Его звали Дьявольский огонь.

      Пять часов утра. Небо дышит розовой дымкой. Солнце поднялось ввысь, и золотые лучи расцарапали небесный океан. Всё невольно пробуждается под натиском света, природа гонит навязчивую дрёму ночи.       В людских рудниках который день не стихает гул. Скрипят болеющие ржавчиной тележки. Мужчины, в попытках сломить упрямый камень кирками, неосознанно создают давящую на сознание какофонию. Настал момент, и в кипящий работой тоннель худой, но хорошо сложенный парень закатывает тележку. Она та самая…, последняя, о ней мечтают обессиленные трудяги. Её загрузили невероятно быстро, и с этой же быстротой она поскакала по рельсам в самую глубь. Прогудел торжественный гудок. - Всё, последнюю загрузили! Смена закончена!       Энергично зашуршали сапоги – это люди выбираются из удручающего подземного мира. Они собираются домой в абсолютной тишине. Не хватает сил ни на разговоры, ни на расставания. Они всматриваются друг другу в глаза и посылают прощания морганиями и неестественными движениями глаз.       Вместе с гурьбой выходит крепкий мужчина. Он облачен в сапоги, шаровары, в серую от копоти и пыли рубаху, подвязанную вышитым пояском. За его тяжело дышащей спиной свисает пустой мешок.       От радостной вести последние силы быстро испаряются в нём. Мужчина сильно истощён, и поэтому его тело не подчиняется приказам: он с трудом переставляет ноги, переваливаясь, скребёт носками сапог тропинку. Разум застыл в неком эфире. Двигается мужчина то ли по отрывкам памяти или всплывавшим миражам, то ли по запаху или на свет, интуитивно. Но он шёл, под упрямыми шагами его клубилась пыль.       Вот показался серенький домик. Он стоит на возвышенности, рассекая пикой крыши золотую тюль лучей. Давно бурная речка осиротила бугорочек земли от долины-родительницы, подмыла слабые известняковые почвы, создав уступ. Позже речку перенаправили, русло иссохло, а замечательная композиция осталась. Плотный забор смотрит вниз, оберегая забывшихся людей от опасного перепада высот. Извилистая дорожка ведет через палисадник во двор дома, состоящего из трёх цилиндрообразных комнат. И будь мы птицами, то сверху домик показался бы гигантским клевером.       Мужчина отодвинул щеколду калитки, вошёл и завернул за угол дома. В теньке покоился старый бак. Во время ливней его наполняли слезы небес, а после, из него, хозяйка давала усохшим цветам утолить жажду. Мужчина зачерпнул могущей рукой прохладную водицу, протёр лицо и шею. Оперевшись на локти, он долго разглядывал изогнутое отражение своей фигуры в переливах воды, и вскоре, соскрёбя со здоровенного тела последние силы, снял сапоги и, наконец, зашёл домой. В доме расстилался родной аромат. Бульонный запах смешался с острым благоуханием лавандовых свечей, с испарениями накануне вымытого пола. Манящая обстановка подсказывала поскорее присоединиться к сопевшим жене и дочери. Раздевшись, он не захотел своим грязным телом соблазнить белоснежное непорочное белье. Поэтому он расстелил импровизированную кровать подле жены, и умер сном.       В нужный час сон покинул жену, и она принялась за домашний быт. Её не удивила выходка мужа. Он часто решался начать свой заслуженный отдых, уткнувшись не в теплое плечо жены, а в бесстыже холодный пол. Была бы её воля, она с радостью переволокла мужа на кровать, но для её не слабеньких рук он всё же был неподъемной ношей. На кухне загремела утварь. Это означало пора покинуть постель младшему члену семьи.       У них была дочь. Отец долго ждал, когда его жена обрюхатиться. Но все его амбиции о воспитании сына зачахли, ведь в долгожданный час ему возложили сверток с девочкой. Весть о появлении второго ребенка так и не обрадовала отца. Он в силу мужской упрямой натуры не смог смириться. Он закапывал свою мечту вглубь души, пытался залить её вязким раствором. И каждый раз, глядя на личико своей маленькой девочки, ему больно ударяло в сердце, и он надолго уединялся. Вскоре, всё время проводил на работе, в рудниках, отсыпался по два дня дома, а в последний - уходил на смену. Он не желал ей зла или смерти, но всё же был максимально неразговорчив и часто игнорировал её. Оставшиеся, не воплотившиеся доброту и заботу он отдавал жене и друзьям-рабочим. Глубокую обиду затаил на судьбу и на свою невиноватую дочь. Она же поначалу принимала такое поведение как его особенную черту, но, заметив, что он ведёт себя совсем иначе с другими людьми, всё поняла. Она строго исполняла свой семейный долг: помогала родителям, уважала их труд, но истинно верную любовь испытывала только к матушке и к старику, знатоку лагуны.       Её зовут Мия. Недавно ей исполнилось полтора десятка лет. Её кожа, еще будучи в утробе, сделалась темно-песочного цвета. Появившись на свет, солнышко подарило её лицу несмываемую россыпь веснушек. А волосы густыми пшеничными копнами доставали лопаток. Но все красавицы края уступали ей взглядом и дикой красотой глаз. Словно две еловые ветки хромтурмалиного* цвета удерживали почерневший лунный диск – зрачок. Эти тёмно-зелёные, искрящиеся изнутри глаза гипнотизировали души. Она никогда не пыталась кого-то напугать ими. Наоборот, её глаза были абсолютной противоположностью нрава, пропитанного безудержной энергией и детской страстью.