Игрушка дьявола

Birdy - Strange Birds

1 марта 2014 Страшно. Чонину страшно. Жуткое, гниющее внутри ощущение приближения чего-то ужасного отравляло грудную клетку и противной слизью поднималось вверх по пищеводу. Тёплые капли, которые должны были смыть струями всю тревогу и страх, что намертво прилипли к истерзанному сознанию, нагоняли ещё больше мыслей и опасений. Он задумчиво поднёс тонкую ладонь с красивыми длинными пальцами к лицу, придирчиво разглядывая неестественно-бледную для азиата кожу. После пробуждения демонической части души его тело изменилось, стало гибким и податливым, более чувствительным и как-то через чур пошло красивым для тринадцатилетнего ребёнка - "мечта педофила" - как-то раз сказал Феликс. Хёнджин не дурак, далеко не дурак. Последние полгода он как одержимый пытается взломать печать и упорно не оставляет попыток. Сколько предположений он сделал о том, кто такой Ян: и оборотень, и скрытый демон, и светлый призрак, и даже какая-то там нимфа. Сейчас же Джин почти уверен, что Чон - демон-лисица. И пусть все эти догадки были далеки от правды, но панический страх того, что когда-нибудь Хван узнает, почему-то, с каждым днём усиливался. Что сделает Хёнджин, когда узнает? Сможет ли он себя сдержать или накинется, как дикий зверь? Слишком много вопросов... Пугало больше всего то, что с каждым разом Джин был всё ближе, всё сильнее вгрызался острыми зубами в сознание, гипнотизировал на себе, одним лишь жестом заставлял младшего делать то, что нужно было старшему. Чонин был послушной красивой куклой в его руках. Ян всеми силами пытался противиться этому, но всего лишь взгляд хищных глаз, как только в воздухе появлялся лёгкий запах его магии, то все попытки сопротивления таяли. Резкое оцепенение, а затем тело становилось мягким и податливым как глина в руках скульптора. Одно лишь прикосновение Хвана, и Чона уже миллион электрических разрядов прошивает. Но нужно отдать должное демону - рук он почти не распускал, лишь любовался. Он ждал, но Чонин никак не мог понять чего. И это пугало. Тяжело выдохнув, Ян выключает воду, вытирает мокрые угольно-чёрные волосы, ещё с минуту с холодным безразличием вглядывается в безупречно прекрасное отражение в зеркале, а затем, переодевшись в широкую, длинную футболку и шорты, выходит из ванной. 3 апреля 2014 — Ликс, всё в порядке? — Чонин взволнованно вглядывается в какое-то чересчур бледное лицо друга. Феликс в последнее время выглядит разбито и измученно, кажется, даже яркая россыпь веснушек-звёздочек как-то погасла и поблекла. А в мягком, тёплом взгляде всё чаще просвечивает безмолвная печаль, скорбь и... вина? Иногда Чону кажется, что друг задерживает взгляд буквально на всём, будто пытаясь запомнить каждую мелочь, будто в какой-то момент всё, что вокруг Ли, может исчезнуть без следа. Старший вдруг поднял глаза, смотря цепко в лицо младшего. Опять этот взгляд, выхватывающий каждую детальку, каждую родинку, каждую морщинку. А затем Феликс улыбнулся так, что у Яна невольно выступила горячая влага в уголках глаз. Эта улыбка такая знакомая. Он сам столько раз улыбался. Это та самая улыбка , когда тебе в живот воткнули нож и провернули три раза, а ты улыбаешься и улыбаешься. Уже вот-вот с уголков губ потечёт бурая кровь, а ты улыбаешься. И вся твоя боль в глазах, боль вместе с непростыми слезами, муками и гематомами на сердце. Но ты улыбаешься, потому что эта улыбка - последний маячок, который удерживает в тебе крупицы жизни. Чонин улыбался также, перед тем, как запить пачку снотворного тремя глотками воды. — Нини, ты у меня такой красивый. — Ликси... Ли хватает Яна за худые плечи и тянет на себя, затаскивая к себе на колени. Чонин тут же оплетает чужую-родную шею руками, утыкаясь носом в плечо и вдыхая запах апельсинового геля для душа. Он чувствует, как руки старшего сжимают бока, чуть затрагивая рёбра. Не так, как это делают демоны, а как это делает только Ли Феликс - самый родной для Чонина человек. — Чонин-и, никогда никому не позволяй причинять себе вред. Ты слишком прекрасен для нашего уродливого мира, как яркий луч в полной темноте, и все, кто в этой темноте есть, буду всеми правдами и неправдами стараться заполучить тебя. Я прошу тебя, молю, всегда верь только себе, слушай себя. Я всегда тебя поддержу, но если вдруг так получится, что ты останешься один, не позволяй никому поработить твой разум. — Но ты же всегда будешь со мной? — голос предательски ломается, и Чон сильнее жмётся к старшему, каждой клеточкой чувствуя его тепло. — Всегда. Они ещё долго сидели, крепко прижимаясь друг к другу, пока Ликсу не позвонила бабушка и не позвала его домой. Тот нехотя отпустил младшего и, вместе поднявшись, они пошли к выходу. Попрощавшись и напоследок крепко обнявшись, Феликс ушёл. Закрыв дверь, Чонин устало выдохнул. — Так трогательно. Я даже прослезился! Ян вздрогнул и резко обернулся, почти врезаясь носом в чужую грудь и уже инстинктивно жмуря глаза. Главное не смотреть. Чон слышал как одна рука легла на дверь рядом с его головой, а затем острый коготь, почти не касаясь, прошёлся по щеке, спускаясь вниз, поддел подбородок, надавливая на мягкую кожу, оставляя неглубокую царапину. От такой близости с мощной тёмной энергией тело подрагивало, дурманящий запах пробивал рецепторы, затапливая сознание, ноги начали подкашиваться. — Ну же, посмотри на меня, сладкий, — Голос как наркотик, всё глубже проникал в кровь, превращая её в вязкую, тягучую субстанцию. — Чем дольше ты сопротивляешься, тем хуже тебе же и будет. Ноги, совершенно обессилев, предательски подогнулись, но сильные жилистые руки тотчас подхватили, плотно прижимая к входной двери. Жар, холод, озноб, бессилие - всё это сжимало в тисках грудную клетку, отрезая воздух, дыхание, горячее и частое, совершенно сбитое. Слишком плохо, мучительно. Казалось, ещё несколько секунд - и полная темнота, вечная и холодная. Сознание охватила паника. Воздух закончился и теперь в лёгкие поступал раскалённый углекислый газ, в ушах гудела кровь. Секунда - и зрачок ослепил яркий свет лампочки, освещавший прихожую. Какие-то мгновения, и глаза привыкают к свету. И первое, что видит Ян - жёлто-золотые звериные глаза, такие голодные и блестящие. И вот опять, тело парализует на несколько мучительно долгих секунд, затем растекается в чужих руках. Хван с готовностью ловит слабое гибкое тельце, специально прижимая ближе к себе. Чон почти что плачет от бессилия. — Ну-ну, сладкий, я к тебе с вестями — Джин закидывает руки младшего себе на плечи, облизывается, чувствуя сбитое дыхание на своих губах. — Я нашёл ритуал разрушения печати. — Что? Уже?! — Всю сонливость как рукой снимает, Чонин умело вывернулся из объятий и испуганно уставился на старшего. Надежда увидеть хоть какую-то тень шутки рассеялась сразу же, как только Чон взглянул на Хёнджина. — На самом деле, ещё месяц назад. Я ждал, когда ты будешь наиболее эмоционально чувствителен, чтоб провести ритуал, — Хван вальяжно потянулся, расползаясь в хитрой кошачий ухмылке. Ян боязливо поёжился. Слишком рано. Он надеялся оттянуть этот момент как только это возможно. Приблизить это к возвращению Чана. Почему-то именно сейчас дьявол ассоциировался с мнимой защитой, безопасностью. А Хёнджин же наоборот с опасностью, смертью. Что, если у него сорвёт крышу, что, если всё выйдет из-под контроля, и в этот раз никто не сможет помочь? Нет, сейчас ритуал допустить было нельзя ни в коем случае. — Хён, а может немного отложим? Я сегодня устал. За одно мгновение взгляд демона из расслабленного и ленивого превратился в цепкий, хищный, заинтересованный. Он плавно, будто кот, приблизился к младшему, неотрывно глядя в чёрные блестящие глаза. Страх, паника, ужас - всё смешалось внутри грудной клетки, разрывая и расцарапывая изнутри рёбра. Он так хотел, чтоб это всё было дурным сном, запутанным и непонятным, но он никак не мог проснуться. — Чем раньше, тем лучше, мой сладкий. Это не займёт у тебя много сил, просто слушай меня, я сам всё сделаю. С каждым шагом Джина Чонин становился всё слабее, золотой блеск хищно прищуренных глаз завораживал, притягивал. Хван как удав гипнотизировал бедную мышку, сжимая плотные кольца на её шее всё туже, а она лишь безвольно смотрела на своего убийцу, не в силах отвести взгляд. — Закрой глазки, — Будто все звуки в миг смолкли и вселенная сузилась лишь до одного глубокого шёпота. Веки медленно прикрылись, а через секунду на глаза опустились гладкая шёлковая повязка. — Умница. Одним лёгким движением хрупкое тело подхватили на руки и понесли в противоположную от двери сторону. Чонину страшно. Очень страшно. Больше всего он боялся мира, погруженного в чёрный цвет. Мира, в котором нет никаких красок, нет света, лишь одна большая чернильная тень. Одна большая всепоглощающая яма без конца и края, в которую ты падаешь и падаешь. И вся твоя жизнь так и проходит в бесконечном падении, и смерть приходит к тебе в невесомости... если и придёт вообще. И сейчас, не видя ничего кроме отвратительной тьмы, он второй раз за жизнь смог ощутить это чёртово падение сполна. Та же ударная волна эмоций, как и тогда, в озере. Когда он медленно погружался на дно, утягиваемый чёрными когтистыми лапами его гончих. Это ужасающее чувство приближающейся смерти, которое не описать словами. Именно с того момента темнота у Чонина начала ассоциироваться со смертью. Ноги коснулись холодного паркета. Со всех сторон тянуло мощной тёмной энергией, будто он находился в самом эпицентре портала в другой мир. Чужая ладонь мягко легла на живот, слегка надавливая острыми когтями на тонкую кожу. Другая, в точности повторяя движения, опустилась на спину. И в эту же секунду Чона будто насквозь прошила мощным потоком магии, циркулирующим между двумя ладонями, благодаря которым младший и не свалился на пол. — Тот, кто никогда не видел света, всегда тянется к тьме, — тихий монотонный шёпот, больше похожий на шипении, раздался около уха, — так пусть же это тьма станет спасением. В груди вспыхнул тот самый огненный комок, точно такой же как и пол года назад. Только вот сейчас никто не забирал его боль, и всё чувствовалось в сто раз ярче, жгуче, больнее. — Все оковы спадут, и то, что было скрыто покажет свой истинный лик, — комок постепенно начал расширяться, сжигая всё изнутри. И тут до Чонина дошли только что сказанные демоном слова. "Все оковы спадут". Все. Первая печать сдерживала ангельскую часть его души, а вторая... о, боже.. — Остановись! — Ян судорожно дернулся, в глазах полыхнуло истинное безумие. Нельзя выпустить демона, нельзя! Нельзя! Нельзя! Но Хёнджин не сдвинулся ни на миллиметр, на губах его расплылся довольный оскал, а жжение в груди усилилось в несколько раз. Измученный стон боли осел где-то в уголках искусанных губ, в глазах всё помутилось. Вдруг где-то внутри что-то щелкнуло так, будто кто-то надломил тонкую стеклянную трубочку, а через несколько секунду ещё один, точно такой же, только чуть громче и надрывнее. В следующее мгновение невидимые для остальных чёрные, будто перемазанные в саже изящные руки с длинным ногтями, обхватили Чона поперёк груди. Он с ужасом понял, что тело прижимающееся к нему сзади было полностью такое же как и его собственное. Огненное, опаляющее кожу дыхание медленно прошло по шее и поднялось к уху.

Давно не виделись.

Крупная дрожь прошила всё тело. Он освободился...

Не волнуйся, в этот раз мы станем с тобой одним целым, сольёмся в изначальное творение Света и Тьмы.

Паника. Ужас. Страх. Темнота. Отчаяние. Смирение. Принятие. Свет. Всё вокруг озарила яркая, ослепляющая вспышка света. А затем будто взрывной волной, исходящей от маленького хрупкого тела мальчика, Хёнджина отбросило куда-то в сторону. Придя в себя, он, пошатываясь, встал на ноги и.. застыл. Изумительный сладкий аромат, который мог исходить только от новорождённого ангела, смешивался с потрясающим пряным демоническим запахом, создавая непередаваемую по вкусу смесь. Как полоумный, Джин жадно повёл носом по воздуху, вдыхая глубоко, судорожно. Как наркотик запах проникал в кровь, впитываясь в каждую клетку. Голод, острое чувство голода забурлило где-то глубоко внутри, пробуждая давно забытое первозданное демоническое существо. Глаза налились кровью, мышцы призывно забугрились под кожей, клыки удлинились, заставляя, наконец, приоткрыть рот. Воздух тут же осаживается на языке и Хван с безумным наслаждением проводит им по клыкам, пытаясь распробовать до мельчайших деталей. Свет наконец начал спадать, погружая комнату в вечерние сумерки. Взгляд хищных золотых глаз метнулся к месту, где минутой ранее стоял мальчишка, но того как след простыл. — Хей, — Вальяжный томный голос раздался точно за спиной, от сильного напряжения и возбуждения от тела, казалось, летели искры, а глаза горели как два маленьких фонарика. Хёнджин медленно поворачивается и замирает... — Denique*... Первое, что видит Джин - глаза. Внеземные, удивительные глаза, смотрящие с такими вызовом и дерзостью, что челюсти сводит от возбуждения. Один - багрово-красный, как кровь, как у повелителя демонический, а второй - серебристо-белый, ангельский и свечение у него яркое-яркое. Смотрят они прямо насквозь, будто полностью сканируют. Это прекрасное существо с кошачьей грацией восседало на кресле, закинув длинные стройные ножки на подлокотник, совершенно не стесняясь своей наготы. А у Хвана уже горло сухое как пустыня в полдень. Присущая демонам бледность, делала невероятную красоту ещё более утончённой, подчёркивая яркие черты лица. Длинные ногти правой руки аккуратно подпирали острый подбородок, красные пухлые губы изогнуты в игривой ухмылке. Фарфоровое личико точь в точь как у антикварной куклы. Прекрасно, превосходно, идеально. Вдруг дьяволёнок одним плавным движением поднялся на ноги, от чего обгорелые остатки одежды окончательно спали на пол, полностью оголяя красивое хрупкое тело. Хван заворожено глядел на дьявольски прекрасного ангела, не в силах оторваться даже на мгновение. Внутри всё кипело и шипело, перед глазами горела ярко-красная надпись "действуй", но удерживаемый какой-то неведомой силой демон стоял как вкопанный и не мог даже полной грудью вздохнуть. Он легко щёлкнул пальцами, и тут же из темноты материализовалась тонкая кружевная ткань неизменно чёрного цвета. Негнущейся рукой он протянул её мальчишке, на что тот улыбнулся обнажая лишь один удлинённый клычок. Хёнджин судорожно втянул воздух, прикрыв потемневшие глаза. — Сколько выдержки! Я приятно удивлён, — Томный, мягкий голос как звуковой наркотик впитался в барабанные перепонки, перед глазами всё медленно начало окрашиваться в кроваво-красный цвет. Хван Хёнджин сейчас был как оголённый нерв - хоть одно движение, прикосновение, и его "выдержка" рассыпется на миллионы крупинок. — Кто ты? — О, я ждал этого вопроса, — Завязав ткань на бёдрах, Ян, будто плывя по воздуху, неспешно обошёл старшего, уходя куда-то за спину. — Я дитя Света и Тьмы, на половину демон, на половину ангел. "Ангел". Это слово стало тем самым спусковым крючком для голодного демона. Один рывок, и пол комнаты между ними будто и не было. Мир, поддёрнутый кровавой пеленой, перед золотыми глазами сужается до одного мальчика, в сознании, будто отбиваемые тысячам барабанов, пульсируют три слова: "Голод. Добыча. Моё." Хватает за тонкое запястье, дергает на себя и всё, что может видеть - убийственно красивые лисьи глаза. Усилившийся в несколько раз запах сводит с ума и, кажется, теперь навечно заменяет кислород. Руки сминают худые бока, тянут на себя. Чем ближе, тем хуже. Хван этого в упор замечать отказывается. Поэтому онемевшие руки без всяких усилий подхватывают изящное тело. Гибкие длинные ноги тут же охватывают поясницу. А Джин всё смотрит то в смертоносные глаза, то на изогнутые в издевательской ухмылке губы, то на обнажённую белую шею. Он слышит как течёт по венам кровь, и это сводит с ума не хуже одурманивающего запаха. Поддавшись инстинктам, припадает носом к горячей, манящей шейке и вдыхает так глубоко как только может. Клыки призывно удлиняются, зрачки сужаются до крохотных щелок, а всё что остаётся в обуреваемой первобытными инстинктами голове - одно слово, такое желанное и одновременно несбыточное. — Моё...