Игрушка дьявола

***

Говорят, самое худшее, что может произойти с человеком — это одиночество. Потому что оно притупляет все чувства и эмоции, оставляя лишь отравляющую душу тоску и холод. В какой-то момент человек не может вынести этой гнетущей пустоты и, и тогда всё его существование сводится лишь к ядовитому безразличию, а безразличие лишает жизнь смысла. А зачем же жить, когда нет смысла? Но одиночество можно вылечить, а вот правду - нет. Порой кажется, что лучше уж знать ложь, чем в один момент узнать всю правду, которая ножом пробьёт грудную клетку, вырежет сердце и на твоих же глазах раздавит его не оставляя даже следа. Если одиночество лишь притупляет чувства, то правда выжигает всё, что было внутри, оставляя лишь пепел былой веры, переживаний и боль. Боль, которая подобно ртутным парам с каждым вздохом отравляет всё больше и больше. В какой-то момент яда в организме становится настолько много, что он медленно начинает разлагаться изнутри и в итоге сердце просто перестаёт биться. Человек умирает. Вот и Чонин чувствовал, как медленно умирает изнутри. Казалось, будто жизнь с огромной скоростью летит, всё вращается вокруг него, а он стоит на месте и всё что может сделать — это смотреть и тонуть в собственной боли. Какого это родиться преданным мнимым светом, а потом всю сознательную жизнь слепо верить в его божественность и непорочность? Какого это видеть, как твои самые любимые и родные люди каждый день молятся за твоё здоровье у того, кто не моргнув и глазом, обрёк его на вечные муки? Очень больно и обидно. Настолько, что хочется умереть.. Чана нет уже третий день. Сколько бы Чонин его не звал, он не приходил. Даже избавив комнату от всех источников света, погрузив её в полную темноту, Чонин не мог его найти. Так смешно. Единственное существо, которое знало всё и с которым Чон мог поговорить, спросить хоть что-то — оказалось его вечным мучителем. И даже до него Ян не мог достучаться. Он будто исчез, будто его и не было. Чонин остался один на один со своей болью.

***

2 Ноября 2012 — Чонин~а, мы с папой уехали. Будем вечером. Не скучай, если что — звони. До вечера! Дверь с глухим хлопком закрывается и Чонин опять остаётся один. А был ли с ним кто-то? Вчера сняли гипс. Так непривычно чувствовать свободу... Жаль, что это временно. В Ян Чонине почти ничего не изменилось. Всё те же угольно-чёрные волосы, узкие плечи, худые руки, идеальные коленки. Он почти не изменился, только из тёмных, как безоблачная ночь глаз, пропал тот завораживающий звёздный блеск, который не покидал их с рождения. Чон сидел на кровати и прожигал мёртвым взглядом проклятый угол своей комнаты, ненормально светлый, без единого намёка на тень. — Крис, — сухой, словно выжженная солнцем трава голос, звенит в идеальной тишине пустой комнаты. — Я больше так не могу, почему ты не слышишь меня? — В ответ раздается глухая тишина, которая уже въелась в барабанные перепонки. — Если ты сейчас не появишься, то я умру.. Тишина.

Вдох.

Выдох.

Грудь болезненно ломит. Тяжелый вдох. Задерживает дыхание на несколько секунд. Хрипло выдыхает и... лёгкость. Боль резко пропадает, будто выходя вместе с углекислым газом. За место него тело затопляет безразличие. Такое блаженное безразличие. На ватных ногах идёт на кухню, на автомате открывает ящик с лекарствами. На бледных губах растягивается кривая улыбка, почти безумная. Деревянные пальцы хватают краешек почти полной упаковки маминого снотворного. Бездумно высыпает содержимое баночки на кухонный стол, восхищённо разглядывая голубоватые пилюли. Около двадцати, должно хватить. Вдруг становится так смешно. Так смешно, что сердце начинает противно ныть. Беззвучный, неконтролируемый хохот разрывает глотку, но боли нет, ничего нет, только безразличие. Ян медленно тонет в нём, погружаясь в темноту. Так много темноты в его жизни.. Таблетки немного горьковатые и противно застревают в горле, но с каждой становится всё легче и легче. Будто ничего и не было. Почему он не пришёл? Лёгкость почти окрыляет и одновременно тянет к полу. Мальчик как тряпичная кукла оседает на пол, прислоняясь к дверке шкафа. Усталость накатывает с новой силой. Кажется, он чувствует, как бьётся его сердце, медленно и неспешно. На губах застывает кривая улыбка. Вроде вот, закрой глаза и всё закончится, а он всё ждёт чего-то?.. Медленно выдыхает и закрывает глаза, только вот в последний момент в проёме мелькает чёрное пятно. — Глупенький ребёнок, — Глубокий, успокаивающий голос раздаётся где-то рядом с ухом. Чон приоткрывает туманные глаза, смотря на переливающиеся кровавые напротив. Внутри что-то сжимается. — Крис.. Холодная рука ложится на рот младшего, другая — на его живот. — Сейчас будет больно. В следующую секунду брюшную полость, кажется, прожигает насквозь. Будто огненный шторм боль перемешалась вместе с рукой старшего. Эта боль ослепляла. Сил кричать уже просто не было. Хотелось провалиться в небытие, забыться. Хотелось почувствовать себя любимым. Боль резко пропала, оставляя после себя лишь горелую пустоту. Всё такая же холодная приятнаярука со рта переместилась на щёку, обводя подушечками пальцев острую скулу. Чон, не осознавая, что делает, ухватился за чужую ладонь, прижимая её к лицу покрепче. Ему так хотелось тепла, нежности. — Такой маленький и беззащитный, — Низкий, бархатистый голос как успокоительное сглаживал расшатанные нервы. — Иди ко мне. Младший, всё так же не открывая глаз, наклонился вперёд, слепо веря, что его поймают. И его поймали, в самую опасную ловушку. Сильнее руки прижали худенькое, слабое тело к крепкой груди, удерживая за чуть подрагивающие плечи. И только в этих объятиях Ян наконец-то смог расслабится впервые за две недели. Впервые за эти две недели ему было хорошо. — Крис, я хочу спать, — Дьявол жадно рассматривает спокойные черты лица мальчика в его руках, такого послушного и тихого. На красных губах неспешно расцветает голодная усмешка. Чан легко подхватывает Яна на руки и направляется в комнату. — Зачем ты спасаешь меня, если так хочешь получить мою душу? Блондин в ответ лишь тихо хмыкает. Он со всей присущей ему грацией опускается в своё кресло, усаживая младшего к себе на колени. Когтистая ладонь тотчас зарывается в чёрные волосы, а голодные демонические глаза впиваются в измученное детское лицо. — Если ты умрёшь сейчас, то твоя душа просто расщепится на мельчайшие частицы, исчезнет. Тело же не сгниёт, так как является сосудом ангельской души и будет вечно скитаться по миру, не отпуская твою жизнь. Ты будешь чем-то на подобии бездушной оболочки — вроде бы и жив, но внутри всё умерло. Тем более, — хватка на волосах резко усилилась, заставляя младшего запрокинуть голову назад. Крис одним рывком притянул Чона к себе и обвил второй рукой узкую талию. — Я не отпущу тебя. Я слишком долго ждал такое сокровище, чтобы просто дать ему испариться. Чонин чувствует, как от кровавых глаз исходит обжигающий жар, как длинные когти медленно скользят по тонкой ткани домашней футболки, чувствует опасность, исходящую от изогнутых в усмешке губ и в подсознании убийственно медленно рождается мысль, даже предчувствие, что именно этого ему так не хватало эти долгие две недели, именно эту опасность он мечтал ощущать всем телом. Как же его пугает эта мысль. — И как же ты собираешься забрать мою душу? — Голос дрожит, а к концу вообще стихает, потому что в красных глазах загорается что-то такое, от чего внутри всё холодеет, хочется убежать куда нибудь, подальше от этого взгляда, от этого Дьявола. — Не только твою душу, малыш, твоё тело тоже принадлежит мне.Ты весь мой. Чон случайно ёрзает, пытаясь вырваться из этой чёртовой ловушки и в следующую секунду замирает. Он чётко чувствует, как что-то твёрдое упирается ему в бедро. Полные страха и испуга лисьи глаза медленно встречаются с горящими, довольными ярко-бордовыми. Ян дёргается, но Чан рывком усаживает того обратно, заключая тонкие запястья в захват. — К сожалению, я смогу это сделать только после твоего шестнадцатилетия, но ничего, я потерплю ещё немного, а потом оскверню твою прекрасную душу и утяну с собой, прямо в преисподнюю, в свою клетку. Там нам никто не помешает. — Я-я мальчик. — Ты самый прекрасный и соблазнительный мальчик, которого я видел, — Губы старшего растягиваются в хищной улыбке, показывая острые клыки. Чона трясёт то ли от страха, то ли от только что услышанного. Он упорно вглядывается в дьявольски красивое лицо, надеясь найти хоть тень шутки, но... Всё тщетно. — Ты отвратительный. Жестокий, ужасный.. — Из твоих уст это звучит как песня. Продолжай, малыш, — Чан расслаблено откидывается на спинку кресла, утягивая Яна за собой. Тому лишь остаётся подчиниться и безвольно прижаться к старшему. Как же он устал... — Я ненавижу тебя.