Его звали Дьявольский огонь.

      Мия расположилась на кушетке, плотно прижав спину к неровной поверхности раскачивающегося вагона. От бомбардировки самых разных мыслей немел её мозг, а от напряженной позы забивало тело. Чем больше она пыталась восстановить в памяти последние моменты, тем сильнее оцепеневала и погружалась в мрак. Солдат, разделявший с ней пространство, был молод. Виски его ребячески пушились, глаза искрились живостью и не знали преткновений судьбы. И пусть от бессонных ночей усталость вырыла темные окопы на его лице, она не сломила общей бодрости тела и духа. Покончив с заполнением журнала, он отложил перо, поднял взгляд вверх, словно на потолке вагона клубилась его мысли, и повернулся к Мие. - Хочешь пить? - спросил он.       Мия отрицательно качнула головой. Ответ был исчерпывающим, военный вытянул ноги под стол, приспустил фуражку и уснул. Позже и Мию одолела дрёма. Она продолжала бы, как патока, растекаться по телу уставшей, если бы не противное громыхание открывающихся дверей. - Мне нужно сопроводить тебя в твой вагон, - проговорил солдат, заметивший, что его спутница проснулась. Солдат помог ей слезть с высокой подножки вагона. Тут же налетел морозный ветер с щекотно дробящими лицо иголочками-льдинками. Мия зажмурила глаза, присела, и, когда стихия оставила её в покое, развеявшись в сером небе, обнаружила почерневший и местами впитавшийся в землю снег, который она ещё ни разу в жизни не видела. Это аморфное вещество, дышавшее холодом, выглядевшее безобразно, несолидно и не величественно, как это бывает обычно весенней порой, притягивало Мию и дарило ей чувство детского восторга.... Затем возвышенные чувства сменились печалью, ведь Отто, тоже никогда не видевший снег, но не раз рассказавший об нём, всплывал в сознании Мии, погружал её в тёплые воспоминания о доме. Она расправила сжатые в кулаки ладони и жадно всматривалась в сероватые складочки, словно искала в них ответы, вынюхивала свою дальнейшую судьбу. Но сквозь пальцы утекали лишь лоскутки её прежней жизни. Солдат зажёг сигарету, прислонился к вагону и наблюдал за Мией, заставляя воздух сереть и пропитываться табачным дыханием. - Пойдем.

***

В течение дней поезд останавливался в поселениях, грузил в свои грустные вагоны детей и вёз в неизвестную даль. Наступали первые холода, и железные стены не защищали детей от козней погоды. Холод нападал ночью, он прокрадывался через щели, дышал сквозь твердую материю и бесстыдно воровал жизненно необходимое тепло.       Доставив детей в конечный пункт, военные не сразу представили им главарей лагеря. Поначалу их мало-мальски привели в порядок: приодели, накормили, дали возможность выспаться. Конечно, потрёпанным детям вернули их опрятный вид, однако потрёпанную душу залатать никто не мог и даже не хотел. - Война наступила. С этого дня вы – солдаты, защитники своей Родины. Не позволяйте страху становиться безразличными к горю Отчизны! Сохраните истинное благородие! – торжественно произносил голос полковника, того самого главаря. Мужчина возвышался над толпой, и его речи уже возвышали некоторых. Остальных, кто ещё не отдался патриотическому настроению, посещала некоторая уверенность. Она была безобразно жалкой и хилой, но если в костре есть ещё тлеющие угли, то есть большая вероятность развести полноценный огонь. На месте полковника выросла фигура женщины. Она гордо смотрела в толпу, разъедая взглядом, и, когда все смолкли, боясь ненароком навлечь на себя внимание прапорши (такой чин она имела в лагере), стала вещать: - Каждый из вас должен определиться со своим патриотическим предназначением! В лагере «солдат» обучат многим специальностям: оружейники, полевые повара, сапёры и радисты. Хотите более мирную профессию? Тогда занимайтесь земледелием, легкой промышленностью, сборкой механизмов и другими. Даём вам неделю на раздумья! Когда решитесь, заполните вот те бланки. Их перестали звать детьми. Они. Солдаты. «Единственное упоминание столь ласкового слова встречалось исключительно в словосочетании «дети войны». Нам с усердием вбивали иллюзии о нашем долге, который всё же креп в юных сердцах, вымывая прошлое – семью, любимых. Мы становились военными, и с каждым днём, казалось, забывали о прежней жизни, но где-то в глубине, куда не просочатся нравоучения воспитателей, тлела искренняя вера, что мы сможем вернуть всё назад… Нам нельзя было задавать вопросов, хотя многим была интересна причина дробления трудоспособного населения, отбирающая у военного комплекса средства. Наше дело – слушаться и, в лучшем случае найти место, где и кров, и хлеб будут», - из дневника Лорель. Взрослые в лагере были неимоверно разные. Уже знакомые прапорша и полковник оказались людьми благородными, кто в подчиненных видел людей и не смел ими пренебрегать. Другие – старшины и сержанты – имели вредную привычку издеваться и запугивать тех, кому и так досталось. Преподаватели, приехавшие после оформления документов, тоже были разные: кто был строг, а кто смирён.

***

Укрывшись в углу, на своей постели, с накинутым на обутые ноги тоненьким флисовым пледиком, Мия подшивала парадный мундир одного сержанта. Её глаза беспрестанно поднимались и опускались, пальцы орудовали иглой, которая с неестественной быстротой проходила сквозь густоту ткани, делая стежки. До белков глаз уже добралась зудящая сетка кровеносных сосудов, потому что пугаемый сквозняком огонёк лампадки исполнял свой злосчастный танец и раздражал взор. - Мия, уже поздно. Не порти глаза! – с упрёком сказала Лорель. Она лежала напротив, нервно потирая костяшки рук друг о друга. Мия проигнорировала её замечание, и Лорель встала, чтобы погасить лампу. - Оставь меня в покое, Лорель! Это важно! – огрызалась Мия. - Чинить этим ублюдкам одежду совсем не важно, Мия! – напирала Лорель и силой выдернула из усталых рук подруги зелёную форму. – Послушай, - схватив упрямую за плечи – утром я разбужу тебя пораньше, чтобы ты успела в срок, а сейчас иди, проветрись и ложись спать. Лорель спешно скомкала несколько пледиков, кинула их приближавшейся к двери Мие, и та, поймав массу в воздухе, вышла.       Вдали под брезентом, обсуждая что-то важное, гудели военные. Стройный повар по имени Каспар, отличавшийся застенчивостью, подливал в плошки старшин питательный травяной отвар.       Под пригорком, над которым возвышалась Мия, сжавшись в друг дружку, простирались ряды бревенчатых домиков. Такие маленькие, кривые, но единые. - Не стоило бы тебе на холоде стоять. Это был Джим. Он поравнялся с подругой и протянул ей дымящуюся кружку. В его словах была и забота, и горечь… Те самые холода не пожалели Мию, да и других ребят из теплых регионов. В лагерь она приехала с воспалением легких. Она таяла с каждым днём, её румяная кожа обращалась в цвет грязного льда, веки набухали, скрывая под собой даже открытые глаза, а в уголках иссохших губ всегда спекалась темно-бордовая кровь. Вместе с больной Мией подселили ещё пять девочек, которые шарахались её и при любом затяжном, мучительном, издирающем глотку Мии кашле не испытывали капли сострадания. Хотя рано делать выводы, потому что среди пяти чёрствых, запуганных девочек нашлись подруги. В сумке, что спешно была собрана перед отбытием из Верны, юноша обнаружил гребень, швейный набор, изумрудный платок, сверток вернской муки … и гербарий, собранный Мией собственноручно. Книгу с плотно пришитыми, бережно засушенными и расправленными растениями Джим положил под подушку больной в надежде, что дух Верны излечит своё умирающее дитя. Он, к слову, излечил. Лорель, что с брезгливостью отнеслась к соседке, стала проникаться к ней сочувствием. Вечером, когда тушили лампады, Мия протянула свою скованную руку к горелке, дабы потушить свет, но её конечность не слушалась и от бессилия застыла в пространстве, иногда жутко вздрагивая – то были спазмы мышц. Лорель приблизилась к больной, опустила её деревянную руку на постель, и затянула рычажок на лампе. После этого события она каждый день зачитывала записи из дневника, возвращая Мию в круговорот военной жизни. Лорель была крупновата и ро́сла. Она на три года опередила Мию в возрасте, что выдало в ней материнские настроения по отношению к младшим, владела сравнительно небольшими глазами, цвета весенней подгнившей листвы, русыми власами, которые она заплетала в две кулебяки. По характеру Лорель была вспыльчивой и бойкой, но, когда требовалось, что случалось редко, становилась мягкой и покорной любому возражению. Быстро ознакомимся с тем, чем занималась Мия после выздоровления. Она нашла своё призвание в отрасли лёгкой промышленности, где её обучали обрабатывать сырьё любого состояния, ткать ткани, достигая высокой производительности, а в случае нападения превращать станок в небольшой автомат. По этой причине все ткачихи носили в карманах миниатюрный магазин. Джим, не позволявший себе оставлять Мию, устроился на механическую отрасль и как раз занимался налаживанием различных механизмов и устройств. Лорель и Мия познакомились с Ниной. Первое, о чём сообщила та, - то, что она родом из восточной провинции, хотя девочкам эта информация не давала ровным счетом ничего. Пристрастием Нины было врачевание, из чего уже ясно, какой специальности она обучалась в лагере. Внешне она не соответствовала своей должности. Круглолицая с задорным рыжим румянцем, с не менее задорными и смеющимися глазами не очень подходила профессии, требующей строгости, пунктуальности и выдержки. Однако это не мешало исполнять работу в соответствии с нормами. Девочки рано лишились своей задорной подруги, потому что «специалистов» её отрасли уже отправляли на войну, в госпитали и штабы. Необходимо было только сдать аттестацию, провал которой сулил аннулирование и сбыт на ничтожную работу, как правило, «чёрную».

***

В тот роковой для Нины вечер привычное времяпрепровождение было прервано появлением в хижине одного из сержантов, ответственных за злополучный экзамен. Он подозвал Нину, которая в отличие от других была готова к неожиданному визиту, разместил экзаменационные предметы на общем столе и дал разрешение на начало работы. Песочные часы, мозолившие Нине глаза и с упрёком отчитывавшие утекавшие песчинки, предупредили военного о конце экзамена. Он сложил вещи и исчез, не пожелав девочкам доброй ночи. Нина поспешила лечь спать. Она не шутила и не смеялась, как делала это всегда перед сном. Тогда Лорель и Мия поняли, что что-то пошло не по плану. Мия выяснила, что печаль подруги крепла от провала экзамена, в чём она была уверена (потому что сверилась с конспектами). На вопрос «как так получилось», ведь она была одной из лучших, Нина тихо прошептала: «Переволновалась, испугалась, окоченела». И прозрачные дорожки заструились по щекам.       Какого было счастье, когда Нина радостная бежала к девочкам со своим выпускным листом, заверенным печатью лагеря, о её мобилизации на 45 военный участок. Поезд отправлялся вечером. Лорель и Мия провожали подругу. Когда время на объятия и признания подходило к концу, Мия украдкой вложила в руки Нины свой драгоценный гербарий. - На память..., - шептала Мия, отрывая от сердца дорогую и памятную о родине вещь. - Но он так много значит для тебя. Ты не будешь жалеть? - Буду ли я жалеть о том, что отдала дорогому человеку не менее дорогую вещь? Нет… не буду, - сказала Мия и в последний раз накрепко обняла Нину.       Вагоны растворялись в смутном пейзаже из гор, тумана и облезлых лесов, и Мия в сопровождении Лорель дробила в голове вопрос: «Точно не буду?»