По ту сторону

Едва над низкими туманными холмами забрезжили первые лучи унылого рассвета, ворота крепости Эборакума медленно распахнулись, выпуская в зябкую утреннюю мглу когорту, которую возглавлял старший центурион Гай Плавт, медленно ехавший в первой шеренге в сопровождении знаменосца. В розоватом свете занимающейся зари взблёскивали шлемы и нагрудники пехоты, ветер развевал плюмажи на шлемах, гривы лошадей; в землю синхронно впечатывались подбитые железом калиги, издавая ровный грохочущий звук. Лица легионеров смотрели строго вперёд, стиснутые тяжёлыми оковами шлемов. Это было зрелище, которое вызвало острую тоску в сердце Марка: впервые он не вёл за собой людей, а ехал позади конного отряда. Самым последним, если не считать Эску. Остаток вчерашнего дня и ночь прошли для Марка как в тумане — без отдыха и сна, но всё это время рядом находился Эска, у которого хватило ума и такта молчать. Утром от Мариуса Туллия пришла бумага, позволяющая взять обмундирование и оружие у интенданта. Марк долго и бесстрастно её изучал, пока Эска не потряс его за плечо и не убедил встать и сходить в оружейную — хорошее снаряжение, кем бы оно ни было выдано, остаётся всего-навсего снаряжением, и оно может им пригодиться в пути. Тогда Марк тяжело встал и пошёл следом за бриттом, глядя себе под ноги. Он надел тёмно-красную тунику, накинул нагрудник и повернулся спиной к Эске, который быстро затянул шнурки. Интендант протянул Марку шлем. — Не надо, — равнодушно проговорил тот и отвернулся. В оружейной они выбрали каждый своё: Марк — гладиус и лёгкий конный щит, Эска — лук со стрелами и короткий нетяжёлый меч. Когда из конюшни вывели их лошадей, Орион затанцевал на месте: легионерское обмундирование изменило облик римлянина, и конь не сразу признал хозяина. Эска тоже смотрел на Марка — и не узнавал. Римлянин замкнулся, его лицо обрело непроницаемое выражение, он будто бы слился с общей массой солдат когорты и более ничем не выделялся — да и не стремился особо. Доспехи легионера сидели на его стройном мощном теле как влитые, Марк нёс их с достоинством и выправкой прирождённого воина — каким Эска его не видел никогда. Он был восхищён и сбит с толку одновременно. Это был другой Марк, которого он не знал. Это был один из тех, кто нёс кровь и смерть в северные земли. Эска вздрогнул, потряс головой, не сводя взгляда с широкой спины Марка, покачивающейся в седле. Не дожидаясь, пока лязг оружия и грохот подкованных калиг сольются в его сознании с криками страха и боли и медным запахом крови, он быстро поравнялся с Марком, который продолжал ехать, бездумно глядя перед собой. — Смотри, — проговорил Эска, указывая рукой вперёд, и Марк невольно проследил за этим жестом. — Вон там, на севере, где лес, видишь? — Что именно? — спросил Марк, помолчав. Он сощурил глаза, вглядываясь в запелёнутый туманом горизонт, на котором проступали очертания чёрного леса, взбирающегося по крутому склону. Отроги гор образовывали причудливые контуры, то круто изгибаясь, то плавно сбегая в долину. — Sionnach, — проговорил Эска, и голос его прозвучал звонко и чётко; его не смог заглушить мерный грохот подкованных сандалий. — Что это? — в голосе и взгляде Марка впервые за сутки вспыхнул слабый огонёк интереса. — Смотри, видишь тот холм? Он похож на морду зверя. Марк пригляделся. Темнеющая впереди холмистая гряда распалась на отдельные горбы, один из которых действительно походил на хищное животное с узкой длинной мордой, прижавшее уши. — Лисица, — проговорил Эска. — У нас говорили: если закат над головой Лисицы — кровавый, значит, охота Её была удачной и завтра будет тёплый день… Он осёкся, на миг уйдя в себя, в свои воспоминания, и очнулся от голоса Марка: — Ты жил не за Валом? — Я жил… много где. — Эска запнулся, подбирая слова. — Здесь земли бригантов, я говорил тебе. Эборакум построен на их крови — ваш победоносный Девятый ещё давным-давно расчистил эти территории, заставив племена, оставшиеся в живых, кочевать в поисках свободного клочка земли, — Эска перевёл взгляд на профиль Марка, обращённый к горизонту, и тихо добавил: — Когда-то мы жили совсем рядом. И я каждый день видел вдалеке Лисицу. Марк пустил коня мерным шагом, и они чуть отстали от последнего отряда когорты; Эска ехал рядом, очень близко, расслабленно держа поводья. Его лицо было спокойным и сосредоточенным. Марк поймал себя на мысли, что ему тяжело отвести взгляд от этого лица, от стройной узкой спины, укрытой расшитой узорами накидкой, от бёдер, от рук, между пальцами которых вился кожаный повод; он смотрел на Эску и думал о том, что вряд ли в целом мире сейчас был человек ближе ему, чем бритт. Теперь их связывала ещё и постыдная история, о которой Марк не мог думать спокойно. Они оба вспомнили о ней разом, как бывает у старых друзей или возлюбленных, когда одна и та же мысль приходит каждому в голову в один миг. — Эска, — хрипло и тихо проговорил Марк, глядя на гриву Ориона. — Я хочу сказать… Я не хочу, чтобы ты думал, что я… Он смешался и стиснул зубы до хруста в скулах. Бритт молча протянул руку и накрыл ладонью судорожно сжатый кулак Марка. Его ладонь была тёплой; этот доверчивый, спокойный, ободряющий жест едва не заставил римлянина закричать. — Я знаю, Марк, — проговорил Эска, глядя перед собой. — Я никогда и не думал иначе. И всё. Больше они никогда не вспоминали об этом, скрепив обет обоюдного молчания и забытья соприкосновением рук — эскина узкая ладонь поверх широкой, крупной кисти Марка. Спустя миг римлянин, чьё сердце наполнилось невыразимым облегчением, подстегнул Ориона и пустил его вскачь за уходящей когортой, и Эска последовал его примеру. Лисица на горизонте словно бы нюхала воздух чутким длинным носом, но, судя по густым облакам, наползавшим с севера, доброй кровавой охоты сегодня не предвиделось. *** Он лежит в густой траве, сжимая в руке короткое копьё и стараясь не дышать. Стоит один из тех летних дней, когда пахнет сладко и остро вереском и тимьяном, когда горы на горизонте больше не кажутся размытыми сизыми облаками, а обретают, наконец отчётливые очертания. Над головой, в бесконечной опрокинутой чаше неба вьётся ястреб. Слышится шорох — тихий, вкрадчивый; слева от него лакомится травой его добыча — упитанный заяц. Он чуть приподнимается, чтобы прицелиться как следует — мальчик тринадцати вёсен, с волосами цвета мёда и глазами как серое небо Британии, невысокий, но стройный и ладный, словно состоящий из тонких крепких мышц. Заяц, сидя в траве, поводит ушами, не подозревая о своей участи — так тих и незаметен охотник, несущий смерть маленькому существу. Но не он один метит в зайца. Когда копьё его уже мчится к цели, рассекая воздух, а с губ готов сорваться победоносный вопль, наперерез смертоносному лезвию летит длинная рыжая тень. Остриё ударяет хищника в бок, отбрасывая на несколько шагов, но он успевает ухватить зайца за жирный загривок и с хрустом сжать челюсти — в предсмертной агонии. Это лисица. Мальчик склоняется над ней, копьё торчит из бока, который медленно опадает и поднимается; вокруг узкой пасти — кровь и пена, заяц с перебитый хребтом скорчился серым комком чуть поодаль. Золотой глаз, дикий, с узким чёрным зрачком, бешено вращается, когда мальчик касается вытянутой морды, усов, носа, из которого сочится блестящая тёмная кровь. Лисица тявкает, хрипит, огрызается и продолжает умирать, бешено скаля зубы. Мальчик касается блестящего белого клыка, нюхает палец, наклоняется и, закрыв глаза, втягивает в себя запах крови, шерсти, агонии и смерти, исходящий от лисицы. Ложится рядом, кладя руку на вздымающийся рыжий бок, пятная пальцы в крови. — Ae, sionnach, — тихо бормочет он, — передай мне свою силу, свою ловкость, хитрость и ум. Я хочу быть таким, как ты, чтобы всегда опережать противника, даже если придётся умереть. Он подносит пальцы ко рту и облизывает их, пачкая кровью рот. Золотистый глаз лисицы стекленеет, туманится, по телу проходит длинная судорога, и бок перестаёт вздыматься. Её жизнь перетекла в его душу — он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Он ощущает себя сильным — сильнее, чем любой в его племени, и смеётся, запрокинув голову к небу. Потом проводит языком по губам, тяжело дыша, встаёт, взваливает на плечо убитую лисицу, запихивает в объёмистый ягдташ тушку зайца и уходит в сторону лёгких дымков, вьющихся за соседним холмом. Эска открыл глаза, ещё чувствуя на губах острый вкус крови, и упёрся взглядом в кромешную тьму, едва-едва рассеиваемую оранжевыми сполохами сторожевого костра. Когорта разместилась на ночной отдых у подножия высоких холмов, поросших густым лесом; из-за того, что небо под вечер расчистилось, палатки разбивать не стали, хотя звонкий и хрусткий холод, наползавший с севера, в эту ночь многих лишил сна. Эска полежал с открытыми глазами, различая в темноте очертания тел спящих легионеров; чуть поодаль, в круге света от самого большого костра, разместился старший центурион и его ближайшее окружение — штандарт с изображением дикого быка был воткнут в землю, и позолоченные рога животного слабо блестели в неверном свете костра. Рядом с бриттом сонно заворочался Марк, натягивая плащ повыше, выдыхая облачка пара — изморозь прихватила землю, превратив её в мёрзлый камень, и холод проникал повсюду, сковывая не хуже кандалов. Эска осторожно выпростал руку из-под тяжёлого тела римлянина, потряс ею, разминая затёкшие мышцы, прикрыл Марка своей накидкой и, зябко ёжась, встал на ноги. Привлёк внимание часовых, но махнул им рукой: всё хорошо, нужно отойти. Луна висела низко, огромная, страшная — она выкатывалась из-за чёрного гребня леса, постепенно озаряя лагерь, и Эска невольно подобрался, огляделся: они как на ладони, а чутье охотника подсказывало ему, что даже в относительной безопасности, среди вооружённых людей, расслабляться не стоит. Он прокрался, неслышно переступая через спящих легионеров, в сторону опушки, где кусты дрока и можжевельника надёжно защищали вход в лес колючими ветвями. Лунный свет серебрил могучие стволы вековых деревьев, стеля голубые дорожки по колючей, прихваченной инеем траве. Стояла тишина — для уха обыкновенного человека, но не охотника. Эска прислушался к звукам ночного леса — в них не было ничего угрожающего, ничего, что пахло бы опасностью, кровью, смертью. Благословлённые Римом, эти люди мирно спали — в окружении враждебного мира. В этом была какая-то несправедливость, но Эска не хотел думать об этом, чтобы ещё больше не увязнуть в мути тревожных размышлений. Дрожа от холода, бритт отправился обратно, туда, где на походной циновке спал Марк. Его личный центурион. Эска невесело улыбнулся этой мысли и услышал негромкий оклик, донёсшийся из дрожащего пятна света, которое окружало большой костёр. Он подошёл и настороженно замер на грани света и тьмы, глядя в лицо старшего центуриона — Гая Плавта. Тот сидел на земле, укрыв плечи красным плащом; рядом лежал увенчанный алым гребнем сверкающий шлем, в котором Эска видел маленькое перевёрнутое отражение центуриона. У Гая Плавта было открытое мужественное лицо, украшенное резаным шрамом на левой щеке, и чёрные как смола глаза под сурово сдвинутыми бровями. В отличие от Мариуса Туллия этот человек внушал доверие — его взгляд не таил в себе постыдных тайн и тёмных мыслей, это был прямой, честный взгляд воина, привыкшего сражаться открыто. — Садись, — Гай Плавт сделал жест, и Эска, помедлив мгновение, ступил в круг тепла и света и сел, скрестив ноги. Его рука покоилась на рукояти кинжала, с которым он не расставался даже во сне. Гай Плавт заметил это и усмехнулся: — Ты прирождённый телохранитель, бритт. Как твоё имя? — Эска. — Эска… — Гай Плавт задумчиво прищёлкнул языком. — Я думаю, Эска, Маркусу Аквиле — так, кажется, зовут этого молодого римлянина? — очень повезло с тобой. Откуда ты? — Бригант. Воцарилась неловкая тишина. Затем Гай Плавт протянул бритту походную флягу с разбавленным вином. — Выпей, Эска. За свою землю, за эту землю. Пусть теперь она наша, но мы знаем, как трудно выкорчевать корни из каменистой почвы. Выпей. Эска молча принял флягу и, глядя в глаза Гаю Плавту, медленно вылил на землю её содержимое. Его голос был глух и ровен, взгляд полыхал золотом и серой сталью, которые сплавились воедино в тигле его ярости. — Я никогда не забуду твоих слов, центурион, — проговорил он, не сводя глаз с закаменевшего лица Гая Плавта. — Так же, как никогда не забуду того, что вы, римляне, сделали на моей земле, которую вы сколько угодно можете считать своей, но она принадлежит мне, моему народу и моему сердцу. И так будет всегда, даже когда умрёт последний бригант — его последний выдох вдохнёт ненависть в душу этой земли, и никогда на ней не будет мира для римлян. Никогда. Он встал и развернулся, намереваясь уйти; его трясло. Гай Плавт за его спиной негромко сказал: — В твоих словах не всё правда, бритт. Не всех римлян ты ненавидишь. А исключения в таком деле недопустимы. Их взгляды скрестились, как два обоюдоострых клинка. — Я выполняю свой долг, — бросил Эска. — Для человека, который заявляет о своей ненависти к Риму, ты делаешь это слишком хорошо, — улыбнулся Гай Плавт, и не было гнева в этой улыбке. Эска отвернулся и вышел из освещённого круга, уязвлённый, взбешённый; не разбирая дороги, спотыкаясь о спящих зашагал к тому месту, где, как он надеялся, продолжал спать Марк — непреходящая боль его измученного сердца. Римлянин, которого следовало ненавидеть. Ради которого он был готов вчера убить Мариуса Туллия одним точным коротким ударом, словно принося в жертву своей заранее обречённой любви. Он, не обращая внимания на недовольные возгласы легионеров, которых задел по пути, дошёл до Марка, который спал — на спине, положив руку на грудь, слегка разомкнув губы; тень его длинных тёмных ресниц падала на щёку, веки подрагивали, дыхание было ровным и свободным. Во сне он выглядел ещё моложе, и красота его казалась такой чистой и светлой, что у Эски перехватило дыхание. Он лёг, продолжая смотреть на Марка — лёг рядом, касаясь его тела, чувствуя его тепло, дыша с ним в унисон. Он пошарил под плащом, нашёл руку Марка — его расслабленную ладонь — и осторожно сплёл свои пальцы с его. — Отдай мне свою силу, — прошептал он, чувствуя, как тёплые токи бегут по его кисти и запястью вверх, по руке, к сердцу, и закрыл глаза, глубоко вдыхая морозный воздух со слабым привкусом дыма. Там, где на его теле белел сплетённый из шрамов силуэт лисьей морды, разлился жар, и Эска прижал ладонь к животу, заглушая биение крови. Ему было страшно и сладко одновременно. Мучение, которого жаждешь снова и снова. Наслаждение, от которого бежишь как от огня. Он смотрел на луну, пока от напряжения не потекли слёзы, и уснул, продолжая держать Марка за руку.