Бал в Айфорд Мэнор

Утро оказалось для младшей из сестёр Уотфорд куда тяжелее, чем она могла представить. Бал должен был остаться красивой мечтой — далёкой, почти нереальной, чем-то вроде детской фантазии, которая растворяется вместе с последними аккордами музыки. Но вместо этого он остался в памяти слишком ярким, слишком живым. И потому — болезненным. Вчерашняя ночь всё ещё стояла перед глазами: музыка, льющаяся под сводами зала, серебряный свет люстр, шелест платьев и руки, что держали её во время танца так уверенно… так тепло. Слишком тепло. Теперь же казалось, будто кто-то грубо вырвал её из этой сказки и бросил обратно в серую, суровую действительность. Болела не голова. Болела душа. Блондинка медленно провела ладонью по лицу, будто надеялась стереть воспоминания. Но это было бесполезно. Перед внутренним взором всё ещё стоял тот мужчина — высокий, светловолосый, с глазами цвета океана, который смотрел на неё так, словно видел насквозь. И поцелуй. Слишком нежный. Слишком настойчивый. Слишком настоящий, чтобы забыть его. Этот человек не принадлежал ей. Никогда не принадлежал. Ни прошлой ночью. Ни сегодня. Ни завтра. Но сердце, упрямое и глупое, думало иначе. Если раньше она просто боялась брака по договорённости — холодного, бездушного союза, в котором не будет ни любви, ни уважения, — то теперь она знала это наверняка. Жизнь рядом с человеком, которого презираешь, станет настоящей пыткой. Потому что теперь она узнала, каким может быть прикосновение. Не как к вещи. Не как к приданому. А как к женщине, которую желают. Бал напомнил ей, что сердце живо. А теперь это сердце нужно было снова похоронить. Живым. Напротив неё в экипаже сидела огненно-рыжая сестра. Марисса устроилась у окна, прижимая к груди небольшой кружевной мешочек, словно драгоценную реликвию. Судя по блеску в её глазах, внутри лежало что-то маленькое — возможно, перо, лента или бутоньерка, подаренная тем самым кавалером, с которым она танцевала. Она пыталась скрыть улыбку. Но это было бесполезно. Радость светилась в ней так ярко, что даже тусклый утренний свет не мог её приглушить. Рыжеволосая девушка украдкой посмотрела на сестру. — Ты сегодня совсем не похожа на себя, — тихо заметила она. Блондинка отвернулась. Слишком быстро. Будто боялась, что по лицу можно прочитать всё — страх, стыд и предательство собственного сердца. Марисса заметила многое. Бледность. Искусанные губы. Чуть заметную дрожь рук. Но она ничего не спросила. Иногда любовь сестры проявляется именно так — в молчании. Она знала: сейчас ответа всё равно не будет. Старшая была счастлива. У неё появился свой маленький луч света — кем бы ни был тот загадочный кавалер с тёмным взглядом, который заставил её сиять так, словно мир внезапно стал добрее. Младшая же чувствовала себя так, будто провалилась в бездонную пропасть между прошлым и будущим. Она не замечала, как покачивается экипаж. Не слышала тихих вздохов рядом. Не видела, как сестра время от времени смотрит на неё с тревогой. Она всё ещё была там. В ночном саду. Под лунным светом. Там, где дыхание мужчины касалось её кожи. Где рука на талии держала слишком крепко. Где случился поцелуй… Поцелуй, о котором нельзя было даже думать. Запретный. Сладкий. Мучительный. Не её мужчина. Никогда им не был. Но память не отпускала. И, кажется, не собиралась отпускать. Как можно влюбиться за один вечер? Это глупо. Невозможно. И всё же… Случилось. Колёса экипажа резко загремели по камням у ворот дома. Лошади фыркнули, кучер окликнул их, натягивая поводья. Марисса первой выскочила наружу — лёгкая, как ветер, всё ещё прижимая к груди свой маленький мешочек. А блондинка поднялась медленно. Словно платье вдруг стало тяжёлым, как свинцовые доспехи. Сказка закончилась. И от неё остался лишь пепел. Горячий. Горький. И слишком живой, чтобы его можно было забыть.

***

Тем временем в Айфорд-Мэноре разыгрывалась совсем иная драма. В просторной библиотеке, где стены скрывались за рядами старых книг, а огонь в камине лениво потрескивал, хозяин дома ходил из угла в угол. Его шаги звучали резко, почти нервно — словно в этой тишине было слишком тесно для мыслей, что бушевали в голове. Полы темного камзола вздрагивали при каждом движении, будто вторя внутреннему шторму. Бал закончился несколько часов назад. Гости разъехались. Музыка смолкла. Но память упрямо возвращала одно и то же. Маску. Голубое платье. Нерешительную улыбку. И тот поцелуй, который всё перевернул. Светловолосый мужчина остановился у камина, но стоять спокойно не смог — через мгновение снова зашагал по комнате. — Сара… — наконец произнёс он хрипловато, будто слова давались тяжело. — Ты сказала, что видела на балу старшую дочь Уотфордов. Ты уверена? Молодая женщина, прислонившаяся к книжному шкафу, наблюдала за братом с лёгкой печальной улыбкой. — Абсолютно, — спокойно ответила она. — Огненно-рыжие кудри невозможно спутать ни с чьими. И походка… уверенная, чуть дерзкая. Она изменилась, конечно. Но это всё та же девушка. Шаги мужчины резко остановились. Он медленно повернулся. — И ты говоришь… она была не одна? — прищурился блондин. — Вошла вместе с маркизом и… своим братом офицером? — Именно так, — мягко подтвердила сестра. — И, честно говоря, вся эта компания выглядела слишком… осторожной для обычного визита. В комнате повисла тишина. Слышно было лишь, как уголь в камине тихо потрескивает. Мужчина медленно опустился в кресло. Будто внутри что-то внезапно сложилось… и тут же рухнуло. — Если старшая была там… — произнёс он почти шёпотом. — Если её брат сопровождал её… и рядом была та девушка в голубом платье… Он не договорил. Сара сказала это за него: — Значит, загадочная «мисс Смит» — и есть… Мия. Слова прозвучали тихо, но ударили сильнее грома. Светловолосый мужчина закрыл глаза и сжал виски ладонями. Несколько долгих секунд он молчал. Лишь напряжённые плечи выдавали потрясение. — Я… как ребёнок верил, что это незнакомка, — наконец произнёс он глухо. — Что судьба просто подбросила мне случайную встречу. Что это шанс забыть прошлое… забыть ту девочку, которую когда-то заставили уйти из моей жизни. Сара подошла ближе и осторожно коснулась его руки. — Тебе было семнадцать, — тихо напомнила она. — А ей — пятнадцать. Ты ничего не решал. Отец поступил так, как считал правильным для семьи. — Для семьи… — горько усмехнулся мужчина. Он поднял взгляд. В глазах цвета океана стояла усталость. — Забавно, как легко говорить о роде и чести, когда ломают чужие судьбы. Он откинулся в кресле. — Я сам сказал ей, что она мне не пара. Сам. В глаза. Да, отец приказал… но слова были моими. Короткий, сухой смех сорвался с его губ. — И теперь… спустя годы… я смотрю в глаза женщине, которую когда-то потерял… и даже не узнаю её. И целую её так, будто… Он замолчал. Сара закончила за него мягко: — Как любил бы. Если бы имел право. В библиотеке снова стало тихо. Огонь в камине осветил лицо мужчины. — Когда я коснулся её руки… — медленно произнёс он. — Всё стало как тогда. Он закрыл глаза. — Я вспомнил сирень за старой беседкой… её смех… первый поцелуй. Губы его едва заметно дрогнули. — Мать тогда кричала, что я погублю своё имя, если свяжусь с дочерью разорившегося офицера. А я думал только об одном — защитить её. Сара сжала его ладонь. — Ты всё ещё хочешь этого, — тихо сказала она. — По глазам видно. Мужчина тяжело выдохнул. — Я даже не знаю, кто она теперь. Она изменилась… стала сдержанной, холодной. Но когда я поцеловал её в саду… Он запнулся. Пальцы невольно сжались. — Она дрожала. Точно так же, как тогда. Сестра внимательно посмотрела на него. — Марисса говорила, что младшая стала замкнутой после вашего расставания. Она многое держит внутри. Но когда я произнесла твоё имя… она вздрогнула. Женщина чуть улыбнулась. — Это не забывание, Пабло. Это боль. Светловолосый мужчина резко поднял голову. — Ты уверена? — спросил он напряжённо. — Они действительно пришли тайно? Их мать не знала? — Уверена, — кивнула Сара. — Девушки исчезли с бала так быстро, будто были тенями. Старшая призналась, что иначе им бы никогда не позволили прийти. Блондин опустил взгляд. Отчаяние медленно проступало в чертах лица. Но сестра вдруг добавила, слегка смущённо: — Однако… есть кое-что ещё. Он поднял голову. — Что? Сара виновато улыбнулась. — Я дала старшей свой адрес. Мужчина резко выпрямился. — Ты… что? — Мы договорились встретиться в четверг, — спокойно продолжила девушка. — Она пообещала прийти. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом медленно встал. — И ты хочешь сказать… — тихо произнёс мужчина. Сестра положила ладонь ему на плечо. — Если захочешь… ты можешь быть там. В его глазах впервые за всю ночь вспыхнул свет. Не яркий. Не уверенный. Но настоящий. Свет надежды. И он боялся потерять её второй раз.

***

Дни пролетели так быстро, будто время решило не давать героям ни малейшей передышки. Понедельник, на который была назначена встреча, прошёл тревожно и пусто — девушки не пришли. Вторник и среда потянулись мучительно медленно. И вот настал четверг. Ровно в полдень тишину Айфорд-Мэнора разорвал громкий, настойчивый стук в дверь. Это был не обычный визитный стук. В нём чувствовалось напряжение — почти отчаяние. В гостиной Сара вздрогнула так резко, что выронила из рук пяльцы с недошитой вышивкой. В библиотеке светловолосый хозяин дома поднял голову от коробки со старыми письмами. Холодное предчувствие скользнуло по позвоночнику, словно предупреждение перед бурей. Через несколько секунд появился дворецкий. — Милорд, вас ожидают в малой гостиной. Мужчина поднялся почти мгновенно. Он ожидал увидеть там кого угодно — возможно, двух девушек, которых сестра приглашала на встречу. Но действительность оказалась совсем иной. В комнате стоял Джим Уотфорд. Тот самый ровесник, с которым когда-то они вместе сбегали из уроков фехтования, устраивали глупые дуэли на тренировочных рапирах и мечтали о славе. Теперь перед ним был человек, словно постаревший на несколько лет за одну ночь. Офицер стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Пальцы были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Лицо — напряжённое, измученное. — Джим? — удивлённо произнёс блондин, шагнув вперёд. — Что случилось? Он подошёл к буфету и налил бренди — щедро, почти до краёв. Друг схватил бокал так, будто действительно тонул. Осушил его одним глотком. И только после этого заговорил. — Это касается младшей, — хрипло сказал он. — У нас мало времени… очень мало. Он не сел — он буквально рухнул в кресло, словно силы внезапно покинули его. В комнате повисла тяжёлая тишина. — Матушка всё решила, — продолжил офицер, устало проводя рукой по лицу. — Свадьбу с Ноттингемским назначили на ближайшие недели. Светловолосый хозяин дома напрягся. — Я думал, что всё будет не так… — продолжал брат девушек. — Пока не нашёл её дневник. Пауза. Старинные часы в углу комнаты тихо отсчитывали секунды. — Что ты прочёл? — холодно спросил блондин. Ответ прозвучал как удар. — Она написала… что если церемония состоится — она выберет смерть. В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как потрескивают дрова в камине. Но на этом офицер не остановился. — И это ещё не всё, — продолжил он, с трудом подбирая слова. — Мы с Мариссой случайно услышали разговор Ноттингемского. Он закрыл глаза, словно вспоминая то, что хотел бы забыть. — Он говорил с каким-то доктором… Паркером. Они обсуждали брак. Граф сказал, что после свадьбы избавится от всей прислуги. Что молодая жена должна… «учиться повиноваться». — Он сжал кулак. — А если она будет сопротивляться… он найдёт способ заставить. Глаза светловолосого мужчины потемнели. В них появилось что-то холодное. Опасное. — Он говорил о ней как о вещи, — продолжил офицер, голос его сорвался. — Как о новой игрушке. Которую можно сломать… а потом купить другую. Он резко отвернулся. — И смеялся. Плечи дрогнули. — Я боюсь за неё. Она ведь ещё почти ребёнок… хотя делает вид, что сильнее всех. Светловолосый хозяин дома молчал. Но его молчание было тяжелее любого крика. Челюсть напряжённо сжалась. Пальцы вцепились в подлокотники кресла так сильно, что кожа побелела. В отражении каминного огня его глаза казались почти чёрными. В углу комнаты тихо всхлипнули. Младшая сестра герцога — Джейн — сидела в кресле и прятала лицо в ладонях. Ткань её платья была влажной от слёз. В этот момент в комнату тихо вошла Сара. Её голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась ледяная решимость. — Неужели вашу матушку нельзя переубедить? Джим покачал головой. — Она считает себя обязанной этому браку. Перед смертью отец взял деньги у Ноттингемского. Мать уверена, что единственный способ расплатиться — выдать дочь замуж. Он горько усмехнулся. — Она называет это «долгом чести». Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Даже огонь в камине словно притих. Офицер поднял глаза. И в них горела решимость. — Но я не позволю ей умереть. Он произнёс это медленно, отчётливо. — И не позволю этому мерзавцу прикоснуться к моей сестре. Он сжал кулаки. — Клянусь. Светловолосый хозяин поместья поднялся. Мужчины встретились взглядами. И поняли друг друга без слов. В этот момент стало ясно: пути назад больше нет. Кто-то должен остановить графа Ноттингемского. И этот кто-то находился сейчас в гостиной Айфорд-Мэнора. Не один. А двое мужчин, которых объединили страх, вина… и ярость. И времени у них оставалось катастрофически мало.

***

В тот же день младшая дочь рода Уотфорд решила уйти из дома. Не просто прогуляться — скрыться. Воздух в старом особняке казался тяжёлым, почти удушливым. Стены будто пропитались чужими решениями, разговорами, долгами и обещаниями, которые никто не спрашивал у неё самой. Там было невозможно дышать. Поэтому девушка накинула лёгкий плащ и тихо вышла через заднюю калитку сада. Никто её не остановил. Никто даже не заметил. Она шла всё дальше от дома — сначала по знакомой тропинке вдоль полей, затем к лесной опушке. Там воздух становился другим: прохладным, влажным, пахнущим мхом и молодой хвоей. С каждым шагом становилось легче дышать. И тяжелее думать. Ноги будто сами знали дорогу. Тропинка петляла между стволами старых сосен, где туман всегда лежал лёгкими клочьями, словно забытые куски облаков. Лес медленно сгущался вокруг неё, и вместе с этим странным образом прояснялись мысли. В голове всё ещё звучали слова, услышанные прошлым вечером. Слова графа Ноттингемского. И его отвратительного приятеля — доктора Паркера. Она случайно оказалась в коридоре, где мужчины разговаривали, не подозревая, что кто-то может их слышать. Сначала девушка даже не поняла, о ком идёт речь. Пока не прозвучало её имя. То, что последовало дальше, было хуже любого кошмара. Граф говорил о своей будущей жене так, словно обсуждал покупку лошади. Холодно. Брезгливо. С самодовольной усмешкой. Он говорил, что после свадьбы избавится от большей части прислуги. Что юная жена должна будет быстро «научиться послушанию». А если она вдруг решит сопротивляться… — Существует достаточно способов объяснить женщине её обязанности, — лениво заметил он тогда. Мужчины рассмеялись. Этот смех до сих пор звенел в ушах. Блондинка невольно обхватила себя руками. Дрожь пробежала по телу. И дело было не в холоде. Теперь она знала наверняка: бежать от судьбы больше нельзя. Но и идти навстречу ей — тоже. Тропинка вдруг вышла из лесной тени на свет. Между деревьями блеснула вода. Озеро. Тихое, почти зеркальное. Его поверхность переливалась мягкой лазурью, и этот оттенок всегда напоминал ей о другом человеке. О светловолосом мальчике с глазами цвета глубокого океана. Когда-то именно здесь начинались их тайные встречи. Здесь они прятались от взрослых, смеялись, спорили, строили глупые детские планы. Здесь он однажды пообещал, что всегда будет её защищать. И именно здесь всё закончилось. На этом берегу она услышала те слова. Те самые. Что она ему не пара. Что их пути должны разойтись. Что так будет лучше для всех. Слова, которые сломали что-то внутри. Берег встретил её тихим шелестом камышей. Ветер едва касался воды, оставляя на поверхности лёгкие круги. Девушка медленно подошла к старому поваленному бревну — тому самому, на котором они когда-то сидели вдвоём. Оно всё ещё было здесь. Как и воспоминания. Блондинка присела, достала из кармана плаща потрёпанный дневник. Старый, с потёртыми краями. Единственный друг, который никогда не предавал. Она раскрыла его на чистой странице. Пальцы дрожали, когда она вынула карандаш. Несколько секунд девушка просто смотрела на пустую бумагу. Потом тихо прошептала: — Ну что ж… старый друг. Похоже, это будет последняя запись. Карандаш коснулся страницы. Слова потекли сами. Сегодня я снова пришла к нашему озеру. Странно… всё здесь осталось таким же. Те же деревья. Та же вода. Даже бревно, на котором мы когда-то сидели, всё ещё на месте. Только мы изменились. Точнее… я. Она остановилась, тяжело вздохнула. Потом продолжила. Я слышала вчера разговор графа. Теперь я знаю, какая жизнь меня ждёт. И я не смогу её прожить. Не потому, что боюсь. А потому что тогда я перестану быть собой. Лёгкий ветер перелистнул страницу. Она придержала её рукой. Знаешь, что самое смешное? Вчера я снова увидела его. Того самого мальчишку, который обещал однажды стать моим защитником. Карандаш дрогнул. Он вырос. Стал сильнее. Красивее. Увереннее. Но его глаза… всё те же. И на один короткий миг мне показалось, что всё ещё можно вернуть. Она тихо усмехнулась. Грустно. Как же глупо было надеяться. Девушка подняла взгляд на озеро. Вода спокойно отражала небо. Он не узнал меня. А может… узнал. Но это уже ничего не меняет. Карандаш остановился. На мгновение. Потом она написала последнюю строку. Если судьба не оставляет человеку выбора… иногда единственная свобода — выбрать конец самому. Девушка закрыла дневник. И долго смотрела на тихую гладь озера. … Выдержка из дневника Мии Уотфорд. Страница в старом дневнике долго оставалась пустой. Карандаш завис над бумагой, будто сама рука не решалась позволить мыслям стать словами. Но, как это часто бывает с тайнами, однажды они требуют выхода — пусть даже только на пожелтевших листах. Наконец тонкая линия легла на страницу. Почерк был аккуратным, чуть наклонённым — таким, каким пишут люди, привыкшие держать чувства под контролем. «Дорогой дневник… Только тебе по силам услышать то, что я не могу произнести вслух. Слова, сказанные другим, стали бы слишком тяжёлым бременем — а на этих страницах они хотя бы не ранят никого, кроме меня самой. Матушка всё сильнее торопит приготовления к браку с Ноттингемским. Каждый день появляются новые разговоры о платьях, приглашениях и датах, будто речь идёт о празднике. Но за всей этой суетой я вижу лишь холодную неизбежность. Отец старается не смотреть мне в глаза. Когда матушка говорит о свадьбе, он лишь молча кивает. Иногда мне кажется, что он хочет возразить — но слова так и не находят дорогу наружу. Трудно поверить, что ещё совсем недавно он стоял между мной и любой бедой, словно щит. Меня утешает лишь одно: старшая сестра. Марисса будто светится изнутри. Я не спрашиваю её ни о чём, но вижу всё по её глазам. Судьба, кажется, наконец решила улыбнуться ей. Тот рыжеволосый кавалер… уверена, он объявится снова. Невозможно иначе — у сестры такая улыбка, какой не бывает без взаимности. И если хоть один человек в этом доме сможет быть счастлив… значит, всё происходящее не напрасно. Строки на мгновение оборвались. Карандаш остановился, словно мысль стала слишком тяжёлой. Но как же тревожит всё остальное… Я не могу исчезнуть, не убедившись, что братья устроят свою жизнь. Нельзя уйти, оставив Джима и Фреда с грузом долгов и забот. Они и без того несут на плечах слишком многое — и я не хочу, чтобы к этому добавилось чувство вины. Есть и ещё одна причина, о которой я не смею говорить никому. Следующая строка была написана медленнее. Моё сердце всё ещё помнит того, кого не должно помнить. Паблитто… Она долго смотрела на это имя, будто не верила, что позволила себе его написать. Я не виню юного герцога. То лето давно прошло. Мы были детьми, и жизнь распорядилась иначе. Но стоит кому-нибудь произнести его имя — и дыхание сбивается, словно я снова стою у того самого озера, где всё когда-то началось. Бал… тот бал стал лучшей ночью в моей жизни. Пусть наследник Айфорда не узнал меня под маской. Пусть думал, что танцует с незнакомкой. Но я была рядом. Я позволила себе эти несколько минут — украденных у судьбы. И тот поцелуй… Карандаш на секунду дрогнул. Он был первым. И последним. Я уверена, что он забыл его в ту же секунду, как музыка сменилась следующей мелодией. Такие мужчины живут будущим, а не воспоминаниями о девушках, которых когда-то любили в детстве. Ветер тихо шелестнул листьями над озером, будто переворачивая страницу. Она продолжила писать. Через месяц мне исполнится двадцать один год. Матушка хочет назначить свадьбу за день до моего дня рождения. Она считает это красивым символом — началом новой жизни. Значит, у меня есть ровно тридцать дней. Последние строки были особенно ровными. Тридцать дней — чтобы позаботиться о тех, кого люблю. Тридцать дней — чтобы закрыть все двери. И тридцать дней… Она остановилась. Потом тихо закончила мысль. …чтобы уйти тихо. Последняя строка в дневнике закончилась длинной, чуть дрогнувшей линией. Карандаш выскользнул из пальцев и мягко упал в траву у её ног. Несколько секунд девушка даже не заметила этого. Лес вокруг неожиданно притих — так бывает иногда, когда ветер вдруг замирает и мир словно прислушивается к чему-то невидимому. Лёгкий свет, пробивавшийся сквозь густую листву, стал мягче, рассеяннее, будто кто-то набросил на берег тонкую золотистую вуаль. И в этой почти нереальной тишине над водой раздался тихий плеск. Одинокий белый лебедь медленно скользнул по глади озера. Его крылья едва коснулись поверхности, оставив за собой тонкую рябь — такую хрупкую, будто само мгновение пыталось сохранить память о себе. Блондинка подняла голову. Глаза её были влажными, но на губах вдруг появилась улыбка — редкая, почти забытая. Она улыбнулась сквозь слёзы. А в следующую секунду на ладонь упала первая капля дождя. Затем вторая. Потом ещё. Небо словно долго колебалось — и наконец позволило облакам расплакаться. Тёплый летний ливень быстро накрыл берег мягкой, густой стеной. Но девушка не двинулась с места. Она лишь склонилась над дневником, осторожно закрыла потрёпанную обложку ладонью и позволила дождю свободно стекать по лицу. Капли смешивались со слезами. И теперь никто не мог бы сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Дождь был тёплым. Почти ласковым. Таким же, как тогда. Пять лет назад. В тот день юный наследник Айфорда стоял рядом с ней на этом самом берегу. Тогда тоже шёл летний дождь — внезапный, шумный, почти весёлый. Они смеялись, прятались под ветвями и всё равно промокли до нитки. И именно тогда светловолосый мальчишка впервые поцеловал её. Неловко. Робко. Горячо. Так, как целуют только однажды — когда сердце ещё не знает ни страха, ни разочарований. А потом он уехал. И вместе с ним исчезло всё. И всё же, сидя сейчас на старом бревне, под шум дождя и шелест листвы, младшая из сестёр Уотфорд неожиданно почувствовала странное спокойствие. Даже… счастье. Маленькое. Хрупкое. Почти детское. Всего лишь на одно короткое мгновение. Но этого мгновения оказалось достаточно. Достаточно, чтобы пережить ещё один день.

***

На следующее утро герцог Айфордский проснулся с тяжёлым, почти свинцовым чувством в груди. Это было не просто беспокойство. Скорее — глухое давление, словно сердце знало то, чего разум ещё не хотел признавать. Он долго сидел на краю кровати, глядя в окно. Утренний свет мягко проникал в комнату, и в его лучах медленно кружились пылинки. Они плавали в воздухе спокойно и бесстрастно — словно время, которое продолжало идти, не спрашивая, готов ли человек к его решениям. Мужчина провёл рукой по лицу. Мысли кружили, как туман над болотом. Но среди них всё яснее вырисовывалась одна. Пора говорить с родителями той, кого он однажды потерял. И рисковал потерять навсегда. Он вспомнил озеро. Вспомнил летний ветер. И глаза девушки, в которых тогда стоял немой вопрос. Тот день, когда он позволил чужой воле разрушить их судьбу. Чтобы не сорваться и не сказать больше, чем следовало, он решил взять с собой Сару — единственного человека, способного удержать его от вспышек гнева, которые в последние дни становились всё опаснее. Карета тронулась вскоре после завтрака. Дорога к дому вилась между холмами, поросшими мягкой зеленью. Небо было прозрачным, почти безоблачным — таким мирным, что трудно было поверить, как бурно всё кипело внутри одного человека. Некоторое время они ехали молча. Наконец сестра тихо спросила: — Ты уверен, что это правильно? Блондин смотрел в окно. — Если не попробую сейчас… потом уже нечего будет спасать. Адрес семьи Уотфорд найти оказалось проще простого. В Бате каждый знал Франко — портного, который с юности одевал половину города. Его мастерская считалась лучшей в округе, а сам мастер — человеком честным и уважаемым. Но чем ближе карета подъезжала к небольшому дому на тихой улице, тем сильнее сжималась грудь молодого герцога. Словно прошлое снова протягивало к нему руки. Он вспомнил тот вечер пять лет назад. Озеро. Тихий ветер. И девушку, оставшуюся на берегу с разбитым сердцем. Карета остановилась. Он вышел первым. Но перед дверью вдруг замер. Ноги будто приросли к земле. — А если меня видеть не захотят? — тихо произнёс он. — Если всё давно забыто? Сара мягко коснулась его плеча. — Тогда ты узнаешь это лично. Но не придумывай бед раньше времени. Он поднял руку, чтобы постучать. Но не успел. Дверь открылась раньше. На пороге стоял старший брат Мии. Высокий офицер выглядел так, словно не спал несколько ночей. Лицо его было бледным, а глаза потемнели от усталости и тревоги. Герцог растерянно выдохнул: — Господи… Джим… Тот некоторое время молча смотрел на него. Потом тихо сказал: — Заходите. Здесь… сейчас непросто. Гости переступили порог. И сразу почувствовали, что дом живёт в тревоге. По коридорам сновали слуги. Кто-то переносил мебель, кто-то расставлял посуду, кто-то спешно разворачивал ткани и цветы. В воздухе стоял запах лекарств, воска и свежесрезанных растений. Всё происходило слишком быстро. Слишком нервно. — Что здесь происходит? — тихо спросила Сара. Ответа не последовало сразу. Из-за ширмы вышла огненно-рыжая девушка. Марисса. Она выглядела так, будто не спала всю ночь. В глазах стояла тревога, губы были сжаты, словно она с трудом держала себя в руках. — Идут приготовления к свадьбе… — тихо произнесла она. Голос её сорвался. — К той свадьбе, которую… возможно, никто не увидит. Герцог резко повернулся. — Почему? Ответил Джим. Он стоял у окна, глядя куда-то в сторону, словно не мог смотреть людям в глаза. — Мия тяжело больна. Эти слова прозвучали так тихо, что на секунду показалось — их просто придумало воображение. — Больна?.. — блондин словно потерял почву под ногами. — Чем? Марисса прикрыла рот ладонью. — Несколько дней назад она долго сидела под ливнем. Вернулась домой насквозь мокрая… босиком… и почему-то улыбалась, как ребёнок. Она тяжело вздохнула. — А утром началась лихорадка. И с тех пор жар не спадает. Герцог медленно опустился на диван. Мир словно качнулся. — Значит… тот день… — едва слышно прошептал он. — День нашей первой встречи… Его взгляд упал на собственные руки. Те самые руки, которые когда-то держали её на берегу озера. И которые потом стали причиной их разлуки. В этот момент дверь осторожно приоткрылась. В проёме появилась горничная — бледная и взволнованная. — Мистер Уотфорд… доктор Хоф прибыл. Джим мгновенно выпрямился. — Ведите его к ней. Он произнёс это тихо, но твёрдо. — Ни секунды нельзя терять. Доктор пробыл наверху почти полчаса. Но для тех, кто остался внизу, время растянулось мучительно медленно, словно вязкая смола. Каждая минута тянулась, как ожидание приговора, который никто не осмеливался назвать вслух. В гостиной стояла странная, напряжённая тишина. Офицер Уотфорд сидел неподвижно, опершись локтями на колени. Его пальцы были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Казалось, если он позволит себе расслабиться хотя бы на секунду, тревога окончательно захлестнёт его. У окна стояла огненно-рыжая девушка. Она смотрела на сад, но, судя по неподвижности взгляда, не видела ничего. Тонкие пальцы машинально перебирали край кружевного платка. Сара тихо сидела рядом с братом, иногда бросая на него тревожные взгляды. Светловолосый герцог почти не двигался. Он будто окаменел, глядя на лестницу, ведущую наверх. Каждый скрип ступени заставлял его вздрагивать. Прошло ещё несколько минут. Затем наверху послышались шаги. Медленные. Тяжёлые. Все в комнате одновременно подняли головы. Пожилой доктор спускался осторожно, будто нёс на плечах невидимый груз. Его лицо казалось усталым, а движения — задумчивыми. Когда он вошёл в гостиную, никто не заговорил первым. Врач снял очки. Долго протирал их платком, словно оттягивая момент, когда придётся произнести вслух то, что и без слов читалось в его взгляде. Наконец он тихо сказал: — Девушка держится… пока. Несколько человек одновременно выдохнули. Но доктор не закончил. — Её организм достаточно силён, чтобы бороться. Однако… — он сделал паузу и отвёл взгляд, — состояние крайне нестабильное. В комнате стало ещё тише. Офицер Уотфорд сжал подлокотник кресла. — Доктор, прошу вас… говорите прямо. Пожилой врач медленно кивнул. — Температура очень высокая. Организм истощён. Нервы… тоже. Он посмотрел на присутствующих внимательно, словно оценивая, готовы ли они услышать остальное. — Всё будет зависеть от одного. Он сделал короткую паузу. — От того, захочет ли она жить. Эти слова прозвучали почти шёпотом. Марисса тихо всхлипнула. — Я назначу всё необходимое, — продолжил доктор уже более деловым тоном. — Лекарства, компрессы, покой. Я вернусь завтра в полдень. Он снова замолчал. И добавил медленно: — Но в подобных случаях… иногда решает не медицина. Врач посмотрел на лестницу, ведущую к комнате больной. — А желание сердца. После этих слов он аккуратно надел очки, коротко поклонился и тихо направился к выходу. Он ушёл так же бесшумно, как и появился. Будто боялся потревожить ту тонкую, невидимую нить, на которой сейчас держалась жизнь девушки наверху. … Когда врач ушёл, дом погрузился в тяжёлую, почти давящую тишину. Она не была спокойной — скорее той тревожной паузой, которая возникает перед бурей или после страшной новости, когда люди ещё не решаются произнести вслух то, что уже поняли сердцем. Рыжеволосая девушка осторожно взяла брата за руку. В этом жесте было больше просьбы о поддержке, чем утешения. Офицер слегка сжал её пальцы — коротко, почти незаметно, но этого оказалось достаточно. Сара сидела рядом на краю дивана. Пальцы её были сцеплены так крепко, словно она пыталась удержать ими собственные мысли. Она не была особенно религиозна, но сейчас, кажется, молилась — молча и отчаянно. У камина стоял высокий светловолосый мужчина. Он долго не двигался. Слова жгли его изнутри, но он боялся их произнести. Наконец голос всё-таки сорвался с губ: — Я… могу увидеть её? Он говорил тихо, почти хрипло. Но в этом голосе было столько боли, что старший из братьев Уотфорд на мгновение отвёл взгляд. Офицер долго молчал, будто взвешивал невидимые весы. Наконец произнёс: — Можешь. — Пауза. — Но не один. Марисса покажет дорогу. Если мать увидит тебя здесь… поднимется буря, к которой сейчас никто не готов. Светловолосый мужчина чуть качнул головой. — Мне всё равно, — тихо сказал он. — Я не прошу её благосклонности. Мне нужно лишь увидеть… её. Рыжеволосая сестра подошла ближе и коротко кивнула. — Идём. Но, прошу, будь осторожен. Она так слаба, что даже громкий шаг может причинить ей боль. Они поднялись на второй этаж. Каждая ступень отзывалась в груди герцога глухим ударом сердца. Словно он снова возвращался в прошлое — к тому времени, когда впервые понял, что любит её. Коридор был тихим и полутёмным. Марисса остановилась у одной из дверей. — Здесь. Она осторожно приоткрыла её. Комната тонула в мягком сумраке. Плотные портьеры закрывали окна, и лишь тонкие полоски света проникали внутрь. Небольшая лампа на тумбочке горела тихим золотистым огнём, её пламя дрожало — словно испуганная птица. Этот слабый свет освещал всё вокруг: старые книги, стеклянную вазу с лилиями, кресло у камина… И постель. На подушках лежала девушка. Слишком лёгкая. Слишком бледная. Когда-то эта светловолосая мечтательница смеялась так искренне, что казалось — её смех способен разогнать тучи. Когда-то её серо-голубые глаза сияли так ярко, что юный наследник Айфорда был уверен: этого света хватит, чтобы осветить всю его жизнь. Теперь же этого сияния почти не осталось. Щёки были горячими от лихорадки. Губы пересохли. На висках прилипли влажные пряди. Каждый вдох давался ей тяжело. Пальцы — тонкие, ледяные — свешивались с края кровати, будто она больше не чувствовала собственного тела. Высокий мужчина остановился рядом. Он не сразу решился прикоснуться. Слишком много страхов стояло между ними. Страх разрушить эту хрупкую тишину. Страх услышать пустоту вместо её дыхания. Страх понять, что опоздал. Но всё же он медленно сел. Так осторожно, словно боялся, что скрип стула может её унести. Он взял её ладонь. Холод мгновенно прошёл сквозь кожу и ударил прямо в сердце. — Малышка… — прошептал он едва слышно. Слова сорвались сами. — Свет души моей… что же я натворил… Это был не вопрос. Это была исповедь. Девушка не ответила. Но спустя мгновение уголок её губ едва заметно дрогнул. Сердце мужчины болезненно сжалось. Он наклонился ближе, чувствуя слабое тепло её дыхания. Столько раз он мечтал о близости с ней. Но никогда — о такой. И вдруг губы девушки шевельнулись. — …а…б…о… не уходи… Слова были почти неслышны. Сломанные. Но имя прозвучало ясно. Имя, сказанное между жизнью и беспамятством. Он закрыл глаза. Грудь словно разорвала горячая волна. Он прижался лбом к её руке. — Я здесь, — прошептал он хрипло. — Слышу тебя… я рядом. Я не уйду. Он прижал её пальцы к губам, согревая их поцелуем — осторожным, почти отчаянным. Будто мог передать ей часть собственного тепла. У дверей стояла рыжеволосая сестра. Она смотрела на них, прижимая руки к груди. Глаза блестели от слёз. Она видела, как мужчина склоняется над девушкой, которую когда-то оставил. Как смотрит на неё — будто на самое драгоценное чудо. И впервые за долгие дни в её душе появилась робкая надежда. Если кто и способен вернуть эту девушку к жизни… Если кто и может удержать её от той тьмы, в которую она уже почти шагнула… То это тот, чьё имя она шепчет даже в лихорадочном бреду. Тот, кому когда-то принадлежало её сердце. Марисса тихо закрыла глаза. И едва слышно прошептала: — Верни её… пожалуйста. … Он вышел в прохладный ночной воздух, будто вынырнул из удушливой комнаты, где стены давили со всех сторон. Некоторое время стоял неподвижно на крыльце, пытаясь понять, куда двигаться. Но тело решило быстрее, чем разум: шаги сами понесли туда, куда он всегда возвращался в минуты сомнений и боли — к лазурной глади, ставшей когда-то началом и концом его юности. Дорога к озеру оказалась непривычно долгой. Ветер холодил лицо, шуршал в ветвях, но этот звук лишь туманно доносился до сознания, затуманенного тревогой. Трава была влажной, и каждый шаг оставлял след, будто и она помнила того, кто не раз проходил здесь рядом с рыжеволосой мечтательницей. Когда мужчина вышел к воде, лунный свет уже лёг на поверхность серебряной плёнкой. Казалось, озеро дышит. Тихо, ровно — как чужое спокойствие, которого он лишён. Возле старой ивы, под наклонившимися ветвями, стояло дерево, хранящее часть жизни, давно утраченной. На коре, по-прежнему чёткие, словно вырезанные вчера, виднелись два знака — «М» и «П». Ровно те буквы, которые оставили когда-то два несмелых подростка, уверенные, что будущее принадлежит им. Под инициалами — небольшое дупло. Их тайник. Та самая дверца в прошлое, через которую двое влюблённых обменивались секретами, рисунками, признаниями, не подозревая, что когда-нибудь жизнь перестанет быть столь наивной. Он замер. Вздохнул — глубоко, будто перед прыжком в ледяную воду, и осторожно заглянул внутрь. На самом дне лежал маленький конверт. Старый, чуть пожелтевший, но удивительно аккуратный. Будто хранился кем-то, кто не хотел, чтобы время стерло то, что было написано сердцем. На лицевой стороне — очень знакомый почерк. «Моему Паблитто» Пальцы дрогнули. Сердце сорвалось с ритма. Он осторожно достал письмо, развернул тонкий лист, пока взгляд не упал на первую строчку. И мир вокруг растворился. «Письмо Мии, адресованное Пабло» Любимый (прости, что так говорю, но это в последний раз), Если судьба позволит тебе однажды вспомнить о нашем тайнике, ты найдёшь это послание. Я не знаю, сколько времени пройдет. Неделя, год… или вечность. Но если ты читаешь эти строки — значит, я всё сказала не зря. Я любила тебя всегда. И после той ночи, что разрушила мою жизнь, любила тоже. Не держала обиды, не винила — потому что знала: ты ушёл не из злости, а потому, что был связан. Теми, кто решил за тебя. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы улыбался. Чтобы не горевал обо мне, если когда-либо узнаешь, что случилось. Я искренне верю, что однажды ты станешь отцом. Ты всегда тянулся к детям — я видела, как теплеют твои глаза, когда в доме звучит их смех. Я должна признаться… Это я была той самой мисс Смит, незнакомкой в маске на балу. Я знала, что ты меня не узнаешь. Маска спасла меня. И дала несколько минут — самых счастливых за многие годы. Я позволила себе забыться и снова почувствовать твоё прикосновение. Вкус твоих губ не изменился. Всё такой же мягкий. Всё такой же с мятой. Но судьбе не угодно моё счастье. Меня выдают за человека, с которым невозможно жить. Я не вынесу быть вещью в руках того, кто способен одолеть девушку силой. Они всё решили без моего мнения. Свадьбу назначили за день до моего совершеннолетия. Значит, я умру несовершеннолетней, но уже замужней. Мне всегда казалось, что первым мужчиной в моей жизни станешь ты. Я столько раз представляла, как ты осторожно ухаживаешь за мной, как знакомишься с семьёй, просишь благословения… как делаешь предложение. Как мы играем свадьбу. А ночью, когда гости разъедутся, скрепляем наш союз. Ты целуешь каждый сантиметр моей кожи, а я изучаю твоё совершенное тело… Мы засыпаем под утро, обнявшись, укрытые теплым одеялом. И просыпаемся вместе. И первое, что я вижу — это твои чистые глаза. Глаза цвета глубокого океана, в котором я тону с первого дня нашей встречи. В которых я хотела бы тонуть всю жизнь. Навеки твоя, М. Когда взгляд дошёл до последней строки, мужчина стал дышать так, словно воздух превратился в горячий песок. Лист выпал из пальцев, но он тут же подхватил его — бережно, ревностно, будто боялся уронить последнее живое, что осталось от её души. Колени подломились сами собой. Трава приняла его тяжесть, но земля под ним дрогнула, словно отзывалась на его страдания. Гулкий стон сорвался из груди — не похожий на голос человека. Это был разорванный хрип хищника, раненого в самое сердце. Звуки ночи стихли, будто сама природа замерла. Он схватился за голову обеими руками — так крепко, что мышцы вздулись под кожей. Стиснул виски, будто мог удержать судьбу, которая ускользала сквозь пальцы, как песок. Из глаз брызнули слёзы, обжигая кожу, падали на письмо, на землю, на корни дерева, что когда-то было свидетелем невинной любви. Он рыдал. Захлёбываясь, стонал, тяжело, так как плачут мужчины, когда рушится весь оставшийся мир. Единственная мысль билась в голове, как птица в клетке: «Я опоздал». Он не заметил шагов. Не услышал приближения. Только почувствовал чьё-то присутствие. Офицер стоял неподалёку. Тёмный силуэт, тревожный взгляд. Некоторое время просто смотрел, давая выплакать то, что заперто годами. А потом тихо сказал: — Завтра начнётся новый день… и она будет бороться, только если рядом будет тот, ради кого стоит возвращаться. Ты слышишь? Ты нужен ей сейчас больше, чем когда-то. Пока она ещё здесь… держится из последних сил. Ответ последовал не сразу. Мужчина лишь поднял письмо, прижал к груди, будто вновь брал её руку в свою. И заговорил хрипло, почти беззвучно: — Я никогда… никогда её больше не оставлю. И в эту секунду ночь над озером будто шевельнулась — как будто сама судьба прислушивалась.