Его звали Дьявольский огонь.

      Утро цвета молочного чая распространяет мягкий свет над лагерем. Пыхтят печи, оставляя черные разводы на светло-желтом небе. В хижине, где живёт Мия, с неохотой приоткрывает веки Лорель. Она вспоминает причину, из-за которой лишила себя драгоценных часов сна до подъема, и, повернув голову вправо, видит её живьём. - Мия, просыпайся…, - дергает за локоть Лорель, свесившись с кровати. Соседка лишь переворачивается на другой бок и невнятно бормочет. – Мииииияяя…., - вырывается у сонной Лорель, старающейся пересилить дрёму и не отдаться ей с концами. Она делает отчаянный рывок, и её тело срывается с края и падает на пол с глухим звуком. Подобное мероприятие – излюбленный способ Лорель к пробуждению. Гудящая боль берёт узды властвования в свои руки и с шипением прогоняет сон. Девочка умывает лицо, садиться на постель подруги и поднимает её размякшее тело за руки. Ещё несколько минут и Мии удаётся, хотя она этого не желает, сбросить оковы блаженного состояния. Она размещается в углу, раскладывается своё незаконченное шитьё на коленях. Её пальцы – слегка толстоватые, опухшие в основании и обрубленные в верхушке – кажутся совсем не предназначенными для тонкого рукоделия. Однако Мия, поддавшись сонной липкости век, умело перебирает ткань, уверенно скрепляет её швом… вслепую. Лорель, удивленная сверхъестественным процессом, промачивает полотенце в тазике с водой, подходит к подруге и протирает её прелое лицо, лишая его высохших за ночь слёз и слюней. Мия даже останавливает работу, дабы прочувствовать трепетное высыхание приятной свежести с её кожи. Она не размыкает глаз.       Её лицо, обращенное вверх, пропитано блаженством и умиротворением. Она словно монах, пробуждающий свои чакры, не взирая на бренный мир. Проникнувшись моментом, Мия продолжает трудиться, набирая определённый темп. Лорель с улыбкой ложится напротив - нужно же стать тем, с кем Мия разделит раннее пробуждение. - Объясни мне одно, Мия. Зачем ты подшиваешь мундир самому пренеприятнейшему сержанту, из имеющихся тут? - Потому что он ответственный за дисциплину и порядок, - отвечает Мия. - Не, я всё равно не ввинчиваю. Ты не обязана делать это, пусть просит тех, кто ему ровня. Я бы посмотрела, как он подходит к прапорше с приказом починить его мундир, - шутит Лорель. - Прапорша выше его по статусу. - ….И всё же? - переждав, переспрашивает Лорель - Эх, - Мия размыкает глаза. – Болезнь отошла, но мне до сих пор приходится сносить кнуты её последствий. Медсестра отказала мне, сказав, что лекарства на меня итак потрачено сверх меры… Главнокомандующий не отреагировал на мою просьбу увеличить паёк. А сержант, что подцепил тему разговора, предложил сделку: мундир взамен порции на завтраке. - Мия, неужто я с тобой не поделилась бы?! - Я не хочу, чтобы ты недоедала, - опустив глаза, сказала Мия. Лорель понимала, но злилась.       Звуки военного вещателя разбивают утреннее умиротворение. Солдаты просыпаются и толпой стекают к поросшему сорняком полю, за которым поодаль располагается тренировочный комплекс: брусья, турники, полоса препятствий. Они незамедлительно строятся, отдают честь военному штабу, также присутствующему на площадке, и приступают к утренним обязанностям. Минут пятнадцать они разминаются. Однако, наблюдая за чёткими и бодрыми движениями, нельзя сказать, что это обычная пустяковая разминка. Это целое испытание на выносливость и дисциплину. За разговоры, отставание от ритма, а также несерьёзное выполнение оздоровительных мероприятий солдаты караются дополнительной нормой. А так как никому не хотелось выполнять непосильное наказание, солдаты старались выжать все соки из своих мышц, преодолеть норму реакции организма, затушить всю боль и усталость. Далее следовала получасовая сдача нормативов - обязательная процедура, позволяющая ранжировать солдат по физподготовке и отследить успехи в развитии тела и духа. Было важно сформировать психологическую устойчивость, усовершенствовать морально-ролевые качества, обучить слаженным действиям, ведь это сыграет огромную роль в военной ситуации, вне зависимости от места расположения - тыла или зоны прямых действий. И мальчики, и девочки выполняли подтягивания, бегали на скорость, проходили полосу препятствий. Подобная ежедневная тренировка давала свои плоды, чему радовались военные и что удивляло солдат. На завтраке Лорель подождала Мию. В отличие от остальных, она заметила появление сержанта, который взглядом увёл Мию за постройку. Вскоре подруга вернулась, держа в руках порцию, которую приобрела на обычной раздаче. - И? - Сказал позже подойдёт. Лорель переживала за неё. Больше всего она на дух не переносила того самого сержанта. Она не понимала, как такой мерзавец мог пройти на военную службу, однако, учитывая факт, что бо́льшая половина сержантов не внушала доверия, нужно было мириться. Она подозревала от этого червя какой-нибудь подлянки, и сердце её не ошибалось. Девочки заканчивали трапезу, когда серая фигура в мундире приблизилась и невзначай оставила булку на столе. Не поднимая лица от тарелки, Мия проводила взглядом сержанта, который пристроился за углом, дабы пожечь фитиль в компании знакомых. Мия подвинулась к съедобному объекту, быстро схватила и прижала к груди, как грудничка. Эта булочка казалась ей чем-то значимым и дорогим. Девочка гладила блестящую поверхность изделия, но, перевернув, обнаружила большую дыру, оставленную челюстями военного. - Вот подонок, булку и то надкусил, - кипела Лорель. Она бы с удовольствием выхватила изувеченный хлеб и швырнула в сторону мерзавца, но это был хлеб Мии, который она заработала унизительным трудом. Она поддержала подругу, положив на её плечо горячую ладонь. Мия лишь смотрела стеклянными глазами на аккуратно выпеченный комочек теста, и её лицо не кривилось от эмоций. Тем временем Лорель разорвала свою ещё не съеденную булку, протянула половину с доброй ухмылкой. Мия улыбнулась в ответ и приняла подарок. Вечером девочки провели хирургическое вмешательство в хлебобулочное изделие и уплели его с тонким слоем масла на ужине.

***

Вечер. В деревянной хижине горит тусклый свет, выделяя на фоне темноты одинокую фигуру Мии. К сожалению, в обед Лорель ушла вместе с другими радистами (а обучалась она на радиста, что не было освещено ранее) на ближайшую станцию, чтобы выполнить несколько практических заданий их программы. - Наверное, покажут, как подключаться к общей сети, - предполагала Лорель перед своим уходом. Она наказала подруге не грустить по этому поводу, добавив, что дни пронесутся со скоростью, свойственной бешеному течению жизни. Но Мие всё же одиноко. В такие моменты она предпочитает раскладывать вещи, что остались у неё с Верны. Она ещё не решила, приносит ли этот обычай в её сердце теплоту или только сильнее забивает ядовитые гвозди утраты. На этот раз она вытряхивает содержимое на кровать и, к своему удивлению, обнаруживает мамино ожерелье. Видимо, та припрятала его под подклад. - «Когда она успела?» - с горечью думает Мия, проводя пальцем по шершавому сардониксу, инкрустированного в основу-печать. Она легонько целует прехолодный камень, заворачивает его вместе с цепочкой в плотную ткань и убирает в потайной карман, чтобы ни одна живая душа не знала о её драгоценности. Остальные вещи, обычные, никому не нужные, она перебирает и не боится за их сохранность. Кому нужен потрепанный платок или гребень с несколькими поломанными зубцами…? Гнусный червь выгрызает в её груди дыру: Мия не хочет мириться с действительностью. Вспоминая, она причиняет себе боль, но, не делая этого, ей больнее вдвойне. Её рука протягивается к гербарию. Мия медленно переворачивает странички, восстанавливая в голове события тех дней, когда она ещё могла бежать по высокому шёлку травы, вдыхать влажно-иловый запах речной воды и наслаждаться высушивающими потоками солнца. Замечтавшись, Мия не замечает, что в помещение зашла Нина. Она не казалась Мие неприступной, скорее, робкой и запуганной. Девочка садится на кровать, но в смятении, ведь в комнате она не одна, забывает цель своего прихода и тупым взглядом рассматривает исполосованные трещинами половицы. Мия не догадывается о присутствии этого человечка, она лишь поглощена фантазийным эфиром, который рождается в её голове. Нина интересовалась Мией и Лорель. Она пыталась познакомиться, сообщив, что прибыла с востока, однако эта информация не произвела впечатления на девочек. В тот момент Нина очень волновалась и не могла придумать что-то вразумительное.       Девочки казались ей необычными, а их союз можно было назвать семейным. Да, они не были родственниками, зато родственные они имели души. Тепло, которое зрело в их взаимоотношениях, поддерживало их обеих, давало выстоять невзгоды времени. А сейчас Лорель нет, и этого тепло, которое вдохновляло и однобоко грело Нину, куда-то улетучилось. В этот смущающий момент Нина переборола себя, она встала и приблизилась к девушке. Из её маленького ротика вырвалось: - Привет… Как ты? Можно я присяду?... Нина, забывшись, плавно опустилась на кровать Лорель, чем оживила Мию. Та была не рада неожиданностям. - Живо встань с её кровати! – процедила Мия.       От этой фразы Нина оробела, но нашла силы встать.       Прошло ещё несколько минут - это Мия старалась вернуться в сон наяву. Но какая жалость - четно! Она недовольна поморщится от досады, начинает закипать от столь дерзкого вмешательства. Рассерженная девушка нервно листает гербарий, в то время как Нина стоит над её душой. - Почему твои растения не имеют подписей? – спросила Нина.       Мия молча обернулась, но вскоре продолжила листать свой гербарий. Она остановилась на странице с растением, чьи небольшие соцветия хранили цвет небесного апатита и белоснежного опала. Они были окрашены неравномерно, пятнисто. - Это «небесные глазки» …, - шепчет Нина, всё ещё старающаяся найти брешь в толстой броне молчавшей. - Как? - Небесные глазки… А до них был «вениаминовый цвет» и ежа сочная… - Ты разбираешься в растениях? - Не так сильно, как хотелось бы… - А почему «небесные глазки»? - У этого растения есть своя легенда. Я присяду? – спросила Нина, указывая взглядом на место радом с Мией. - Нет, сядь на стул и расскажи, пожалуйста, об этих «глазках».       Нина поставила стул около кровати Мии и начала рассказ.       «Когда боги неразрывно были связаны с людьми, они любили спускаться в смертный мир для поисков чего-то нового и очаровательного.       Так, в божественной обители был разведен райский сад, и каждый бог имел право приносить в него различные растения. Однажды в ночи один бог прогуливался по саду и услышал плач. Это горевал белый цветок. Он поведал богу, что яркие и пёстрые растения смеются над ним, брезгуют его компанией, и просил выкопать, чтобы тот мог засохнуть и его горю пришёл конец. Бог выкопал растение и вместе с куском почвы оставил на пороге обители другого бога. К утру на ослепительных белых крыльях к собственному дому спустился прекрасный юноша. В одной руке он держал серп, другой – поправлял свой хитон. Это был Гехта – сын ночи.       Он познакомился с бедным растением, пообещал ему помочь с его горем и лёг спать. К закату он проснулся и отправился рассекать небо своими виражами в компании нового друга. Он спустился на смертную землю, чтобы воссоединить цветок с его истинной Родиной.       Едва солнечные лучи пропали, а оранжевые разводы обратились в синюю густоту, из-за гор появилась прекрасная женщина, чья сапфировая мантия устлала небосвод. Это была Ночь, она изо дня в день, а точнее из ночи в ночь, чинно шагает по небосводу, даря людям покой и сон. Её бесконечная мантия стелится за ней.       Гехта передал цветку, что явиться к нему на следующий вечер, когда его мать вновь погрузит весь мир в темноту. Юноша взмыл в небо. От его поразительно чистейших крыльев приветливо зажигались звезды. Когда ночь близилась к исходу и брат Ночи, День, уже высаживал солнечные лучи, Гехта поднял свой серп вверх и рассёк мантию, дав законному родственнику вступить на небо.       На закате юноша вернулся к цветку. Он прилёг рядом с ним, заложив руки за голову. - Ты жаловался, что не достаточно цветаст, как другие растения. Однако, когда приходит ночь, она отбирает у мира все его цвета, и единственное, что разбивает синеву тьмы, - это свет. По этой причине в синеве всегда видно звёзды… А ты почти что звездочка, только смертная, земная.       Каждую ночь цветок наблюдал за Гехтой и его матерью и чем дольше, тем сильнее его лепестки приобретали свойственный звездам блеск. Шли века, и цветок разрастался, плодил сыновей и дочерей и ждал прихода своего друга… друга….» - Хорошая легенда, - одобрила Мия. - К сожалению, это ещё не конец, - помолчав, сказала Нина.       «Однажды ангел не прилетел к другу. Говорят, что бога нельзя убить, но это не так. Гехту точно погубили, потому что он не мог умереть своей смертью. Кому перешёл дорогу спокойный и свободолюбивый бог? Неизвестно.       Мать долго горевала по сыну, она плелась по небосводу и рыдала, и её рыдания обращались в зелёно-пурпурные разводы. Звёзды больше не зажигались блёстками на её мантии, которую она сама же отрезала сыновьем серпом. Горе не обошло и цветка. Он скучал по своему другу, днём и ночью, в жару и холод выжидая его появления. Дневное небо, отражающееся в опаловых лепестках, впитывалось в них каплями и брызгами. И умер от горя белоснежный с затейливым лазурным рисунком цветок». - Это конец… У этого цветка самая грустная легенда, но после неё начинаешь сочувствовать этому растению, жалеть его… В моей деревне этот цветок срывали лишь на чьи-либо похороны. Что удивительно, находясь на могиле, или лугу, или в гербарии, этот цветок не перестаёт грустить, его аура настолько сильна, что смогла победить смерть, - сказала Нина, показав пальцем на иссохший стебель. - А что случилось с Ночью после потери сына? - Она безутешно лила слёзы, её мантия серела, а когда она успокоилась, то передала серп другому богу, чтобы он резал её одеяние, но день за днём её любимое занятие превращалось в пытку. Она, наверное, до сих пор не может найти покоя…, - прерывисто диктовала Нина. После поднялась со стула и подошла к окну.       А небо было ясным… с щепоткой звездных кристаллов. Мия молчала и до того, как пришли остальные, предложила Нине ложиться спать. Отвернувшись к стене, Нина мелодично пропела: - Спо-кой-ной но-чи, Ми-и-я.       Неожиданно настало утро. Мия уже позабыла, когда просыпалась самостоятельно. И после этой мысли к ней пришла вторая – более радостная. Совсем запамятав, с полной надежды душой девочка обернулась к соседней кровати, чтобы пожелать Лорель доброго утра. Но вместо спящей подруги – заправленная серой материей кровать с теми же складочками, что остались после её ухода. Не самое лучшее начало дня.       После завтрака Мия встретилась с Джимом – он был очень рад её видеть. - Мия, с тобой всё хорошо? - Ну, Лорель нет, вот и грустно… - Долой эти мысли, она вернётся.       Джим становился одним из самых узнаваемых солдатов в лагере. Он концентрировал вокруг себя людей, увеселяя их шутками и поражая умениями. Некоторые сержанты в лагере негативно высказывались на его счёт. Юноша не только имел влияние среди своих, но и был крепко слажён, что вызывало смятение и зависть. Он подходил на их обязанность больше, чем они. Они страшились бунта, что приобретёт стихийный характер под предводительством такого человека. Однако Джим никогда не задумывался кого-либо свергать. В его душе росла надежда, что они - молодые солдаты - смогут поменять ход войны. Он не призывал к этому, но эту уверенность подростки ощущали через его плоть, потому и следовали. Он также скучал по Верне, по родным, но не давал знать о своей слабости другим. Наедине он будоражил воспоминания, позволял жерновам души перемолоть его стойкость и плакал. Джим разрешал себе ровно шесть слёз. Он пообещал себе защищать друзей и близких во имя тех, кого не смог уберечь, чётко осознавая, что не сможет оградить многих от когтей войны. Больше всего он беспокоился о Мие, которая, наоборот, зарывалась поглубже в себя, старалась избегать встреч, а если такое неожиданно случалось, то пугалась и щарахалась. Он не мог понять, какие чувства она в себе носила: её колотило от злости? может, от обиды? или ей страшна сама обстановка?       Мия подошла на занятие. Откровенно, много знаний, чтобы ткать материю на механических станках, не надо было. Их группа давно закончила теоретические уроки и потому приступила к выполнению двухмесячного приказу с "верха" - производству постельного белья для фронта и больниц.       К вечеру в их хижину пожаловала гостья – девочка из Нининой группы. Мия помнила её облик иначе, что-то поменялось, но что именно - сообразить не могла. И только когда Нина вложила в руки новопришедшей небольшие ножницы, Мия осознала, что приятельницы укоротилась причёска.       Нина расчесала свои волосы и предоставила их своему парикмахеру. Та небрежно отрезала локоны, крошила волосы в кератиновую пыль, доказав отсутствие совести и микроскопического профессионализма.       Мия не допустила продолжения подобного зверства над причёской Нины: она вырвала ножницы, когда те свободно лежали в ладонях недопарикмахера, оценивавшего свою "работу". Мия сказала, что закончит начатое, и озлобленная приятельница удалилась. - Что случилось? - Она развела тебе на голове полное мракобесие, - ответила Мия. - Да… - Я тебя достригу.       Мия достала свой гребень и с усердием приводила в порядок уже искромсанные короткие пряди. - Вы чего это удумали прически менять? – спросила Мия. - Сегодня прапорша отдала приказ привести в порядок прически всех, кто принадлежит к медицинскому отряду. - Значит, завтра мы обе подивимся парикмахерскому мастерству ваших ребят, - шутила Мия, на миг задержав занятые руки на плечах Нины. - Похоже на правду. - Давай всё сначала. - Ты про что? - Про тебя, - остановившись, проговорила Мия. – Всё сначала, а то наше первое знакомство не совсем задалось. - Ну… - Расскажи лишь о себе. - Хорошо.... Я родилась в свежее осеннее утро. Мать назвала меня в честь бога плодородия Нина, чьи дары мой народ собирал в тот период. Когда мне исполнилось четыре, мама умерла, но со мной остался старший брат. Мы жили в закинутой от цивилизации деревне, где я нашла свою любовь к животным. Мне нравилось работать в хлеву. Особенно зимой. Зароешься в прелое сено и сидишь, наблюдаешь, как свинки трутся своими пушистыми боками о загоны, как коровы, пыхтя, смакуют сено, как куры, прилипнув к друг другу в тесном углу, высиживают яйца. Вот она романтика деревенской жизни! Позже меня научили лечить нашу слабую живность. Врачевание животных переросло в мечту лечить людей. Вот только не в таких условиях я хотела помогать людям...       Мия внимательно следила за рассказом Нины, анализировала каждое слово, воображала сказанное, внедрялась и искала потаённый смысл. Всё больше приходила к мысли, что Нинина судьба имела похожие сколы, что её собственная.       Движения из шустрых и стремительных превращались в редкие и спокойные. Вскоре причёска была закончена, Нина встала, чтобы посмотреть в отражение окна своё перевоплощение. - Большое спасибо! – негромко воскликнула Нина и в знак благодарности распахнула объятия, давая Мие время среагировать - согласиться или отказаться на такой жест нежности. Уголки губ слегка подтянулись, Мия подняла руки, чтобы Нина имела возможность её обнять.       От этого, пусть и нелепого события в сердце разливаются любовь и чувства. Мия поняла, что не только она ищет кого-то, кто ответит на её эхо в пустоте, но и она сама становится тем, кто выручает одинокие души. Наконец, корка презрения треснула.       Что бывает с человеком, которого лишили дорогого? Он сначала грустит, потом мирится с этим, бывает с истериками, с громоподобными терзаниями в своей голове, а после умирает заживо, засыхает вместе с обезвоженными воспоминаниями. Благо, Мия не успела достичь последнего.       Что была мать для Мии? Единственное в мире крыло, которое обогреет, арфа, что успокоит в дни бурь или же слово, излечивающее от любой скверны и нечисти мира? Всё вместе, всё едино… И в миг всё это рассыпается, разносится ветром перемен и соленым песком забивается под ноющие раны сердца. Жестоко, но мир с такой стороны открылся ей. И даже в этом суровом мире она смогла отыскать тех, кто готов пролить свою любовь. Наши чувства необыкновенным образом умеют возрождать людей из праха и убивать в сильном теле.       В день возвращения Лорель Мия прихватила Нину. Новое знакомство прошло успешно: дружелюбная Лорель уже давно заметила, как Нина тянется к их скромному с Мией союзу, и не была против пополнения.       Всё-таки странная эта вещь любовь... Пока в лагере под гнётом дисциплины и указов солдаты превращаются в машины, предназначенные перерабатывать людей в трупы и работать на износ во имя победы, под сдержанным крылом дружбы созревает не крушимая оружием, танками и тисками теплота.

***

      Прошёл месяц. С началом новой недели на утренней разминке Мия подвернула ногу, неудачно приземлившись с брусьев. Её перенесли в хижину, где врач охладила больное место и вышла, недовольно бурча под нос "эта девчонка нам все медикаменты переведёт". Ну а что? Ей тоже нужно отчитываться, не скажет же она, что потратила скудный комплект медицинского назначения на одну лишь персону...       В то время, со сбившейся периодичностью Мия то открывала, то закрывала глаза, выжидая момент, когда ноющие минуты одиночества, хотя в хижине она была не одна, развеют её подруги. Но их всё нет и нет.       С дверным скрипом в комнате появляется Джим. Он просит у нескольких присутствующих девочек разрешение войти и ненадолго остаться. Они ничего не имеют против.       Джим подсаживается к Мие, сжав в своих руках её холодную ладонь, но, поморщившись, больная вызволяет конечность из горячего плена. Джим смотрит томно, в его глазах не загораются искорки жалости: он знает, что Мия не терпит, когда её жалеют - она, ещё будучи в Верне, продемонстрировала свою независимость. Он продолжает сидеть в попытках взглядом выудить, выжать из неё диалог. - Даже больная,ты очаровательна, - говорит Джим, но на эту фразу девочка отворачивается. - Ты так не считаешь? Хорошо. Тогда, может, посмотрим на звёзды, как прежде? Они точно очаровательны.       Ещё несколько минут тишины. После продолжительно партизанского молчания Мии юноша выдает: - Мия, ты не хочешь со мной говорить? - .....Да........не хочу.........., - шепчет Мия. - Почему? Я не сделал тебе ничего плохого. Наоборот, хочу тебе помочь! - экспрессивно отвечает Джим. Его, хоть и корундовое, но живое сердце сжимается от её слов. - Ты до сих пор ухаживаешь за мной, словно не видишь, что на дворе - война, Джим!!! Ты пытаешься вернуть меня в то время, что пропитанно счастьем прошлого. Но зачем тревожить то, чего нет в настоящем? Уходи.., - после этих слов Мия вытягивает руки, упирается в Джима и толкает его в сторону входа.       От досады Джим сжимает кулаки, встаёт и, не попрощавшись, исчезает за дверью хижины. Перед сном юноша вспоминает этот инцидент. Он злится на Мию, на её слова и на её душевную глухость, которая заблокировала его помощь. Одновременно, чтобы не сильно впасть в агрессию, он пытается придумать в голове разные теории подобного поведения, перелома, забвения. Он теряет её и знает это точно.       После ухода Джима в хижину вернулись Лорель и Нина. С собой в хижину они принесли тазик с толчёным луком и марлевыми повязками. - Извини, что не предупредили. Нина сказала, что от травмы голеностопа поможет луковый компресс. Вот мы и пошли к Каспару выпрашивать лук, - удовлетворённо заявляет Лорель. - Он поначалу не хотел делиться, как будто мы его не двух луковиц лишим, а недельного запаса! Но он всё же уступил, - подхватила повествование истории Нина, - А после неожиданно предложил прокрутить лук, чтобы облегчить нам работу. - Замечательный мужчина и неплохой повар, - сказала Лорель.       Тем временем, стоя на коленях, Нина накладывает резко пахнущую и изобилующую соком субстанцию на марли, плотно прижимает к голеностопу и обматывает дополнительным слоем материи. - У меня в деревне животные часто страдали от похожих травм. Им в корме минералов не хватало, потому кости становились хрупкие, что хватайся за голову. Иного метода, помимо такой повязки, просто не было - спасали скот, как могли. Не думала, что доисторический метод лечения пригодится в военном лагере, - радостно комментировала Нина. - Хватит на сегодня приключений, пора ложиться спать, - сказала Лорель.       Иронично, но перед сном Мия озадачивает себя размышлениями о Джиме. Она не находит конкретных причин и лишь чётко констатирует факт, что боится Джима, что чувствует неестественную злобу к этому не последнему в её жизни человеку. Размышления размышлениями, а утро вечера мудренее.       Одна Вселенная знает, что творится в голове, в душе и теле этого подростка. Возможно, что в её сознании Джим обратился в подобие призрака Верны? Что он стал фигурой того самого прошлого, которое убивает Мию? Не знаем, она не знает, а он, Джим, подавно.       Так и дружили девочки маленькой компанией. Что до остальных, то другие подростки предпочитали водиться с знакомыми или с знакомыми знакомых. Особенно задирали нос те, кто приехал из городов и районов. Подобная смена обстановки сильно подкосила подростковую душевную организацию: они злились и плакали, впадали в оцепенение и ярость, и всё же порой смеялись и радовались, дабы насладиться щепоткой такого нужного в военной ситуации удовольствия.