Игрушка дьявола

SYML - Where's my love (slowed)

2 октября 2014 - Чонин, у твоей бабушки случилось внутреннее кровотечение и, как следствие, кома. - Молодой мужчина устало потирает глаза, затем запускает руку в густые каштановые волосы, устало смотря на сидящего на мягком диванчике мальчика напротив него. - Ты не должен себя винить. За свою пятилетнюю практику Ким Уджин, перспективный психолог, специализирующийся на вопросах семейной психологии, впервые встречает такой случай. У Ян Чонина ярко выраженная затяжная депрессия, которую удалось загасить на буквально несколько месяцев, обострённые суицидальные наклонности и дичайше чувство вины, которое, если оставить всё как есть, загонит его в могилу. Всё это Ким выяснил из тех обрывков фраз, которые адским трудом вытащил из загадочного пациента за пять сеансов. Да, именно загадочного. Уджин сердцем чувствует, что всё далеко не так просто как кажется на первый взгляд. Блуждающие взгляды по кабинету, будто следит за кем-то, непроизвольные подёргивания, словно от чужих прикосновений, лёгкие кривоватые усмешки - он всё это видит, подмечает. Этот ребёнок определено его очаровал своей какой-то совершенно неземной красотой и харизмой, которую видно невооружённым взглядом и, кажется, лишь это удерживает от того, чтоб не направить его уже на более серьёзное лечение к психиатру. И именно поэтому он уже пятый сеанс, который, как и все предыдущие, больше напоминает монолог длинной в полтора часа, не сдаваясь, пытается хоть как-то вывести на разговор этого ребёнка. - Моя. Ким тихо выдыхает, прикрывая глаза. - Чонин-а, твоей бабушке уже почти 74 года. Пойми, люди в таком возрасте уже не имеют такого крепкого здоровья и, к огромному сожалению, такие ситуации случаются. Ян лишь удрученно опускает голову. И молчит. Опять молчит. И вот опять, мальчик поворачивает голову куда-то чуть вбок и смотрит сосредоточено в одну точку, нет, не просто в пустоту, а на кого-то. Затем отворачивается, качая головой и на грани беззвучности шепчет "он всё равно не поверит". Уджин бы не услышал, если бы не идеальный слух. - Не поверю во что? Впервые за всё время их общения Чон выдаёт что-то, кроме безразличности, апатии или печали. В лисьих глазах мелькает короткая вспышка ужаса, которая очень быстро сменяется на лёгкую осторожность. Он точно не хочет об этом говорить. Старший как полицейская ищейка вгрызся в единственную зацепку, которая хоть к чему-то да выведет. - Вы скажите, что я сумасшедший и отправите в психушку. - Голос звучит отстранённо, хотя в коротких интонациях легко читается горькая обречённость. - Ну в психушку я тебя не имею права отправить, да и ты же сам прекрасно знаешь, что каждый из нас по своему сходит с ума. Может, если ты поделишься со мной своими проблемами, тебе наоборот станет легче. Красивые губы кривятся в горькой улыбке, а взгляд чёрных глаз устремляется куда-то в пустоту. Уджин никогда раньше не видел такого выражения лица у тринадцатилетнего ребёнка. - Я должен подумать. - Ян складывает руки на груди, обращая всё своё внимание к окну. Старший еле заметно улыбается. Кажется, он на верном пути.

***

- Ликс, они меня в дурку посадят, да? У Чонина из эмоций только обреченность и горечь, а глаза пустые. Феликс удивляется, как живой человек может так быть похож на куклу. После того случая Чон опять закрыл в себе всё, что чувствовал, что переживал. Он будто умер внутри, похоронив всё ещё бурлящую боль под рёбрами. Его безжизненные глаза на через чур бледном лице больше походили на чистейшее чёрное стекло - красивое и холодное. Всегда приподнятые уголки губ, уже который месяц были неподвижны и смотрели вниз, словно нарисованные на фарфоре. Весь Ян Чонин был будто бы фарфоровый - хрупкий, маленький, худенький и очень красивый. Феликсу было больно смотреть на своего солнечного ангелочка. - Не закроют. Родители не позволят. - Они боятся меня. Смотрят на меня как на прокажённого, отец дёргается каждый раз, когда я беру его за голую руку, а мать вообще начала избегать, будто я одним взглядом могу убить ребёнка внутри неё. Они выселят меня, если у них будет хоть малейший на это повод. Всего через каких-то шесть месяцев у них родится уже совершенно нормальный ребёнок, а не монстр. Феликс, ты понимаешь, я же действительно могу убить, всего лишь подумав об этом. Раз - и человек уже лежит на полу, смотря стеклянными мёртвыми глазами прямо мне в душу. Я понимаю своих родителей. Я бы тоже боялся чудовища, которое может за мгновение лишить тебя жизни. У Яна опять слезы катятся маленькими сапфирами по щекам, а у Ли душа на мелкие кусочки разрывается. Как эта чёртова судьба только смеет издеваться над его солнечным ангелом? Почему она не может расщедриться и подарить этому ребёнку хоть чуточку любви? Почему она так неумолимо забирает те крупицы, которые у него есть? Что они такого сделали, что всё складывается именно так?! Глаза начинает предательски щипать, от осознания, что он ничего не может изменить. Дьявол, как он хочет ему помочь... Сердце надламывается, когда из-под распахнувшихся ресниц на старшего обрушивается взгляд, полный немых вопросов и мольб о помощи, боли и желания со всем покончить. Всё это отражается в яркой вспышке серебристо-кровавого света. Феликс очарован этими глазами с самого первого взгляда, очарован удивительным светом, исходящем от этого ребёнка, он очарован Чонином. И поэтому видеть страдания в этих прекрасных глазах просто невыносимо. Рывком Ли притягивает младшего к себе, сжимая руки плотном кольцом на спине, пытаясь защитить от всех бед, от ненавистных Чону теней, ото всех на свете. Чтоб никто даже подумать не мог навредить его маленькому ангелу. Чон заметно расслабляется в крепких объятиях, устало откидывает голову на плечо и дышит так прерывисто, будто вот-вот - и перестанет. Ликс боится, что перестанет. - Нин-и, слышишь меня? - Младший тихонько кивает. - Ты не убийца, слышишь? Ты особенный. Да, ты обладаешь большой и разрушительной силой, но только ты её хозяин. Не она подчиняет тебя, а ты, только ты и больше никто. Всё твои страхи, они здесь, в голове, мешают тебе принять себя тем, кем ты являешься с рождения. Чонин, ты прекрасен. Карамельные глаза вновь встречаются с этим серебристо-красным пожаром. В горле комом встают вынужденные слова. Он должен сказать ему. Сделав глубокий вдох, Феликс зарывается ладонью в смоляные волосы. Грудь больно сдавливает. - Малыш, послушай, мы не сможем увидеться какое-то время. Мне нужно съездить к родителям, но обещаю, я буду каждый день тебе звонить! Если у тебя что-то случиться - не задумываясь, пиши мне, не держи это в себе, хорошо? Старший чувствует, как внутри всё обливается кровью, а внутренние органы все изрыты рваными ранами от своих же слов. Он не хочет прощаться... он не хочет оставлять его. - Хорошо, хён. Люблю тебя.

***

16 марта 2015 Чон смотрит на приоткрытую дверь родительской комнаты. Три минуты назад оттуда начали раздаваться недовольные кряхтения, а затем уже и жалобный тихий плачь. Мама отошла в магазин купить смесь. Чонин бы подошёл к призывно приоткрытой двери, в которую ещё три недели назад мог спокойно зайти, но сейчас... сейчас ему нельзя. Три недели назад родилась Чаён, совершенно здоровая и нормальная девочка. Родители были в восторге. Отец ради приличия даже взял его с собой в роддом "встретить сестрёнку". Пожалуй, настолько чужим и ненужным Чон себя ни разу в жизни не ощущал, как когда счастливые родители с восторгом и обожанием смотрели на маленький белый свёрток, а он стоял в стороне, забытый и незамеченный, наблюдая, как семья вновь обрела своё маленькое солнышко. После того, как они вернулись домой, Чонин для них совершенно перестал существовать, они будто стёрли все воспоминания о нём. Но самым болезненным ударом для мальчика стал тот момент, когда его просто не пустили в родительскую комнату, в комнату, где стояла кроватка его младшей сестры. Он до каждой мелочи запомнил, как рука отца преградила вход, как он непонимающе посмотрел в когда-то родные и добрые глаза и увидел лишь страх, холод и предостережение, как он лишь тихо опустил плечи и вернулся к себе в комнату, зарывшись в одеяло, чувствуя лишь длинные когтистые пальцы у себя в волосах, которые гладили на удивление нежно и будто сочувствующие. Плач всё не прекращался. Бессильно выдохнув, Чон поднялся с кровати и беззвучно подошёл к дверному проёму. Комната была залита мягким дневным светом, по полу валялись игрушки, упаковки от салфеток и пелёнок, а у окна стояла белая кроватка с полупрозрачным балдахином. Поколебавшись, Ян всё таки зашёл в комнату, подходя ближе, чувствуя как сердце всё сильнее бьётся об рёбра. Он видел её всего два раза, тогда в роддоме и мельком, когда проходил мимо комнаты, когда мама держала Чаён на руках. Подойдя к кроватке он с каким-то трепетом заглянул во внутрь сталкиваясь взглядом с двумя блестящими карими глазками. В комнате сразу же воцарилась тишина. - Совершенно обычная. - Знакомо скучающий голос раздался прямо за спиной, а шею обдало жаром чужого дыхания. Чонин даже не вздрогнул. - Ничем не примечательный человек. - Именно такой им и нужен. - Ян цеплялся за каждую чёрточку детского личика, стараясь запомнить всё от разреза глаз до маленькой родинки на правой щёчке. Казалось, что он видит всё это в первый и последний раз. А может ему и не кажется вовсе... - Ты в этом мире как алмаз в куче камней, слишком прекрасный и особенный для остальных. - Чужие руки сплелись на животе, притягивая ближе к горячему телу. Как бы Чонину не было больно и обидно, но после отъезда Феликса Хёнджин стал единственным, кто дарил нужное как воздух тепло. Нет, Чон не ненавидел его за то, что случилось и даже не злился. Он ненавидел себя больше, чем что либо существующее во вселенной. Это он позволил, это он дал слабину. Пожалуй, единственное, что изменилось между ними - это исчезли те бабочки в животе, которые дарили хоть какую-то радость и веру в хорошие, но они сгорели ещё в тот момент, когда маленькое сердечко превратилось в кровавое месиво и упало куда-то вниз. Тогда эти бабочки мёртвыми тушками опустились на эти кровавые ошмётки, а вскоре и вовсе растворились, будто и не было никогда всех этих чувств, окрылённости и прочей влюблённой чепухи. Сейчас же Чонин цеплялся за магию старшего, за ласку и жар, которые тот отдавал без остатка. - Алмаз? Разве из-за какой-то дорогой побрякушки должна литься кровь? Нет, я скорее смертоносное оружие, которые убивает за секунды. Оружие в руках Тьмы, но никак не драгоценность. - Для кого-то оружие - бесценное сокровище. Чон задумчиво хмыкнул, возвращая взгляд на малышку. Та смотрела на него очень внимательно, не произнося ни единого звука, а затем потянула ручки вверх, то сжимая, то разжимая пухлые ладошки. Старший неуверенно протянул ей палец, за который та моментально ухватилась и очаровательно заулыбалась. В этот момент у Яна в груди что-то сильно кольнуло, будто острая тонкая иголка прошла сквозь рёбра, лёгкие и позвоночник. Щёки почему-то намокли. Он смотрел на этого ребёнка и пытался найти хоть что-то схожее, но всё было тщетно. После того, как его тело изменилось, он полностью утратил свой прошлый облик, лишь лисьи глаза оставляли небольшой след в памяти, что когда-то он был "обычным". Хотя... Ян Чонин и "обычный мальчик" слова никак не совместимее. Он никогда не был обычным, просто он ещё много не знал. А сейчас... а сейчас он смотрит на свою родную сестру и не может найти ничего общего. Неужели он действительно настолько отличается?.. Вдруг за спиной раздаётся сдавленный вздох. Он оборачивается и видит маму, которая в немом ужасе застыла на пороге и потерянным взглядом метается от белой кроватки к старшему сыну и его опущенной руке. Она боится, что он навредит младенцу. Он настолько ужасен для неё? Чонин болезненно морщится, отходит от кроватки, направляясь к выходу. - У меня приём у мистера Кима. Увидимся вечером. В ответ ему прилетает лишь тишина.

***

- Я расскажу Вам. Уджин замирает у своего стола с бумагами в руках и недоумённо смотрит на сидящего на диване мальчика. Неужели они сдвинулись с мёртвой точки? - Внимательно слушаю тебя. - Он разворачивается лицом к Яну, впиваясь в красивое лицо цепким взглядом. - Вы можете мне не верить, но я могу доказать - я не совсем обычный человек. В моём теле заточены две личности: Одна ангельская, другая - демоническая.

"Множественность" личности – редкое состояние, при котором субъект ощущает себя в разное время двумя или более относительно независимыми личностями.

Когда во мне просыпается демон, то правая часть моего тела меняется. Изменяется цвет глаз и ногти на правой руке удлиняются и чернеют.

Деперсонализационный синдром – редкое расстройство, характеризующееся неприятным нарушением восприятия, при котором части собственного тела ощущаются качественно измененными, нереальными, удаленными или автоматизированными. Больные осознают субъективный характер изменений, которые они ощущают.

С самого рождения я ощущал, как за мной наблюдают из самого тёмного угла моей комнаты, а потом я впервые увидел его, мы стали общаться. Затем я видел много странных существ, которые подчинялись ему. - Сейчас ты тоже, кого-то видишь? - Да.

Парафреническая шизофрения – термин, иногда применяемый к параноидной шизофрении, начавшейся довольно поздно, в клинической картине которой преобладает систематизированный экспансивный или фантастический бред. По классификации Леонгарда, парафрения является предпочтительным термином для всех параноидных форм шизофренического психоза, относящихся к группе "систематизированных" расстройств.

Галлюциноз — относительно редкое острое или хрони­ческое состояние, при котором доминирующим клиническим признаком являются устойчивые галлюцинации при ясном сознании.

- Они всегда говорили мне, что я особенный, что я не должен находится в этом мире и принадлежу совершенно другому. Я опасен, могу причинить вред лишь одной мыслью. Поэтому, да, я виню себя в том, что произошло с моей бабушкой. Именно я сделал ей больно.

Острый бред – этот термин используется для обозначения острого психотического эпизода, который, как полагали раньше, наблюдается у психопатических личностей. Первоначально описание клинической картины включало пять ключевых характеристик: внезапное острое начало, наличие ряда полностью сформировавшихся бредовых систем с эпизодическими галлюцинациями, некоторое помрачение сознания, связанное с эмоциональной нестабильностью, отсутствие соматических патологических признаков и быстрое наступление ремиссии.

Ким тяжело вздохнул. Он даже представить не мог, что всё настолько плохо. Мальчику нужно срочное психологическое лечение, а то имеющиеся отклонения могут перерасти в нечто более серьёзное с маниакальным уклоном. - Я знаю, что вы мне уже составили весьма неутешительный психологический портрет, но позвольте мне доказать правдивость моих слов. Старший было хотел возразить, но моментально осёкся, когда в следующий момент взглянул на мальчика перед собой. Серебристо-белый и кроваво-красный. Кажется он на всю жизнь запомнит яркое сияние этих глаз. Этого не может быть... Если бы это были линзы, как бы тогда он 40 минут совершенно спокойно сидел с чёрно-карей радужкой. Нет, возможно он просто слишком устал и переутомился. Зажмурив глаза и тщательно потерев, Уджин опять открыл, но ничего не изменилось. Всё те же серебристо-красные огни с ярким блеском, совершенно не человеческие. - Что за фокусы! - Непонимание уже начинало раздражать. Очень хотелось разозлится, накричать на мальчика за такие глупые шутки, но то ненормальное спокойствие и опять такой взрослый взгляд заставлял проглотить все возражения и вопросы. Уджину почему-то казалось, что лучше ему не знать подробностей. - Это не шутки, мистер Ким. Это другая реальность, недоступная обычным людям. Это то, что окружает нас каждую секунду, но мы в упор этого не замечаем. - Вдруг взгляд мальчика будто заледенел, а температура в комнате упала на добрый десяток градусов. Старший зябко обхватил предплечия, пытаясь удержать уходящее из тела тепло. - Вы никому об этом не скажете. Ким вздрогнул то ли от холода, то ли от слишком пустого звучания детского голоса. Он поднял глаза на Яна, в который раз замечая, что всё внимание младшего сконцентрировано на чем-то или ком-то с боку от него. Мальчик действительно кого-то слушал, всё: от напряжённых мышц шеи до бегающих зрачков - говорило об этом. - Ах, да. - Взгляд разноцветных глаз вновь прошил тело насквозь. - Вы скажете моим родителям, что я просто отхожу от произошедшего и мне лучше побыть одному и подумать о всём, что случилось. - А что, если... - Уджин хотел сказать что-то ещё, но слова застыли холодным комом в глотке, когда точно за спиной мальчика зажглись два ярко-жёлтых огня, разделённые тонкими чёрными щёлками. Ужас растёкся жидкой лужей на дне лёгких. Разум категорически отказывался принимать происходящее, но что-то внутри подсказывало, что всё, что он сейчас видит более чем реально. - Не делайте неправильный выбор. Я думаю, мы с Вами договорились и теперь необходимости в наших встречах нет. Благодарю Вас. С этими словами мальчик поклонился, забрал свою куртку с вешалки в углу и вышел, аккуратно закрыв дверь. Ким Уджин на всю жизнь запомнит этого странного мальчика.

***

От офиса мистера Кима до дома пешком около 10 минут, но сил идти не было от слова вообще. Хотелось упасть прямо тут, на пыльный асфальт и пролежать так всю оставшуюся жизнь, если бы не пронизывающих холод. Чонин не хотел домой. Там никто не ждёт. Но идти некуда, а терпеть холод он больше не мог, даже если бы захотел. - Я могу отвести тебя в любое место, которое пожелаешь, только в пределах страны. Ян обернулся, практически сталкиваясь носом к носу с Хваном. Его золотые глаза в который раз на считанные секунды похитили дыхание младшего, но, быстро взяв себя в руки, Чон отрицательно помотал головой. - Нет, мне всё равно надо домой. Нужно доделать Физику, да и Феликс сегодня почему-то не позвонил, отзвонюсь ему. А ведь правда, Феликс не позвонил. Это слишком на него не похоже, хотя скорее всего опять заснул и проспал всё, что только можно. Но несмотря на все внутренние убеждение, где-то глубоко в душе зародилось какое-то гнилое предчувствие. Вдруг телефон завибрировал. На экране отобразился номер мамы. Что-то случилось. - Да, мам. Всхлип. Внутри всё замерзло... - Чонин-а, малыш,.. В уголках глаз скопилась горячая влага. Она не называла его так уже больше полугода. - Феликса нашли мёртвым в его комнате... Тук... Тук... Тук...и тишина. Бесконечная, непроницаемая, гробовая тишина. Сердце Чона остановилось в тот же момент, когда дрожащий голос на том конце провода произнёс первые буквы этого ледяного "мёртвым". Дыхание застыло в груди, полный боли и отравленной пустоты крик застыл на кончике языка и жизнь встала огромной ледяной глыбой. Всё вокруг погрузилось в тень. Лишь горящие слёзы лились бесконечным потоком по раздражённой коже щёк и остывающая кровь из зияющей насквозь дыры в груди с левой стороны.

Он умер.