старые сказки призраков

Dead Can Dance — Bolero Тишина была ломкой и лёгкой, порой мне даже казалось, что я слышу звон маленьких колокольчиков. Этот звук въедливо заполнял время от времени моё сознание, словно всё вокруг имело какой-то смысл и пыталось донести это до меня, дремавшей в кресле. Болезненный восторг, притаившийся под рёбрами, отдавался в такт колокольчикам, вездесущим колокольчикам. Я прижимала к себе руки, будто желая убаюкать во сне собственное нетерпение. Сон был неплотным, и я пребывала то в реальности, то в видениях, отличных от неё. Ночная прохлада, всё ещё стоявшая в комнате несмотря на предрассветное время, билась волнами. В воздухе, сладком, почти опиумном, но свежем, я чувствовала нечто необычное, словно само пространство было другим. И только проснувшись полностью и открыв глаза, я поняла, что за ощущения переполняли меня. Профессор Блэк, также уснувшая в кресле напротив, оказалась настоящей, а не странным ночным видением. И весь её вид в моих стенах, под моей крышей ошеломлял. Я смотрела на это загадочное и сокрушительное существо, сотканное из неба и звёзд, из ночных покровов, из серебра и мрамора, и не могла вдохнуть, но на деле дышала полной грудью, потому что само её существование делало меня больше, значительнее. Я видела линии морщин, расчертивших тонкую кожу в уголках её закрытых глаз, едва уловимые взглядом сети морщинок у края губ — время на ней было красиво, оно существовало по-настоящему. Она носила его как корону, как символ величия и власти, пусть и только над моим глупым сердцем. Первые солнечные лучи, скользнувшие по её волосам, бликовали золотом, делая тёмные локоны похожими на завитки лакрицы или карамели. Я смотрела на неё и всё внутри меня кричало, указывая на неё: «дом, дом, дом». Так нутро моё звучало и в первый день нашей встречи. Я всё ждала, когда она откроет глаза, полоснёт меня взглядом, таящим неистовый блеск и то неусыпное коварство, какое бывает лишь у тех, кто знает о своей способности губить и нисколько не жалеет. В это мгновение я замечала всё: бархатность воздуха, тонкие бальзамические ноты летнего сада, уже готовящегося обрядиться в осенние шали, церковный запах ладана и свежей мяты, словно её растёрли прямо сейчас перед моим носом. Но не было в этом ничего святого и доброго, только бесконечная тайна и привкус чего-то неверного, порочного, от того и манящего сильнее добродетели. Кто-то внутри меня отзывался на плеск мрачной ауры вокруг этой женщины. Кто-то со звериным отчаянием прорывался наружу, призванный, освобождённый, и я была готова поддаться. Без боя, без сомнений. И пусть бы приличия и инстинкт самосохранения горели в аду. Но я не шевелилась, не смела, всё, что я могла — смотреть. И этого, несмотря на буйство чувств внутри, оказалось достаточно. Меня переполняло счастье, необъяснимое, невероятное, болезненное, потому что одновременно с ним я испытывала печаль такой величины, что на глазах выступили слёзы. Я помнила её каждый день моей жизни, и в памяти моей вся она переливалась, перетекала, как шёлк, как воды родника. И боль в её водах никогда меня не пугала. И всё же спустя несколько мгновений я поднялась из кресла, сбросив шаль и тут же ощутив всю силу рассветной свежести. К окну снова подобрались лозы, увязываясь вокруг резных ручек. Я покачала головой, не собираясь воевать с виноградником сейчас. Как можно тише я убрала со стола, стараясь больше не смотреть на профессора Блэк, дабы уберечь себя от эмоциональных штормов. Я помнила, как это бывало, и город помнил тоже. Сердце сжалось от мысли о лесе, так и стоящем, словно выжженная пустошь. В день, когда умер лес, Беллатрикс Блэк вмешалась в спор, который разгорелся на пустом месте. Пэнси, извечная задира Пэнси, спрятала мои учебники, насмехаясь над моими попытками отыскать утерянное. Я, прежде старавшаяся игнорировать гнусные выходки, которые, к слову, в последние годы были не такими частыми благодаря моей дружбе с Гарри и Роном, вышла из себя. И не кстати явившаяся профессор Блэк выписала наказание мне, тогда как Пэнси не заслужила даже замечания. — Брось, Грейнджер, — протянула профессор, ухмыляясь. Для неё это было одним из видов удовольствия, словно она пыталась сводить какие-то личные счёты, — ты просто не умеешь признавать свою неправоту. В грудной клетке нестерпимо жгло, ещё немного, и алая кипучая смесь ярости прорвалась бы наружу, затопляя пространство и оставляя ожоги. Злость клокотала во мне с такой силой, что на мгновение мне стало плевать, кто передо мной и чем всё может обернуться. В воздух взвился запах лавра и паприки — запах гнева. Он обвязал всё вокруг, раскаляя моё нутро ещё больше. — А Вы не умеете признавать, что все наказания достаются мне, потому что я сквиб! — каждое слово, пропитанное яростью, срывалось с языка, принося мне освобождение. — Это здесь ни при чём, — резко бросила профессор, и тон её стал предупреждающе-ледяным, а сама она вытянулась как медный прут, стала будто бы ещё больше, объёмнее, но я не чувствовала угрозы, впервые в жизни не боясь навлечь на себя беду. — Я вижу! — она закрывала глаза на любую несправедливость в отношении меня, она сама была главной несправедливостью в моей жизни, потому я закричала, действительно закричала. И с такой силой, что ученики, шедшие мимо, остановились, в изумлении уставившись на нас. Последнее, что я помнила — это то, как она выхватила палочку, и что лицо её было бледным от ярости. И как что-то кольнуло под сердцем. Я пошатнулась, но всё-таки удержалась на ногах, наконец понимая, что я не теряю сознания, картинка просто стала мутной, чёткость исчезала стремительно, и когда я поняла, что произошло и что последует дальше, сорвалась с места. Заклятье слепоты, поразившее меня, было таким сильным, что продержалось ещё три дня, несмотря на то, что случилось всё в тот же день. Я всегда знала, что Беллатрикс Блэк безжалостна, особенно к тем, кого презирала. А ещё я знала, что она не стоила моей любви, того драгоценного чувства, которое ломилось через рёбра, захватывая всё на своём пути. И всё же оно у меня было, и чем сильнее становилась боль, причинённая ею, тем больше ширилась моя любовь, словно не было на свете ничего такого, что могло бы срубить это древо под корень. Я бежала на виду у всей школы, словно дичь, бессильная, не имеющая возможности ответить полноценно, пока окружающий мир вокруг размывало. Я бежала, игнорируя свист и смех, игнорируя преподавателей, встречавшихся на пути. Раньше, когда охотники гнали свою добычу ради развлечения, они пускали собак по следу, веря, что пробитый стрелой бок не позволит зверю бежать долго. И они находили раненое животное едва дышащим из-за погони. Они окружали его, и перед смертью зверь слышал только свист и смех безжалостных людей. Беллатрикс сделала меня дичью, только стрелой, поразившей меня, была она сама. И я бежала, бежала, бесконечно бежала, будто это горело в моей крови. Невилл звал меня, но имя казалось чужим. Дичь не носит имён. Блэк видела во мне только грязь и поступала со мной как с грязью, зная, что ей сойдёт с рук всё что угодно. И я тоже спускала ей с рук всё, чем она меня ранила. В старину слепотой наказывали воров, так их клеймили. Что я украла? Место в магическом сообществе? Что я взяла у неё такого, что стоило мне темноты? Я хуже вора, хуже маглов, пятно на белом полотне. Дичь. Но если вытравливать из человека человеческое, то в конечном итоге можно добраться до дна. Пустота. А в пустоте рождается лишь голод. Блэк черпала из моей души, безвозмездно, вероломно. Всё, что я знала о боли, я узнала от неё. Погрузившись во тьму, пробираясь сквозь деревья и лихорадочно трогая их руками, я не ощущала себя человеком. Вместо меня был кто-то другой, лёгкий, но переполненный сплавами. И они плескались, они выбивались из меня волнами, задевая всё живое. Щёки щипало от соли, в лёгких появилась резь, делая каждый вдох мучительным. Призраки бесновались за моей спиной, но я ничего не видела, я не могла найти покоя, обратившись взглядом к сердцу леса. Леса, который никогда не стал бы судить меня за то, что я сквиб, ибо не было в лесу ни презрения, ни высокомерия, ни ненависти. Выбившись из сил, я упала на прохладную, рыхлую от сырости землю, среди переплетённых корней, которые чувствовала под ладонями. Моя боль возрастала с каждым вдохом, всё, что копилось долгими годами, всё, что могло бы вытравить целые реки, ревело во мне одной. Я обхватила выступающие корни руками, словно они могли унять мою боль, и она действительно вдруг начала отступать, оставляя лишь темноту. Сквозь ладони к самому сердцу и глубже проходили странные вибрации, подобно бусинам, нанизанным на нитку, и бусины эти звенели и колебались. Всё вокруг менялось, становилось холоднее, я чувствовала это всем телом — так бывает, когда бросаешься в тёплое озеро, где прогрет лишь верхний пласт воды, а стоит достигнуть дна, там, где таится холодное дыхание вод, чувствуешь, как погружаешься совсем в другой мир. Я ждала, когда всё снова станет по-прежнему, но окружающее пространство просто изменилось, а я не могла понять, что же произошло. Сперва я услышала тихий шелест, как шуршит прошлогодний лист под подошвой или как шёпот в ночном ветре. А потом чьи-то холодные пальцы коснулись моего лица, и я почувствовала запах базилика и сладкой смородины. В странном сочетании угадывалась пыль, какая оседает в старых замках, где сыро и мертвенно стыло, и где паутина — слюдяное кружево — дрожит от сквозняков. — Что же ты наделала, девочка? — произнёс печальный голос, и я вспомнила вдруг все потери разом и всё счастье, испытанное в моей жизни. Так звучал он, что в груди холодело от вечной мерзлоты, свербило от закатов и восходов, сменяющих друг друга перед нами, людьми, но на деле никогда не уходящих. Она гладила меня по щеке, и рука та была и молода, и стара, я не видела, но чувствовала. Сердце билось яростно и громко, она положила холодную ладонь мне на грудь и успокоила дикое биение. Продержи она чуть дольше — успокоила бы совсем. — Они узнают теперь, но им рано знать, — снова заговорила она, накрывая меня чем-то тонким, лёгким, пахнущим цветами и звёздами. Не то ткань, не то спокойствие. — А тебе рано делать выбор. Такой покой бывает лишь во снах, я знала, кто передо мной, откуда-то очень хорошо знала. Неожиданно её ладонь оказалась теперь у меня на глазах. — Проклятью срок три дня, — мягкость её голоса обволакивала, и наконец я решилась заговорить. — Что я сделала? Раздался тихий вздох, я почувствовала, как она шевельнулась. — Ты взяла то, что тебе не принадлежит, — ответила она, — жизнь леса. Я ощутила, как по моим щекам снова заструились слёзы. — Не плачь, — она стирала соль с моего лица, и в её дыхании звучала вся сила цветущих полей и холод могильных склепов. — Однажды ты вернёшь долг. Последнее слово прозвучало тише. А когда я ощутила теплоту солнечных лучей, то поняла, что она ушла. — Ты сделала ей больно, — как-то тоскливо протянул Невилл, его сожаление резануло меня по сердцу, — а Смерть ранить не просто. В тот день я с ним больше не говорила. В тот день меня видели выходящей из мёртвого леса. Вернувшись домой, я постоянно блуждала по воспоминаниям, проживая заново всё то, что давно осталось в прошлом. Может, потому, что для меня никогда не существовало этой самой черты, отделяющей настоящее от прошлого. Солнце поднялось уже высоко и вошло в силу, когда я осмелилась войти в свою комнату снова, приготовив нехитрый завтрак, состоящий из тостов, сыра и ломтиков ветчины. Апельсиновый сок и ветки вербены распространяли чудесный запах, гармонирующий с тёплым ароматом хлеба. Профессор Блэк всё ещё спала, но не это остановило меня у порога. Над ней, по-прежнему бледной, возвышался призрачный силуэт, мерцающий серебром. Солнечные лучи путались в ней как тонкие нити, заставляя переливаться. Она стояла, склонившись над спящей женщиной, протягивая руку к её волосам и едва касаясь тонкими пальцами. Она повернулась ко мне, мягко улыбнувшись, словно забылась на мгновение, но опомнившись, сменила мягкость на снисхождение, более привычное и уже ставшее неотъемлемой частью нашего общения. И всё же печаль в её глазах осталась неизменной. — Почему ты не хочешь, чтобы я сказала ей, что ты здесь? — спросила я, проходя к столу и отставляя поднос в сторону. Радость переполняла меня, и я сожалела только о том, что не могу обнять её, хотя, вероятно, она бы никогда мне этого не позволила. Нарцисса подняла брови, окинув меня своим самым «ну, ты опять?» взглядом. — А почему ты вообще хочешь с ней говорить? — язвительно отозвалась она, снова развернувшись и, похоже, намереваясь исчезнуть. — Ты уходишь от темы, — тихо заметила я, надеясь, что она задержится. Эта дружба всегда была странной, Нарцисса приходила когда вздумается, чтобы оставить пару острот относительно моих дел. Она заявляла, что я позорю волшебное сообщество. И вообще всегда пыталась показать своё недовольство тем, что единственное живое существо, которое могло услышать её — я. Но каждый раз, когда мне было плохо или грозила опасность, она вставала за моей спиной, она оказывалась рядом, предпочитая маячить где-нибудь в стороне и усиленно делать вид, что ей всё равно. За язвительными комментариями я научилась различать заботу и беспокойство. Я видела её тоску по жизни, по сестре. Она всегда замолкала, когда я пыталась предложить свою помощь, убедить её дать знать о себе профессору Блэк. Я не знала, что произошло накануне гибели Нарциссы между сёстрами Блэк, но знала, что это сломало Беллатрикс. — Даже не думай говорить с ней обо мне, — холодно произнесла Нарцисса, на мгновение мне показалось, что она стала плотнее. — И мне совершенно не нравится твой тон, маленький противный сквиб… — Которого ты безмерно обожаешь, — добавила я, чувствуя, что перехожу все границы, но от души забавляясь. — Именно! — выпалила она и тут же задохнулась от возмущения. — Что? Нет! Какие глупости! Она замерла, бросив на меня свирепый взгляд, а потом вздёрнула подбородок и уже как можно спокойнее произнесла: — Возмутительно. Она исчезла, словно её и не было. А я продолжала улыбаться, когда наткнулась на внимательный и подозрительный взгляд профессора Блэк. — Чему это ты улыбаешься, Грейнджер? — в голосе звучал вызов и предостережение. Я пожала плечами, кивнув на стол. — Вам нужно поесть, — произнесла я, стараясь не смотреть на неё. Её взгляд чувствовался острее, чем можно было бы вынести, но я не собиралась отвечать на него, раскручивая лозы и опуская их за окно. — Мне нужно убраться отсюда, — рыкнула она, поднимаясь из кресла и со стоном разминая конечности. Я повернулась к ней, когда она наклонилась, чтобы растереть колени, её волосы ссыпались вниз, и у меня едва не сорвался вздох от волны, прокатившейся в груди и ударившей по рёбрам. Так бывает, когда резко падаешь вниз и в сердце будто вонзаются сотни иголочек с раскалёнными концами. — Мне как-нибудь повернуться, чтобы ты могла рассмотреть получше? — спросила она, выпрямляясь и ловя мой взгляд. — Смотря что Вам больше хочется показать, — отозвалась я, ожидая, что последует буря, что она устроит бойню, но совсем не ожидая, что она раскатисто рассмеётся. Этот звук оказался невыносимым — так глубоко он завораживал, что захотелось вдруг оттолкнуть это мгновение какого-то необъяснимого и непривычного удовольствия — так, наверное, чувствуют те, кто слышит, как смеются любимые люди, будучи причиной смеха. Потому я заговорила снова, приводя нас к привычному противостоянию. — Кто на Вас напал? Она изменилась в одно мгновение, снова поражая меня своим непостоянством, этой невыразимой текучестью. Глаза стали ещё чернее, клянусь, если и была бездна, то таилась она внутри этой женщины, иначе объяснить черноту, клубящуюся в её глазах, я просто не могла. — Тебя это не касается, — прошипела она, направляясь к двери. У выхода её настигло яблоко, залетевшее через открытое окно. Оно с громким стуком покатилось по полу, ткнувшись ей в ноги. Профессор развернулась и изумлённо уставилась на меня, едва не сжавшуюся у окна. — Это не я, — тут же выпалила я, и в подтверждение моих слов ещё одно яблоко влетело через окно и едва не достигло цели. Мне показалось, что я начала седеть. — Она иногда так делает, — я выдохнула и попыталась объяснить поведение старой яблони, вознамерившейся забросать профессора Блэк яблоками. У неё с ней старые счёты. — Кто? — спросила она прищурившись. — Яблоня. — Какая яблоня? — снова спросила она. Губы её растянулись в улыбке, и тогда я поняла, точнее, почувствовала всё коварство, кроющееся за этой улыбкой. И меня охватил восторг наряду с досадой, потому что когда она исчезла за дверью, я уже знала, что никакой яблони, пусть она и простояла на этой земле несколько сотен лет, действительно уже не было. Запах гари пробивался откуда-то издалека. Невилл тоскливо смотрел в сторону горящей яблони. На землю падал пепел. И яблоки.