — по-истине адские, не прекращаемые муки разума, души, сосуда. Тяжело, будто в легких скопились камни и многовековая пыль — тоже, кстати, окаменевшая.       Но вечный страх — не есть избавление от этих мучений, верно? Это ведь тоже груз, куда сложнее переносимый сознанием, личностью, оттого он во сто крат тяжелее любой другой ноши. Алиса знает, ведь ей приходилось терять, отбирать, отдавать и, вроде как получать. Она убивала — от чего ее руки тянут вниз чаши с кровью; тееряла навеки — почти исчезала в горе, растворялась дымом; отдавала безвозмездно, эгоистично облегчая свою ношу.       Какая же она все-таки гадкая фея. Чертов Сприган*.       Глаза открыть тяжело неимоверно — кажется, свинцовые ядра для пушек таскать легче. Лицо обдает теплом, исходящим от камина — каменного, полуразрушенного временем. Впервые за долгую вечность она лежит, пусть на животе, замотанная в бинты от затылка до самого капчика, но лежит. На чем-то мягком, щекочущем скулы и ладони — вроде-бы на чей-то шкуре.       Или нет.       Глаза приоткрываются ровно на пару миллиметров, отмечают несколько макушек вокруг — две светло-русые, почти одинаковые, маленькие и одна побольше, темная, небрежно валяющаяся у самого носа девушки.       Пошевелиться сил нет, поэтому Алисе осталось лишь прикрыть глаза, предворительно отфыркнув от носа назойлевые пряди с чужого затылка.       Боже, наконец-то хоть чей-то Ад кончился!