По ту сторону

Они втроём провели, наверное, самую странную ночь за последние дни — на крохотном постоялом дворе, стиснутом амбарами, мастерскими и конюшнями и заметённым снегом по низкие подслеповатые оконца. Поскольку Гриф отчаянно не желал просыпаться и даже в пьяном обмороке лез драться, его было решено устроить на полу жалкой комнатёнки, куда едва-едва помещался один человек. Бросать бритта на улице Марк счёл негуманным, выяснить, где тот живёт — невозможным, поэтому они затащили его по крутым ступеням на второй этаж, заволокли в комнату и устроили как можно дальше от ложа. Закончив возиться с Грифом, Марк, изнемогая от переживаний и усталости, стащил доспехи, плащ, разулся и в чём был рухнул на шкуры, кое-как откатившись к стенке. Эска чуть помедлил, потом медленно расстегнул пряжку накидки, снял ее, аккуратно свернул и подсунул Марку под голову. -Ложись, — пробормотал тот сквозь сон и отвернулся к стене. Эска лёг, вытянувшись рядом с римлянином, который дышал ровно и глубоко, покосился на Грифа, который храпел на полу, распространяя немыслимое зловоние, и закрыл глаза. Его плечо, рука, бедро едва касались тела Марка, чьё тепло бритт ощущал даже сквозь два слоя одежды — своей и его. Внезапно ему остро захотелось повернуться на бок и прижаться к его спине, уткнув лицо в открытую шею, вдохнуть запах, попробовать на вкус, почувствовать щекотку его отросших за время путешествия волос. В нём пробуждалась какая-то дикая странная нежность — она рождалась где-то внутри, медленно распускаясь каплей густого пурпурного вина в чаше с водой, тянулась к спящему Марку, невидимыми живыми путами обволакивая его тело. Эска не знал, что ему делать с этим безумным ощущением — он лежал неподвижно, и ложе под ним будто бы плыло по мягким волнам, слегка покачиваясь, унося их в безбрежную искристую даль северного моря. Он не понимал, как объяснить, что именно происходит между ним и Марком, и мучился от этого бессилия. Он не знал, как назвать то чувство, что, даже если они не касаются друг друга, если они далеко друг от друга, их тени будто бы сплетены воедино, слиты в тесном объятии. Даже если они молчат, разговаривают их души. Даже если они избегают друг друга, они ещё ближе, чем были до размолвки. И на всё это накладывалось безжалостное тёмное желание плоти, всепоглощающее и неизбежное, как ночная мгла. Нужно поспать и всё пройдёт, в отчаянии подумал Эска. Как обычно. Но в комнате грохотал размеренный храп Грифа, что не способствовало быстрому засыпанию. Эска раздражённо заворочался, и Марк что-то пробурчал сквозь сон, отчего бритт замер. Что происходит, думал он лихорадочно, что со мной происходит вот уже много-много лун, с того момента, как я увидел его лицо в мешанине чужих орущих ртов и горящих глаз и его руку с поднятым вверх большим пальцем, услышал его голос, перекрикивающий вопли толпы. Он стал моим хозяином — но это всегда было не по-настоящему, я это знал, я чувствовал. Я ненавидел его и готов был умереть за него. Я стыдился самого себя. Я проклинал себя. Это была такая игра: кто кого. И когда он взял меня с собой на поиски своего орла, счёт стал в его пользу. Эска застонал про себя, перекатился на бок, плюнув на сомнения и страхи, и осторожно прижался к спине Марка, обхватил его рукой, переплёл свои ноги с его, уткнулся лицом в его шею и втянул носом его запах; закрыв глаза и удивляясь сам себе, легонько провёл языком по тому месту, где шея переходит в плечо, и Марк зябко дёрнулся во сне. Его кожа на вкус была горьковатой и свежей, как сок молодого тёрна. Он касается меня, осторожно, словно боится причинить боль, но вероятнее всего — просто разбудить. Я лежу, стараясь дышать ровно и спокойно, будто сплю, но я не хочу и не могу спать, я не сомкнул глаз с того мига, как он тихо лёг рядом со мной. Мне не хочется ни о чём думать, кроме одного: как мне быть, если он обнимет меня? Мой раб, который никогда не был для меня рабом по-настоящему. Мой… друг? Мы прошли вместе эту страшную долгую дорогу, но я всё равно не знаю, что мне делать с тобой, рыжий, насмешливый, жёсткий, молчаливый и верный своему слову чести. Что мне делать с этим всепоглощающим чувством близости, которое рвёт меня на части, отталкивает и притягивает в один миг, заставляя прятаться за своей непрошибаемой римской невозмутимостью, за военной сдержанностью, за показушным хладнокровием. Я сорвался по-настоящему только раз — тогда, когда ты рассказал мне о своей лисе, и ветер играл твоими волосами, и оглаживал твоё осунувшееся лицо, и выжимал слёзы из уголков твоих серо-золотых глаз… Я сорвался, потому что мне показалось, что так будет правильно. Это единственное, что я мог сделать тогда, не терзаясь угрызениями совести. Я до сих пор помню, какие на вкус твои губы, Эска, раб мой, брат мой, друг мой. Я знаю, что они слегка горчат, как спелые оливки, которые срываешь с дерева, чтобы запустить в играющего у ног щенка, твоя слюна полна этой сладкой, убивающей горечи, и ты облизываешь мой рот жадно, словно хочешь стереть его с моего лица… Я сплю. Обними меня. Я сплю. Ты можешь это сделать. И мы в очередной раз притворимся, что так и должно быть. *** — Марк. — М-м-м… — Марк! — М-м. — Подъем, центурион! Марк перекатился на спину и сел, приглаживая встрёпанные волосы и сонно моргая. Тёплое оцепенение сна ещё сковывало его тело, и римлянин казался самому себе тяжёлым и неповоротливым. Эска склонился над ним, улыбаясь так светло и солнечно, что Марку захотелось зажмуриться. Где-то за его спиной маячил унылый похмельный силуэт Грифа, который, похоже, до сих пор не понял, где находится. Марк встал и поскрёб подбородок, на котором отросла неприглядная щетина; он чувствовал себя разбитым, но внутри него дрожала совершенно неуместная в этот момент — когда нужно было решать, куда идти дальше — робкая радость. Он быстро умылся, ловя в ладони прохладную струю воды из кувшина, который держал Эска, поёжился, когда капли побежали за шиворот и, мимолётно улыбнувшись бритту, повернулся к Грифу, который сидел в углу и растерянно моргал. — Добрые господа, то есть вы, — слабо проговорил он, переводя взгляд с Марка на Эску и обратно, — не могли бы вы сказать кожевенных дел мастеру, то есть мне, где он, то есть я, находится? — В тюрьме, — ухмыльнулся Эска и направился к выходу, добавив: — Я за едой. Гриф побледнел под всеми своими нечёсаными волосами, которые, казалось, росли на его лице отовсюду, даже из носа, быстро заморгал и молитвенно сложил руки, скорбно взирая на Марка, который едва сдерживал смех. — Клянусь пресветлой Дон и всеми её отпрысками, я ничего не сделал, — пролепетал он. — Выпил малость, с кем не бывает, но чтобы за это в тюрьму сажали, это уж беззаконие какое-то… Он завозился, пытаясь встать, и схватился за голову, которая, как охотно верил Марк, в данный момент представляла собой грохочущий колокол. — Могу я хотя бы попросить воды у господина надсмотрщика, то есть вас? — жалобно проныл Гриф. — Плутон тебя побери, бритт, ты совсем ничего не помнишь? — фыркнул Марк, протягивая несчастному чашу с водой. Тот осушил её до дна, облизал усы, вытер бороду и несмело покосился на рослого римлянина, который, хоть и был с бриттом одного роста, сейчас казался выше сигнальной башни. Это доконало Грифа. — Я кого-то убил? — робко спросил он. — Не родственника ли вашего, часом? — в ужасе добавил он, красными глазами вглядываясь в Марка и медленно осознавая, что знает этого высокого красивого человека, но откуда — вспомнить не мог. — Гриф! — засмеялся Марк. — Проснись! Он протянул руку бритту, и тот осторожно ухватился за неё, поднимаясь с пола. Недоумение и страх в его взоре сменились узнаванием и чудовищным облегчением. — Это ты, сынок? Тот самый римский центурион с именем большой хищной птицы? — Аквила, — улыбнулся тот. — Марк Аквила. — Помню, помню. Марк, значит. Вчера ты был с другом, таким рыжим, смурным… Припоминаю, что пил с вами да о былом рассказывал. Гриф, то есть я, всегда умел говорить красиво, — бритт гордо приосанился и тут же тяжело осел на ложе. — Пресветлая Дон и дщерь её Аранрод, у меня ощущение, что в мою голову натолкали шершней и заколотили дупло… Марк нетерпеливо прошёлся по комнатушке, глядя на похмельного Грифа с жалостью и раздражением одновременно. На пороге появился Эска со свёртком, из которого аппетитно пахло, и насмешливо воззрился на страдальца. — Если ты будешь столько пить, то рано или поздно точно загремишь за решётку, — проговорил он, кладя свёрток на стол. Марк опустился на колченогий табурет напротив Грифа, который уныло раскачивался на ложе, и аккуратно, но крепко ухватил его за локти. Бритт перестал качаться и налитыми кровью глазами посмотрел на римлянина. — Плохо мне, — сообщил он. — Верю, — отозвался Марк. — Но это пройдёт. Не думай об этом, Гриф. Лучше вспомни, как ты вчера рассказывал про римлян, которые направлялись за Вал, тогда, двадцать лет назад. Помнишь? Ты говорил про их предводителя, центуриона с зелёным кольцом, на белом коне… Про штандарт с золотым орлом… Гриф, не знаешь ли ты, что случилось с этим легионом дальше? Он замолчал. В горле пересохло. Эска встал позади него и легко положил руку на его плечо. — Говорят, легион пропал, — пробормотал Гриф, прочистив глотку. — Слухи с той стороны доходили, что римляне схлестнулись с очень сильным войском пиктов, которые перебили всех. А старый Бриан рассказывал, что кое-кто из легионеров дал дёру. Дезертировал, то есть. Немыслимое дело… Гриф никогда не позволял себе бежать с поля боя, даже коли силы были неравны… вот, поглядите… — Он принялся разматывать свою накидку, но Марк остановил его нетерпеливым движением. Его зелёные глаза настойчиво удерживали мутный взгляд бритта, и тот волей-неволей сосредоточился на лице римлянина. — Пожалуйста, — сказал Марк. — Прошу тебя. Вспомни что-нибудь ещё. Где произошёл бой? Куда… — он запнулся. — Куда делся их штандарт с золотым орлом? В комнате на мгновение повисла напряжённая тишина, все трое, казалось, затаили дыхание. Затем Гриф снова прокашлялся, поморщился и проговорил сипло: — К западу от Стены они сражались, там, в лесах, покрывающих склоны гор, куда ведёт старая каледонская дорога. Так слухи говорят. А орла вроде бы захватили пикты. Хотя поговаривают, что его унесли те, кто сбежал и исчез там, в горах. — Гриф потёр глаза и неожиданно ясным взглядом окинул Марка и Эску. — А можно спросить, друзья мои, то есть вы, почему вас так интересует вся эта история? Те переглянулись. Марк замялся под внимательным взором Грифа, который внезапно присвистнул: — Малыш, а ты, случаем, не родственник ли тому центуриону с зелёным перстнем? То-то я смотрю, лицо твоё мне ещё вчера знакомым показалось… — Он ткнул Марку в колено узловатым пальцем. — Гляди-ка, да у тебя его глаза, и нос тоже… Будь он тогда в шлеме, я бы забыл его как тысячи тех, кто маршировал за ним, но… — Он поглядел в угол и шмыгнул носом. — Такое лицо не забывается, вот что я тебе скажу. Как и твоё, Марк Аквила. — Я его сын, — тяжело проговорил римлянин. Слова камнями упали с его губ в тихую заводь маленькой комнатки, и Марк почувствовал, как сжалась рука Эски на его плече. Гриф помолчал, обдумывая, почесал затылок и проговорил: — Вот оно, значит, как… Дай догадаюсь, малыш. Ваш орёл пропал вместе с легионом, а это для вас, римлян, хуже смерти, так? Позор, бесчестье и прочие штуки, от которых не так просто отмыться, пусть даже и посмертно. И ты… — Он умолк на миг и внимательно поглядел в глаза Марка, — ищешь его. Орла. Марк медленно кивнул. Ладонь Эски, сжимавшая его плечо, расслабилась. — Сынок, — проговорил Гриф, — да ты хоть и рехнулся, но смелости тебе не занимать. — В его спутанной бороде расцвела улыбка, и бритт решительно поднялся с ложа, чуть пошатываясь, но явно не страдая так, как раньше. — Я вам вот что скажу, мальчики мои, — объявил он. — Гриф, то есть я, имеет уважение к тем, кто заботится о чести своих живых и своих мёртвых, поэтому отведёт вас к началу старой Каледонской дороги, по которой скорее всего ушёл ваш пропавший легион. Марк и Эска переглянулись. Они совершенно не ожидали, что у них появится попутчик, и не знали, как к этому отнестись. Марк поначалу решил, что брать проводника не нужно — в конце концов это его личный поход, и будет честно завершить его вместе с Эской, — но, подумав, понял, что никто лучше местного не покажет им направление — дорогу, по которой они всё равно пойдут вдвоём. — Благодарю тебя, Гриф, — проговорил он. — Скажи, когда будешь готов выйти. Тот тряхнул нечёсаной гривой и расправил плечи, внезапно показавшись выше, чем был на самом деле. — Гриф, то есть я, всегда готов, если это дело чести, — пророкотал он. — Только сначала надо перекусить. Дорога будет трудной.