Игрушка дьявола

Lana Del Rey - Cherry

- Хён... Каждую клеточку, каждый миллиметр его сознания окутывает тёмный, липкий словно мазут туман чужой давно забытой энергии. Тело парализовано агонией, ужас течёт по венам вместо крови, и только ощущение впивающихся в нежную кожу когтей на талии даёт понять, что всё происходящее, не кошмар, сотворённый погрязшим в сумасшествии рассудком, а реальность. Реальность, гораздо более страшная, чем какой-то кошмар. Одним рывком старший подтаскивает слабое тельце вплотную к себе. Колени безвольно разъезжаются в стороны и демон вклинивается между ними, возвышаясь огромным хищником над дрожащим мальчиком. Чонин смотрит заворожено как в сумеречной темноте мощные мышцы перекатываются под бледной кожей, свет ночного города вплетается в кудри, окрашивая отдельные пряди в жёлто-оранжевые цвета и бросая чёрные тени на лицо. Его Ян почти не видит, но вот две красные бездны горят как раскалённые угли. Внутри всё кричит, вопит об опасности, а он смотрит на своего мучителя и не может пошевелиться. Наверное, так в последние секунды своей жизни человек смотрит как взрывается бомба, как в небо поднимается гриб огненного шторма, как воздух содрогается от взрывной волны. В эти несколько секунд человек в последний раз наслаждается разрушительной красотой этого мира. В эти мгновения он теряет все свои инстинкты и просто наблюдает за красотой неминуемой смерти. Вот и он, Ян Чонин, с трепетом наблюдает как за спиной дьявола расползается отдалённый жёлтый свет включившихся ночных фонарей, обволакивая его фигуру будто бы святое свечение нимба. Прекрасный ангел смерти. Чужие руки соскальзывают с талии ниже, надавливают, раздвигая шире, притягивают ещё ближе, затаскивая бёдра младшего на колени. Вздувшаяся ширинка вжимается прямо туда и тогда Ян отмирает. Всё существо затапливает какой-то животный страх. Он чувствует свою слабость, понимает, что бежать больше некуда, но паника подобно уколу адреналина вводит весь организм в раш. Он не хочет! Не хочет пасть ещё ниже, не хочет как жалкая шлюха скулить и прогибаться под этим ублюдком. Нет, только не так, только не в этой жизни, не сейчас. - Хён, отпусти! - Чон дёргается, пытается вывернуться из тисков чужой хватки, но его тут же хватают за руки и тянут вниз, насаживая ещё сильнее. Слёзы новым потоком льются из глаз, а губы противно дрожат. - Ну, ну, малыш, куда же ты? - Старший нагибается, заглядывая в лицо, а Чонин жмурится, отворачивается, только б не видеть этой издевательской усмешки на бледных губах. Демон опять грубо хватает за бёдра и резко толкается вперёд, вышибая весь воздух из лёгких. Сдерживать рвущиеся наружи рыдания больше нет никаких сил, тихие всхлипы украшают звенящую тишину. Чонин боится открывать глаза, боится увидеть прекрасно-ненавистное лицо. Ему страшно, ему больно, но мучительное возбуждение всё равно разливается внизу живота. Боже, как же отвратительно. - Прошу, н-не надо... Пожалуйста.. - "Пожалуйста", "не надо", а Хвану ты такого не говорил, сладкий. - Чон вздрагивает, широко распахивая глаза, смотря прямо на Криса, который большой чёрной тенью навис над ним. Его голодный взгляд скользит по искусанным кровящим губам, спускается к тонкой шее, пересеченной тремя шестёрками, и останавливается на бешено бьющейся жилке. - Сам так послушно прыгал в его объятия, а мне до себя даже дотронуться не даёшь. Так обидно. - В-всё не так.. я не.. - Я всё видел, Нин-и. - Губы старшего растягиваются в довольный оскал, а Ян задыхается. Всё не так, он не такой... Он же не такой?.. Чан приближается почти вплотную, любовно обводит острые скулы, наслаждаясь вкусом такого желанного страха, потерянности и бессилия. - Я видел как самозабвенно ты выгибался под ласками Джина, как обнажал для него свою чудесную шейку. - Горячий шёпот прошивал тело тысячами иголок, в груди давило так больно и сильно, что даже слёз уже не осталось, горло сдавливало в спазмах, не давая нормально вздохнуть. Он ведь не виноват, но просто хотел, чтоб кто-то был рядом. Это ведь ты ушёл, оставив меня на три проклятых года, хён... - Скажи, почему ты не отдался ему? Почему не позволил взять тебя? Тебе же так нравится чувствовать большой член под задницей, так какая разница чей? Скажи мне, малыш? Пусть его голос не изменился, но мощная, взбушевавшаяся аура огромной монолитной плитой давила сверху сумасшедшим весом. Так больно. Так мучительно больно. - Нееет... - Протяжный измученный стон вырывается из охрипшего горла. Чон просто хочет исчезнуть, он хочет проводиться в вечную одинокую темноту, уснуть и больше никогда не просыпаться, но нет. Ему никто не позволит уйти. Каждый раз его будут опускать всё ниже и ниже, пока не останется ни одного живого места, пока не останется ничего человеческого. Когда-нибудь у Ян Чонина закончатся силы бороться и он сдастся. Наступит благословенная апатия, холодное и спокойное безразличие ко всему. Но сейчас что-то глубоко в сердце загорелось воинственным огнём. Никто не имеет права обижать тебя, Чонин-а. Никому не позволяй, слышишь? А если кто-то посмеет, сразу давай отпор. Помнишь, как я тебя учил? Даже если кажется, что ты не сможешь, собери всю свою злость и выплесни в ударе, понял? Если не справишься, я всегда приду на помощь! Просто крикни: "Ликс-хён!", и я приду, где бы я ни был... Я так скучаю, Ликс.. Маленький огонёк обиды разгорается в бешеный бесконтрольный шторм. Кровь закипает и в глазах темнеет от собственной проклятой энергии. Три. Пространство будто начинает сужаться, накаляясь и разряжаясь Два. Фиолетовый свет заливает маленькую квартиру. Всё сжимается до одной крохотной точки. Один. На лице Чана расцветает безумная улыбка. Наконец-то

- Ликс!

Взрыв. Бан приоткрывает глаза, когда свет рассеивается и комнату опять заполняет тьма. Полнейший разгром. Если бы он не успел поставить поглощающий блок, то весь Сеул бы взлетел к чертям. Привыкнув к темноте, он оглядывается и, наконец увидев то, что искал, в восторге замирает. Посередине зала, прямо перед огромным окном, окутанный мягким серебристо-фиолетовым свечением сидел полностью обнажённый мальчик. Из центра его груди выходили пять чёрных полос которые подобно лентам оплетали прекрасное тонкое тело. За его спиной длинной мантией лежали два разноцветных крыла: одно серебристо-белое ангельское, а второе - угольно-чёрно демоническое. Мальчик сидел склоняя голову, опираясь тонкими руками о сожженный пол. Чан вдыхает воздух, наполненный невероятным ароматом Антихриста, отчего зрачки кровавых глаз сжимаются в узкие щёлки, а руки начинают мелко подрагивать. Он поднимается и неспешно подходит к меленькому полукровке. С каждым шагом заполняет рецепторы всё больше и больше, сводя с ума и заставляя кровь бурлить в жилах. Демон опускается перед мальчиком, протягивает руку к кукольному личику, аккуратно поднимая за подбородок, заставляя посмотреть на него. И Дьявол встречаются взглядом с горящими холодным серебром и фиолетовой грозой глазами. Белый зрачок правого глаза по-кошачьи вытянут, а левый сжат в маленькую точку. Взгляд мутный и влажный, но всё такой же завораживающе невероятный, пробирающий до самой души. Как же Крис давно мечтал увидеть эти прекрасные глаза. - Люцифер... - Я здесь, Федель. Я больше тебя не брошу. Слабая улыбка трогает красивые губы Антихриста, но тут же его руки слабеют и он без чувств падает в объятия старшего. Лёгким движение он убирает разноцветные пряди с бледного лица и без всяких усилий подхватывает маленькое тельце на руки. Крылья за спиной мальчика тают, рассыпаясь серебристыми искрами по полу. Чан потемневшим взглядом обводит обнажённую фигурку. Его мальчик так вырос, стал таким взрослым, таким красивым, таким соблазнительным. Как можно продержаться ещё год, когда каждый день перед твоими глазами будет это чертовски прекрасное создание? Вопросы, вопросы. С этим он обязательно разберётся, но позже. А сейчас его ждёт маленькое представление. По щелчку пальцев квартира вернулась в своё первоначальное состояние, и всё погрузилось в предвкушающую тишину.

***

Сознание медленно и болезненно выкарабкивается из лап всепоглощающей темноты. Через мутную пелену гудящей пустоту просачиваются ноющие отголоски боли в затёкших мышц. Чонин вздрагивает, пытаясь открыть глаза, но парализующий холод чужой ладони сковывает веки. Такой желанный, такой необходимый сейчас крик о помощи тонет в заледеневшем в горле кислороде. Тело дёргается в какой-то непонятной судорожной конвульсии, только вот двинуться не получается ни на дюйм, потому что подобно стальным тискам густой чёрный дым перетягивает живот, пригвождая дрожащего Яна к расслабленной груди позади него. Тело постепенно возвращает чувствительность, и только сейчас Чон понимает, что сидит на чужих коленях с заведёнными за спину руками, позорно прогнувшись в спине и отклячив задницу, в которую больно упиралась пряжка дорого ремня. Ноги тряпками безвольно болтались между широко разведёнными чужими. Горячее дыхание обжигает нежную кожу за ухом, и глаза опять намокают, когда от этого простого жеста внизу живота скапливается мерзко-тёплый комок, заставляя кровь разлиться по паху. Неужели это отвратительное тело настолько сильно изголодалось по ласкам своего хозяина, что готово жалко извиваться в томлении от одного ощущения его дыхания на коже? Конечно. Он же послушная игрушка. Желудок сжался в рвотном позыве от отвращения к самому себе. - Более семи сотен лет я ждал своего ангела. - Мягкий глубокий шёпот распалял ядовито-сладкий трепет в груди, впитывался в кожу, посылая бесконечные мурашки по натянутому струной телу. Чонин намертво сжал зубы до глухого скрежета, не желая слышать ни одно тошнотно слабого стона, которые острыми когтями царапали истерзанное криками горло. - Видимо, судьба благосклонно отнеслась к моему терпению, ведь прямо сейчас на моих коленях не просто какой-нибудь ангел, а сам легендарный Антихрист - священное дитя Света и Тьмы, запечатанный в теле людского воплощения демона Похоти. Антихрист, которому уготовано начать конец света, сейчас так очаровательно сжимается под моими прикосновениями. Я бы никогда в это не поверил, если бы сейчас своими глазами не любовался тобой, Чонин-и. Мой маленький темный ангел. - П-пожалуйста, п-прошу тебя... н-не надо... - Боже, как же жалко и слабо звучит его голос. Длинный демонический язык раскалённым железом проходит по загривку, расплавляя кожу и всё-таки выбивая тихий всхлип. Слюна наркотиком попадает в кровь - и та бурлит, кипит, готовая выплеснуться наружу от возбуждения. Ещё... Демон внутри выгибается как течная кошка, самозабвенно подставляясь под прикосновения своего господина, своего хозяина. Он ждал этого ещё того момента его пробуждения в оздоровительном центре. Тогда он не успел вдоволь насладиться силой и властью Дьявола, не смог впитать в себя желанную мощную энергию. Зато сейчас громко мурлыкал, послушно раздвигая ноги. Демон больше всего на свете хотел полностью отдаться своему повелителю. А Ян Чонин сейчас всеми фибрами своей души ненавидел эту грязную шлюху, мерзкую подстилку внутри себя. Он ненавидел своё демоническое тело, которое млело и горело от одного присутствия старшего рядом с собой. Он ненавидел себя за то, что не мог подавить эту омерзительную демоническую часть, свою проклятую слабость перед сильным, могущественным демоном. Он ненавидел Чана за то, что тот просто так сломал его, всю его жизнь, его судьбу, обрекая его, Ян Чонина, на вечные муки. Это из-за него всё его тело сейчас дрожит совсем не от страха; из-за него сердце-предатель стучит так быстро; из-за него Хёнджин вынужден страдать, не имея возможности быть со своим человеком; из-за него родители не желают его видеть в родном доме, где он родился и вырос, где родилась его родная сестрёнка, которую он видел всего один раз в своей жизни; из-за него его бабушка никогда больше не выйдет из комы; из-за него умер Феликс; из-за него Чонин не узнает, какого это - быть взрослым, держать на руках своего собственного ребёнка, видеть как его внуки резвятся в их большом доме и с блеском в глазах слушают истории своего дедушки... Он лишил его всего, и всё, что Чонин желал Крису - это смерти в самых страшных муках, настолько ужасных, что даже в Аду бы все содрогнулись от страха. Хотя что может быть страшнее, чем быть личной игрушкой дьявола? "Ненавижу тебя, чёртов ублюдок! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!!" - Ну же, скажи это, малыш. - Чон вздрогнул, широко распахнув глаза, наконец поняв, что рука исчезла и он опять видит. Видит прекрасный ночной Сеул, сверкающий и блестящий будто волшебная сказочная страна - удивительная, таинственная, кипящая жизнью, частью которой Ян никогда больше не станет и всё это из-за обладателя кровавых голодных глаз, которые сжигали его ослабшее тело. Вдруг тиски с живота пропадают и мальчик, не удержавшись, сломанной куклой падает на пол, больно приземляясь на колени. Он тут же оборачивается к старшему и невольно замирает. Дьявольская красота Чана завораживает, как бы Ян не пытался себя переубедить. Мраморно-бледная кожа, прекрасное сильное тело, хищные демонические черты лица и эти страшные глаза. Глаза, о которых уже столько было сказано, каждым разом приковывали к себе всё внимание как в первый, гипнотизируя глупую жертву, сканируя и читая как прозрачное стёклышко. Их животный свет, плотоядный блеск и жуткая кровь радужки - всё это заставляло безвольно упасть на колени перед прекрасным-ненавистным дьяволом и с благоговейным ужасом тонуть в этом удушающем водовороте чужой тьмы. И Чонин смотрел, не желая уступить в этом зрительном поединке, даже не подозревая, что его собственные глаза полыхают яркими серебром и фиолетовыми молниями. - Я ненавижу тебя, хён. Люблю, хочу, возьми! Демонёнок внутри царапается о грудную клетку, истерично бьётся о хрупкие рёбра, протягивает гибкие руки обратно к Дьяволу, всем своим гнилым, пропитанным похотью сердцем желая почувствовать силу, которую своим существом излучал старший. Давящую, душную тишину разрезает короткий смешок, затем ещё и ещё - и Чан разражается таким жутким диким смехом, что у Чона внутри всё сжимается в маленький дрожащий комочек. Он в ужасе смотрит на белые длинные клыки, вспоминая как три года назад они проткнули его кожу, прямо рядом с сонной артерией. Смотрит на белые кисти рук, прячущие сейчас страшные глаза от Яна, смотрит на острые когти, вспоминая сколько раз они оставляли кровоточащие маленькие царапины на его теле. Чонин боится. Боится так сильно, что кажется даже сердце цепенеет от одного только взгляда, мысли о Чане, но какого чёрта тело начало так ломить, стоило только отдалиться от старшего? Почему каждая проклятая клеточка тянется обратно к этим несущим только боль и страдания рукам? Почему под чёрным куполом чужой магии так безопасно и спокойно? Почему?...почему?...

Потому что вся твоя жизнь - одно большое противоречие. Ангел и демон, свет и тьма, добро и зло, жизнь и смерть, любовь и ненависть, страх и зависимость. Всё, что ты оставил абсолютным - это боль. Так почему бы снова не поддаться своей маленькой слабости? Пусть болезненное наслаждение станет противоречием благословенной боли, малыш. Твоё тело хочет этого, я хочу, только ты упрямишься. Может стоит на время заглушить своего ангела и хоть на несколько мгновений почувствовать себя человеком, Чонин-а?

- Иди ко мне.

Иди к нему

- Ну же, малыш.

Давай же, Нин-и

Тонкие пальцы обхватывают напряжённые, мускулистые бёдра. Чон подползает ближе, из последних сил держась за чужие ноги. Агония мыслей и беспорядочный ураган чувств как-то в одну секунду закончились тихой смертью. Всё смолкло. Осталось только какое-то странное, доселе неизвестное, чуждо-спокойное ожидание. Будто бы человеческое что ли?.. Ян поднял взгляд на старшего, смотря снизу вверх, сидя между его ног как маленький, ещё ничего не понимающий оленёнок перед волком, который даже не подозревает, что через минуту его такие большие, горящие доверием и любопытством глаза потускнеет навсегда, а тонкая шея изогнётся под неестественным углом. А Чонин понимал. Потому что его шею перегрызали уже много раз и жизнь уже меркла в его глазах, только он почему-то всё ещё дышит. Он хочет доверится Чану, хочет почувствовать тепло, силу и защиту, никто не может дать её кроме Криса. Феликс мёртв, Хёнджин ушёл, а Сынмин... Чонин больше не хочет забирать ни чьи жизни. Широкая ладонь ложится на макушку, вплетаясь в мягкие волосы пальцами. Чон отмирает, смотря туманными глазами на демона. Тот ухмыляется, показывая свои клыки, а глаза горят безумной одержимостью, таким знакомым и привычным, как тогда, когда он, Чон, ещё знал, что у него есть семья. И от этого становится так тепло, эти холодные руки согревают, и Ян послушно толкается макушкой под прикосновения, только б почувствовать, что он не один, только не снова. Как же я тебя ненавижу... - Не уходи, хён. Старший тянет за разноцветные пряди, наклоняется так близко, что на губах чувствуется вкус гари и крови. Дыхание, желание, запах, судьба, безумие - всё одно на двоих, и от одной этой мысли на лице Чана расползается сытая улыбка. Такой развратный, такой красивый, такой невинный, такой прекрасный. Он был бы только его, принадлежал был целиком и полностью, если бы не чёртова судьба и её фокусы. Хёнджин не виноват. Он не как не мог поменять беспощадный ход жизни. Он ждал своего человека несколько тысячелетий и, дождавшись, влюбился навсегда и бесповоротно. Бан Чан бесспорно самый отвратительный ублюдок, но далеко не бесчувственный. Кому как не ему лучше всех знать, что значит ждать столетия, сходить с ума от одного только запаха, погрязнуть в безумии от сжигающего желания и одержимости? Нет, он не убьёт Хвана, не запретит ему быть с мальчиком. Но он будет первым.

Во Всём.

- Конечно. Всё замирает, когда Чон чувствует как холодные губы накрывают его дрожащие. Он задушевно раскрывает рот, впуская чужой язык во внутрь и тонет в этих проклятых Богом красных глазах, теряется в объятиях его личной смерти... и самое отвратительно - ему это нравится.