Сыграй мне

Richard Skelton - Towards a Frontier

      — Это я. Я пришёл.       Его слова застряли между ним и бетонной стеной. Его слова жалили, будто палящее, обеденное солнце. Его слова тысячами иголок проникали в самое сердце. Они походили на выдумку, очередную выдумку, угодную неустанно бьющемуся воображению. Они протягивали свои надёжные ладони навстречу утопающему, медленно таящему в чёрном, глубоком озере. Они — обман?       — Прошу, впусти. — Удар. — Прошу! Скажи, что ты всё ещё ждал меня!       Ждал? Ждал ли?       Мальчик содрогнулся, вытянув ладони к двери и уперевшись о неё.       Всегда. Он всегда ждал.       Впустить?       Чимин прислушивался к постукиванию у него в ушах, пытаясь не обращать внимания на громкие, разлетающиеся по зданию удары о входную дверь.       Он хочет войти.       — Не смей закрываться от меня! Я больше ни за что не оставлю тебя. Впусти! — Хлопки становились только более требующими.       Юнги услышал щелчок и прекратил издеваться над невинным куском дерева. В шаге стоял его мальчик. Освящённый коридорным светом, ослепляя своим сиянием, стоял он. Шокированный взгляд, припрятанный чёрными очками, сохранившимися ещё со школьных лет. Изогнутые к низу уголки розовых, пленящих губ. Дрожащий от страха подбородок, ссутуленная поза. Крадущие в бесконечный омут чёрные, лисьи глаза, в которые он умудрился влюбиться с самой первой встречи, стоило этому никудышному растяпе сделать попытку сбежать от него. Маленькая, беззащитная фигура, спрятанная под слоем невыразительной одежды. На него смотрел всё тот же неуверенный, стеснительный мальчик, мечтающий послушать его игру на фортепиано.       Мальчик, который тысячи терзающих часов пленил весь его разум и мысли. Мальчик, который не переставал ждать, не останавливался ни на секунду, неустанно веря в то, что он придёт к нему. Могущественная, всеобъемлющая сила, не отпускавшая их и не дающая забыть друг друга, полностью заполнила каждый найденный пустой уголок внутри него.       — Хён, твоё лицо... — Чимин сделал попытку потянуться к нему, но остановил ладонь на полпути, боясь прикоснуться, волнуясь, что он может вдруг исчезнуть. Глядя на него, всего помятого и в крови, сердце глухо и быстро выбивало беспокойный ритм. Ему больно? — Что стряслось?       — А, забудь об этом, — дотронувшись до щеки, он сделал шаг к Чимину, но, когда тот отшатнулся назад в испуге, Мин почувствовал себя последним человеком во вселенной. — Не бойся меня.       — Тебе больно? — Удалось спросить Чимину, неудачно скрывая сильный страх.       Юнги в буквальном смысле в очередной раз поразился тому, что даже в нынешних обстоятельствах, после всех тех отвратительных, язвительных слов и издевательств, брошенных в сторону Чимина, тот продолжал беспокоиться о нём. Старший едва сдерживался, чтобы не сжать Пака в объятиях, но прежде чем это случится, его обязанность — наконец пролить свет на собственные чувства.       — Прямо сейчас — нет, — собравшись с духом, начал Юнги, глядя в колеблющиеся зрачки напротив. — Но все три года и несколько последних недель мне хотелось умереть от боли. Знаешь почему? — Старший подошёл вплотную к Чимину, и уронил лоб ему на грудь, а затем скатился вниз, к его ногам, падая на колени.       — Хён! Вставай! Встань. Не надо, — из глаз брызнули слёзы, — прекрати.       — Потому что я оставил тебя. Не было ни дня, ни минуты, чтобы я не жалел о том, что сделал. Каждый день я корю себя за случившееся, просыпаюсь от одних и тех же снов, и твой полный ненависти голос повторяет: «Ты оставил меня». Мне страшно закрывать глаза. Страшно, что ты снова исчезнешь. Я должен был сказать тебе это ещё тогда, и всё, на что мне остаётся надеется, так это на то, что я не опоздал. — Юнги поднял на него полные слёз покрасневшие глаза. — Прости меня. Прости, — впервые в жизни Юнги плакал перед ним, — я бы отдал всё, только бы изменить это. Я умирал от тоски по тебе, приходил к больнице, к твоему дому каждый день, пока ты вдруг не исчез, но никогда... никогда не находил в себе сил хотя бы окликнуть тебя. Я не имел права.       Чимин всхлипнул, разглядывая темноволосую макушку у своих ног. Он потянул Юнги за одежду, но тот качнул головой, продолжая сидеть на полу, не разрешая себе встать.       «Он думает, что я виню его. Через что же ты прошёл, Юнги? За что ты так наказываешь себя? Вставай же, ну!» — младший содрогнулся и присел напротив него, не в силах терпеть и смотреть на кающегося, вымаливающего прощения Мин Юнги. Обеими ладошками он взял его за подбородок, приподнимая голову. По щекам стекали тёплые, солёные струи, которые Чимин нежно вытер большими пальцами. Он смотрел в его блестевшие, полные горечи глаза, пытаясь подобрать верные слова, но не найдясь в таком бесконечном потоке всех предложений, Чимин просто притянул его к себе, прижимая к собственному сердцу, уже давно заполненное им одним. Юнги схватил парня за футболку, издав протяжной, тихий стон, и разрыдался у него на груди. Чимин обнимал его так крепко, не слыша принадлежащих телу спазмов, пытаясь вобрать всю ту боль, которой была наполнена душа Мин Юнги. Он мечтал спасти его от разрушающих мыслей и был готов пойти на всё ради этого.       Лишь минутами позже тишина наполнила квартиру Пака. Юнги отчётливо мог слышать гул сердца и глубокие вздохи под ухом. «Как хорошо, даже не верится, что это не сон», — Юнги считал слабенькие толчки, наслаждаясь близостью тела его мальчика.       — Я могу остаться сегодня с тобой? — Мин услышал свой тихий голос.       — Конечно, — без тени сомнения произнёс Чимин.       Они с трудом поднялись, выпуская друг друга из объятий, Юнги вдруг моментально ощутил желание вновь оказаться в них. Ему несказанно мало Чимина, он хотел восполнить утраченное время и не выпускать его из рук по крайней мере целую неделю.       Пак запер за ними дверь, пропуская старшего вперёд себя.       — Тебе нужно обработать раны, хён, — пока ещё нервничая в его присутствии, предложил Чимин. Он не мог расслабиться, ожидая, что либо проснётся ото сна, либо Юнги вновь скажет, что просто подыгрывает ему.       — Я не ранен, — он провёл пальцами по подбородку.       — Но эта кровь... Что это?       — Это? — Он мрачно усмехнулся. — Пустяки. — Меньше всего на свете хотелось упоминать имя этого человека в присутствии Чимина. Подметив такой же взволнованный и недоверчивый взгляд, он подошёл ближе к мальчику. — Доверься мне, — он осторожно провёл большим пальцем по челюсти младшего, который едва заметно кивнул, испытывая слабость в ногах при виде такого Юнги. — Можно принять душ у тебя? Я так устал.       — Конечно, хён. Сей...       — Юнги. Зови меня просто по имени, пожалуйста.       — Как скажешь, — смущённо пролепетал Чимин.       Он поплёлся к шкафу в спальне, достал оттуда чистое полотенце, кое-какую одежду, которая, как предполагал Пак, могла подойти старшему, и позвал хёна с собой в ванную комнату. Указав на расположение зубной пасты, геля для душа и шампуня, он поспешил выйти из комнаты, краснея лишь при одной мысли о том, что в его квартире находится Юнги и вот-вот разденется. Он начал снимать толстовку сразу же при нём, из-за чего пришлось сбежать, будто ошпаренному, не готовому лицезреть подобную картину.       Старший ухмыльнулся, получая какое-то странное удовольствие, наблюдая за краснеющими щеками Чимина, ставшими реакцией на него. Он полностью разделся и глянул на своё отражение в небольшом зеркале, висевшим над раковиной. Неудивительно, что Чимин сильно испугался, так как лицо было измазано высохшей кровью, которую он только сильнее растёр, пытаясь избавиться от неё. Он осмотрел покрасневшие костяшки пальцев с ненавистью вспоминая произошедшее. Прошло столько лет, но он был так же зол, как и в тот день, когда узнал обо всём. Он не знал, куда деть копившуюся ярость в четных попытках наказать насильника. И это случилось. Его желание стало реальностью, однако облегчение, которое он получил, оказалось незначительным. Юнги и представить не мог, что теперь ждало их с Чимином, но он готов абсолютно на всё, лишь бы сделать его счастливым. Ему так хочется наполнять каждый день только радостными моментами.       Юнги сжал кулаки: «Я смогу, смогу заслужить такого, как он».       Чимин присел на край кровати, в ожидании, пока хён выберется из душа. Поглаживающими движениями он водил рукой по простыням, пытаясь успокоиться. Он чувствовал слабость в каждой частичке своего измотанного чередой событий тела. Глаза закрывались сами собой, не слушаясь хозяина, который хотел дождаться Юнги, но сон брал вверх и, в конце концов, не имея физической силы сдержаться, Чимин улёгся на бок и отключился.       Юнги наскоро вытираясь, так как желал поскорее вернуться к мальчику, взялся за футболку, которую ему одолжили. Просунув голову в вырез, Юнги кое-как натянул ткань на себя и едва не брызнул со смеху. Синяя футболка с надписью “ramen is life” едва доходила ему до пупка, грозясь треснуть по швам. «Ничего лучше он не мог найти?» — хохотнул Юнги, стягивая неудачный вариант. Шорты оказались более подходящими, поэтому он решил остаться в них. Критично бросив на себя финальный взгляд, он вышел из комнаты. Делая едва заметные и не слышные шаги, Мин приблизился к кровати, где обнаружил дремавшего Чимина. Свернувшись калачиком, он так и манил к себе. Юнги убрал сложенную футболку на стул и оглядел комнату, пытаясь отыскать какой-то плед. Ему казалось, что он перемещался довольно тихо, однако Чимин обладал весьма чутким сном.       — Кажется, я уснул, — невинная улыбка, Мин мог поклясться, делала его ещё более привлекательным. Чимин разлепил сонные глаза, воззрившись на хёна, стоявшего в одних шортах. Он исхудал, однако крепкие, рельефные мышцы всё так же продолжали выделяться на его белоснежном торсе. Чимин сглотнул. — Я в душ.       — Я подожду тебя, — Юнги ответил тёплой улыбкой, уловив якобы незаметное и кратковременное разглядывание.       «Господи, — думал Чимин, намыливая спину. — Я совсем не знаю, как вести себя. У меня никогда не было отношений, и Юнги — это всё, чем была забита моя голова. Но мы через столько всего прошли, что я и понятия не имею, кто мы друг другу сейчас, и что нас ждёт дальше? Могу ли я обнять его? Стоит ли задавать вопросы? Или необходимо подождать, пока он сам не начнёт делиться собственными переживаниями? Что на счёт привязанности к наркотикам? Есть ли у меня хотя бы малейшее право говорить то, что я думаю об этом? Изменится ли что-нибудь? — Юноша подставил голову под струи воды. — Я должен не торопиться. Юнги нужно время. Но я так хочу поскорее обнять его! Могу ли я?» В невесёлых размышлениях Чимин покончил с вечерними процедурами, накинув хлопковую пижаму небесно-голубого цвета, состоявшую из широкой рубашки и штанов, и вернулся в комнату. Как и было обещано, Юнги лежал полусидя на кровати в ожидании.       — Устал? — Беспокойно поинтересовался он.       — Немного, — Чимин почесал затылок.       Мин поджал губы, испытывая не меньшую неловкость, боясь сделать или сказать что-нибудь не то.       — Ты ложишься? — Заметив, что младший никуда не двигается, так и застыв в проходе, спросил Юнги. «Может он не хочет спать со мной?» — расстроенно предположил темноволосый.       Хохотнув, Чимин двинулся к постели, забравшись на неё, он залез под одеяло и бросил взволнованный взгляд на старшего. Второй раз в жизни они были вместе в одной кровати, но этот раз был совершенно другим, и они оба ощущали это как никогда прежде. Несмотря на всю недосказанность, пугающие вопросы и такие же ужасающие ответы, их объединяло одно единственное чувство, пленившее тело и рассудок.       — Спокойной ночи, — Чимин выключил ночник.       — Спокойной ночи, — выдохнул Юнги, пребывая на грани эмоций. В голове трезвонила одна и та же мысль. — Могу я обнять тебя?       Чимин едва не задохнулся от этого вопроса, хотя бы потому, что раньше старший никогда не интересовался подобным. Почему он спрашивает? Неужели волнуется? К сожалению, Чимин не мог увидеть выражение на его лице, однако, что-то подсказывало сердцу, что он был прав.       — Я бы очень этого хотел.       Большего поощрения Юнги вовсе не требовалось. Смутившись куда пуще самого Чимина, он подлез ближе к младшему и нежно увлёк его в крепкие, надёжные объятия. Аромат мальчика тут же окутал своим восхитительным благоуханием. Чимин неуверенно и очень осторожно, помнив о ранах старшего, положил свои ладони поверх его пальцев, на что последний, обрадовавшись будто ребёнок новогоднему подарку, сплёл эти маленькие пальчики со своими.       Пак почувствовал, как его сердцебиение заметно ускорилось, причина весьма очевидна. Однако, по сравнению с этим неясным волнением, стоило Юнги коснуться его, он обретал ещё нечто такое, чего у него ещё никогда не было. Чувство полноценности. Только рядом с ним одним он мог быть бесконечно счастлив. И в этом мире не нашлось бы ничего, что сможет изменить такой простой факт.

***

      — Тебе бы бросить курить, — без особых эмоций выразился Хосок, глядя на отсутствующее выражение лица брата, следившего за приготовлениями их частного самолёта. Позади тянулась процессия из охранников председателя, Сон Инхёк, личный секретарь, сосредоточенно следил за погрузкой, так как он был тем, кто отвечал за все вопросы, касающиеся перелёта умершего. Насколько знал Чонгук, цинковый гроб уже был внутри, оберегаемый несколькими людьми. Женская половина их семьи напрочь отказывалась лететь тем же самолётом, где находилось тело Чона, поэтому они улетели ещё рано утром. Рассматривая просторы национального аэропорта города Владивосток, Хосок думал о предстоящих делах, которые требует его незамедлительного вмешательства в компании. К обеду они приземляться в Инчхоне, и днём позднее смогут в лучших традициях попрощаться с бывшим председателем.       Чонгук ничего не ответил на данное указание или совет, он и сам не знал, с чего вдруг Хосоку захотелось упомянуть об этом. Он бросил на него невыразительный взгляд заспанных глаз и тут же отвернулся: у него не было сил разговаривать.       — По приезду мне сразу же придётся заняться делами компании, поэтому ты будешь отвечать за приготовления к погребальному обряду.       Младший только насупил тёмные брови, делая затяжку.       — И это не просьба, Чонгук. Ты достаточно увидел, чтобы понять, мама не в состоянии даже налить себе чашку чая. Ты обязан позаботиться о них, пока я буду занят делами.       — Я и не собирался возражать, — ледяным тоном осведомил его Чонгук.       — Секретарь Сон тебе поможет. У него есть твой номер, поэтому он позже с тобой свяжется. Думаю, у тебя будет несколько часов, чтобы отдохнуть после приезда.       — Ладно, — Чонгук бросил окурок в ближайшее мусорное ведро, из-за чего старший обеспокоенно воззрился на бак в надежде, что там ничего не задымиться.       Сеул встретил их пасмурной и ветреной погодой, поэтому неудивительно, что по дороге домой начался сильный дождь, из-за чего Чонгуку и одному из личных водителей председателя пришлось долгое время провести в, казалось, бесконечной пробке. Гук чувствовал боль в каждой частичке его измождённого тела, поэтому, потирая затёкшие плечи, он тяжело постанывал. Сейчас парень не побоялся бы отдать что-угодно за горячую ванную и хороший сон, однако ничего из этого не мог себе позволить.       Прошло чуть больше часа, прежде чем им удалось выбраться из этой своеобразной очереди машин, и Чон начал волноваться, как бы успеть всё сделать. Ко всему прочему, он не знал, что могло ждать его дома. На протяжении всего времени Юнги часто занимал его мысли, ведь он был оставлен в своей полной власти. Хотя если Пак Чимин всё же последовал просьбе Гука, то у него не было сомнений, что идея с ним должна сработать удачно. Раздумывая над этим, он вдруг вспомнил, что ещё не отключил телефон из режима автопилота. Стоило ему это сделать, как шквал сообщений потоком сбросился на его голову. Он не придал значения ни одному из них, за исключением лишь одного: экран показывал несколько сообщений от Юнги. Чонгук нетерпеливо провёл пальцем по гладкой поверхности, и диалог с хёном открылся.       «У меня всё в порядке, когда вернёшься, позвони мне. Я знаю про твоего отца».       Чонгук рассеянно перечитал сообщение ещё раз. Значит, оно было отправлено сегодня днём, как раз во время перелёта, что являлось весьма многообещающим знаком: скорее всего, его друг жив, здоров и невредим. Это всё, что Чонгуку нужно было услышать, чтобы обрести долгожданное спокойствие. Он расслабленно устроился на сидении, глубоко выдохнув с облегчением.       Из бездумных размышлений темноволосого вырвал телефонный звонок от секретаря. Чонгук немного удивился, ведь он даже не успел добраться до квартиры, как Сон принялся вовсю расписывать необходимые процедуры, с которыми им предстоит столкнуться. К счастью, от него не требовалось каких-либо серьёзных усилий, пришлось лишь согласовать некоторые вопросы, и вечером Чонгук пообещал приехать в загородный дом.       Едва ли ему хотелось вернуться в то треклятое семейное поместье, оберегаемое нескончаемым количеством поколений, связанное горькими воспоминаниями, но выбора не было, он должен находится с семьёй в такое трудное для них время. К тому же, это означало, что отца похоронят на их семейном кладбище. Чонгук слабо представлял, сможет ли завтра оставаться спокойным, когда начнётся набег из всех знакомых отца, которые обязательно выразят желание проститься с ним, точнее — поскорее поглазеть на будущего главу компании. Сможет ли он выставить себя кем-то, кем никогда не считал? Он совершенно бесстыдно полагался на Хосока в этом вопросе, который всегда принимал роль хорошего и подающего надежды сына. Всё, что требовалось от Чонгука, — тихо, с толикой грусти и горя в глазах, стоять около преемника. Пожалуй, на это его хватит.

***

Radiohead - Go Slowly

      Юнги облокотился о стену кабинки туалета, стирая выступивший пот со лба. Если бы здесь было дозволено курить, он бы незамедлительно достал сигареты из своего заднего кармана. Опустив голову, он зажмурился, чувствуя агонию, распространяющуюся по каждой клетке его тела, которая, несомненно, моментально разрушала их одну за другой. Он снова протёр лоб, сжав зубы, и издал совсем тихий стон. Жарко. Жарко. Жарко.       В глазах раздвоилось, и он, охнув, опустился на крышку унитаза, вцепившись рукой в бочок. Мин прикрыл веки в надежде получить облегчение, но лишь сильнее прочувствовал то пламя, которое растекалось по телу. Кончики пальцев онемели, это стало его любимой частью.       Юнги ждал, пока двое санитаров уйдут, чтобы незамедлительно зарычать от боли, ноющей в костях. Зрение вновь предало его, и он, не удержавшись, рухнулся на пол, уткнувшись непослушными руками в загрязнённый пол.       Я умираю?       Последние остатки работающего сознания приказывали подняться, поэтому парень вцепился в пыльный и заплесневелый туалет в попытке встать, однако сразу же отправился на задницу, не ощущая былой силы. Темноволосый снова вытер лоб, не обращая никакого внимания на ужасно грязные руки. Его даже не смущал этот пресный, въедающийся запах государственной больницы. Его вообще мало что волновало прямо сейчас. Мысли потихоньку покидали часть операционной системы, оставляя за собой лишь пустоту и глубокое тёмное озеро. Это озеро, каким родным оно стало. Беспросветным, где не было ни бликов от солнца или луны, потому как небо представляло из себя лишь огромное, чёрное полотно, такое же чёрное, как и вода, в которую забирался Юнги, ступая тяжёлыми шагами в противовес плотной жидкости, сковывающей движения. Как всегда, никто не пытался его окликнуть, не пытался схватить за руку, не пытался остановить. Он вечно был там совсем один. Он продолжал шагать, пока желанное, влекущее безразличие ко всему не начало окутывать его, приятно щекоча омертвевшие кусочки кожи.       Юнги, наконец, расслабленно дышал, приложив ладонь к сердцу, следя за тем, как сбитое дыхание возвращается к стабильной работе. Парень улыбнулся. Кончики пальцев так и остались безразличными к сигналам нервной системы, и он позабавился этому факту. Внезапно, ему стало до ужасного хорошо и хотелось улыбаться, не переставая, даже несмотря на идиотскую неуместность такого желания, ведь его отец умирает. И даже те деньги, которые с таким трудом ему удалось выпросить у Нагёма после долгого, утомительного диалога с объяснениями и извинениями, которые закончились практически рабством, заключавшимся в отработке одолженных денег в качестве продавца того зелья, производством которых они занимались. Его отца не спасут эти деньги, торчащие из приоткрытого кармана поясной сумки. И Мин находил это по истине забавным. Юнги вдруг почувствовал дикий взрыв веселья и начал хихикать, прикрывая рот, немного волнуясь, что его неправильно поймут, хотя в туалете больше никто не находился.       Тёмное озеро попало в уши и прокралось в рот, нос и глаза Мина, кажется, он снова тонул. Как легко и как привычно.       Парень вздохнул.       Он не мог открыть глаз, щиплющих от попавшей туда воды, но сквозь тонкую кожицу века смог узреть маленький проблеск света.       Юнги уставился в потолок, не меняя выражения лица. Это ещё что?       Он продолжал тонуть, но свет становился ярче.       Чёртова лампа в туалете.       А?       Это не она.       Что это? Что это такое?       Уголки губ Юнги опустились, улыбка стёрлась.       — Почему ты здесь? — Спросил он у света. Ему не ответили, но Юнги смог разглядеть знакомую лучезарную улыбку. — Не трогай! — Прикрикнул он на протянувшуюся руку. Мин отчаянно задёргался, не смотря на ограничивающее пространство.       В озере, конечно, полно места, в отличии от затхлой туалетной кабинки.       — Идём, — сказал свет, вытягивая его.       Юнги барахтался, вода расплёскивалась в разные стороны. Пространство вдруг заполнилось небольшим ободком света, таким незаметным на фоне величины густого и тёмного озера.       — Чимин, — Юнги заскулил, поджав коленки к себе. Ему было трудно соображать, и мальчик не хотел отпускать его руку. Что мне делать? Что же делать? Зачем я это делаю? Он не должен узнать, ему нельзя знать. Зачем я так делаю, когда он появился в моей жизни? Не могу отказаться.       Зрачки Юнги забегали в разных направлениях, ему снова стало жарко. Ещё, ещё. Сделайте что-нибудь. Мозг никак не реагировал на те жалкие попытки сдвинуться с места. Внутри него был полный диссонанс, который уже было не остановить. Никак не остановиться.       Он не знал, сколько пробыл в кабинке туалета, сколько раз звонила его мать, пока свет вытягивал его за собой. Он очнулся лишь спустя тридцать минут реального времени, которое показалось ему самой что ни на есть вечностью в подсознании.       Юнги расплющил глаза и с удивлением вытер уголки промокших глаз. Действие наркотика слабело, как и всё тело. Парень с трудом смог встать, он поглядел на руки и в ужасе вышел из кабинки. Дойдя до рукомойника, который, к счастью, был весьма близко, он обмыл ладони, затем намылил их и смыл грязь. Почему так легко нельзя смыть накопившийся мусор из черепной коробки и той дыре в груди, с радостью сметавшей в себя весь яд из прошлого и настоящего. Юнги не сильно-то и хотел смотреться в зеркало, но мельком скользнул по нему взглядом с поражением обнаружив покрасневшие веки. Он плакал? Воспоминаний о прошедших тридцати минутах не существовало. Парень взирал на безобразное отражение на заляпанном зеркале, гадая, куда ему податься.       Он и не думал о том, чтобы вернуться в палату к худощавому отцу, рядом с которым сидела уставшая, заплаканная мать. Он не хотел идти домой, где его непременно настигнет болезненное одиночество. Он не мог пойти к Чимину, ему ни за что нельзя было показываться вот таким, его мальчик не должен знать.       Куда же? Куда я могу пойти?       Юнги посмотрел на свои руки наполненными солёной жидкостью глазами. Вчера всё казалось таким светлым и прозрачным. Он думал, что стоит извиниться за всё, что натворил, как мир внезапно измениться. Но это было далеко не так. Ничего не изменилось. При всём том желании сделать Чимина счастливым, он совершенно не в состоянии что-либо исправить. Юнги не знал, с чего начать, не знал, какой дорогой пойти — ничего не знал. Он боялся, что Чимин увидит его именно таким: жалким, грязным и беспомощным.       Как я могу быть рядом с ним, когда я такой?       Юнги стёр скатившуюся слезу. В кармане зазвенел телефон. Он с трудом, едва слушающимися пальцами удосужился достать его. На экране высветилось его имя. «Я не могу ответить, я всё ещё не в себе», — дождавшись, пока звонок стихнет, Юнги поставил мобильный на беззвучный режим и выбрался из туалета. Миновав пустые, плохо освещённые коридоры и палату отца, он исчез из больницы, вырвавшись на свежий воздух к шумному городу. На улице уже был вечер. Юнги с сожалением вспомнил, что должен был встретится с Чимином. Утренний разговор полностью затмил его разум, и он прикусил губу, осознавая, что снова, несмотря на данное обещание, соврал ему. Стоило ли оправдывать себя тем, что это для его же блага?       Юнги приоткрыл глаза. Солнечный свет, ненадолго выглянувший из-под чернеющих туч, ударил прямо в скривлённое от нежданного гостя лицо: его никогда нельзя было назвать «утренним человеком». Ветер на улице усилился, поэтому из-за приоткрытого окна шторы ходили ходуном. Было довольно светло, но благодаря пасмурной погоде ощущение времени совсем стёрлось. Юнги почувствовал едва заметное движение под одеялом и тут же осознал происходящее. Как минимум, обо всём ему говорила затёкшая рука, на которой совершенно невинно посапывал Пак Чимин. Головокружительная мысль о том, что его мальчик действительно находится рядом с ним, заполнила разум, и он счастливо улыбнулся. Признаться, он давным-давно забыл, как делать это. Он никогда не испытывал такого искреннего желания подарить этому миру свою улыбку. Причина тому — никто не вызывал у него никаких подлинных эмоций. Никто, кроме человека, лежащего у него прямо под сердцем. Он снова поймал себя на мысли, что не может сдерживать неумолимое желание шире открыть рот, уголки губ то и дело сами поднимались к ушам. Что ж, вполне очевидно, что одно только присутствие Чимина вызывало в нём целый шквал эмоций, с которыми ему ещё предстояло научиться справляться.       Брюнет уставился на выкрашенную макушку. Волосы Чимина в полнейшем беспорядке устроились у него на лбу и глазах. Болезненное желание отвести их назад поглотило парня, и рука машинально подобралась к нежной коже. У него напрочь пропало ощущение реальности, стоило коснуться младшего. Последний не подал виду, что прикосновение каким-то образом потревожило его, судя по всему, крепкий сон всё ещё не отпускал его, поэтому Мин дал себе волю и прошёлся кончиками пальцев по линии подбородка. Как же сильно хотелось поцеловать Пака. Так сильно, что ему казалось, что он сойдёт с ума, если этого не произойдёт.       Несмотря на ощутимое вожделение, Юнги принял прямо противоположное решение. Оборачиваясь назад, напрашивался вполне бесспорный вывод: он лишь физически изображал эмоции, испытуемые по отношению к Чимину, но редко выражался словесно. Та связь, за которую Мин держался многие годы, наконец, могла окрепнуть, будто когда-то расколотые клочки земли вновь сростуться. Боль и страх от представления, что он в силах снова всё разрушить, не прекращала вращаться в пустующей голове. Юнги осознавал, что обязан быть настолько честным, насколько возможно. Зудящее нетерпение крепчало по мере того, как сознание пленилось переживаниями, но он лишь упоительно продолжал вглядываться в совершенность, которая неожиданно для него самого вдруг крепче прильнула к горячему телу.       — Юнги. Ты голоден? — Послышался тихий, мелодичный шепот его мальчика.       — Я думал, ты спишь, — Мин удивился своему нежному голосу, но понадеялся, что это выглядело не слишком заметно.       Чимин не стал говорить, что с того времени он приобрёл незавидное качество — чуткость во время сна, поэтому просыпался практически от любого, едва заметного шума, что уж говорить о тёплых ладонях, скользивших по его лбу. Признаться, он сперва испугался, но совладал с собой, понимая, кому принадлежали эти руки и прикосновения. Пак всегда поражался тому, насколько сильно страх и установленные границы стирались, стоило Юнги оказаться рядом. Чимин не позволял часто трогать себя даже лучшему другу, не говоря о долгих объятиях, но по какой-то потусторонней силе, его всегда тянуло к старшему, как если бы тот был источником избавления от всех душевных страданий. Чимин вдруг осознал, что всё ещё пытается скрыть истинную причину своих действий. Он не знал, сказать ли правду и стоило ли вообще возвращаться к прошлому? Должен ли Юнги стать человеком, которому он мог доверить проблемы? Ему вовсе не хотелось становиться обузой.       — Я проснулся совсем недавно, а ты?       От Юнги не ускользнуло волнение в совсем немного дрожащем голосе Чимина, и он нерешительно провёл пальцами по кончикам волос последнего.       — Не знаю, могу ли просить тебя об этом. — Он замялся, под испытывающим взглядом было трудно собрать себя воедино. — Я всегда обманывал себя, из-за чего ты становился жертвой моих идиотских решений. Мне кажется, то, что я пришёл к тебе — первое правильное решение, когда-либо принятое мной. — Юнги вновь откинулся на подушки и уставился в потолок. Он и не подозревал, что так трудно быть откровенным. Привыкший к постоянному круговороту лжи, парень не верил, что подобные слова соскальзывают прямо с его уст. — Я хочу быть честным. И я хочу, чтобы мы поговорили. Скажешь, когда будешь готов. Я хочу знать, через что ты прошёл. И мне кажется, что у тебя тоже есть вопросы ко мне. — Темноволосый прикрыл глаза. Через какое-то мгновение он повернул голову набок, поглядывая на Чимина. Тот молчал, переваривая сказанное. — Мы вряд ли сумеем сдвинуться с места, если закроем глаза на прошлое.       Чимин поражённо взирал на хёна.       — Я… Я тоже этого хочу, — смутившись, он опустил взгляд. — Есть кое-что, о чём никто не знает. И мне нужно совсем немного времени.       — Конечно, я понимаю. Я готов ждать сколько угодно.       Чимин кивнул.       — Дай знать, если захочешь что-нибудь узнать.       «Какой я лжец. Говорил все эти слова, даже не колеблясь, хотя на самом деле соврал, что иду на другую подработку, в то время, как сам оказался в больнице, у кровати умирающего отца. Лгал и продолжаю это делать, несмотря на то, что сам попросил его быть честным со мной, — Юнги подавленно изучил носки своих кроссовок. — Я дал себе обещание заслужить его, сделать его счастливым, но можно ли сделать кого-то счастливым, когда сам полон лжи, тьмы и несчастья?»

***

Yasuharu Takanashi - Saika

      Чимин опустил руку, в которой улёгся его телефон, с сожалениям уставившись на экран. Юнги не ответил, и младший задумчиво воззрился на мокрый асфальт, поблёскивающий под светом включенных фонарей. Он вспомнил их утренний разговор и начал размышлять, не обидел ли он Юнги тем, что не захотел отвечать прямо сейчас? Может быть, ему стоило первому протянуть руку и открыться, не волнуясь и не испытывая никаких сомнений, ведь Чимин и правда лелеял надежду, что останется понятым. В конце концов, это их общая история, которая никаких не могла уложиться в завершённый паззл, где больше не будет пустых ячеек, не будет вопросов и вранья по отношению друг к другу. Они должны выстроить этот мостик. И если это поможет им обрести хоть толику спокойствия, Чимин был готов раскрыть самые потаённые уголки своих воспоминаний, какими бы опустошающими и горькими они ни были.       Чимин немного улыбнулся: «Юнги так волновался этим утром, даже боясь дотронуться до меня, был так нежен и внимателен. Я чуть не растаял прямо у его ног. Он заслужил только самое лучшее. Я хочу отдать ему всего себя. Я хочу, чтобы он… Нет, чтобы мы были счастливы».       Светловолосый внимательно наблюдал за снующими прохожими. Сегодня, во время дождя ему так хотелось, чтобы Юнги был рядом с ним, чтобы держал его за руку, давая понять, что реальность — это он, не прошлое. Не прошлое, полное бесконечных паутин, связывающих нитей, приковывающих к кровати и не дающих возможности двигаться. Чимин подумал, что бы сказал Юнги, узнав, что он всё ещё просыпается от ночных кошмаров, что боится дождя и готов содрать с себя кожу, когда вновь ощущает руки насильника на себе в то время, как до ужаса громкие капли воды бьются об оконное стекло. Ему хотелось разделить с ним это бремя, чтобы стало хотя бы чуточку легче, но он боялся, что только сильнее заденет чувства Юнги, который и без того винит во всём только себя.       Чимин не знал, как поступить, но так яростно желал, чтобы они вновь стали свободны, чтобы могли дышать, чтобы перестали задыхаться под гнётом прошлого, всё время выжидающего их из-за угла и готового наброситься, впиваясь своими острыми клыками в их души. Ему не оставалось ничего другого, как верить в то, что это возможно. Ему не оставалось ничего другого, как довериться Юнги и тому, что они могут пройти через это.       Парень отложил телефон в сторону.       Я позвоню ему завтра. Завтра мы поговорим. Да, завтра всё будет хорошо.

***

      Поправив чёрный галстук, Чонгук поднял валяющийся чёрный пиджак с кровати. Его старая комната пахла всё так же. Да и само поместье не особо изменилось, разве что отряд слуг сменился на более обновлённую версию. Он даже приметил одну симпатичную особу, возможно, чуть старше тридцати, которая заинтересованно поглядывала на него во время завтрака, на что он даже не знал, как отреагировать, ведь, как никак, сегодня похороны его отца. Внизу уже столпилось такое количество народу, будто умер сам президент. Чонгук немного взбесился от этого, но ничего другого ожидать не следовало. В конце концов, его отец был далеко не последним человеком в городе, половина зданий которого принадлежала именно ему. Естественно, что похороны должны быть такими же выдающимися, как и жизнь председателя.       В дверь постучались, послышался голос сестры.       — Сейчас.       Чонгук показался практически сразу и вместе с сестрой, идущей под руку с бледным Хосоком, спустился вниз, где с полным отсутствия лицом их ждала мать. Чонгук шепнул им о том, как плохо она выглядела, на что оба согласились, едва заметно кивнув. Благодаря секретарю Сону похороны прошли идеально, всё было именно так, чтобы председатель дал своё суровое одобрение, будь он жив. Процессия сопровождалась потоком искренних слёз близких, за исключением Чонгука, и наигранно изображающих горечь от потери лиц. Гук не слушал, о чём говорил священник, да и вообще надеялся на то, чтобы всё быстрее прекратилось. Уж слишком его печалил вид плачущего Хосока, которому ещё предстоит выдержать наступление каждой пожилой пары и потрёпанных от возраста акционеров компании, которые непременно захотят намекнуть на то, что он — только второстепенный персонаж в игре бизнеса. Чонгук пообещал, что, не раздумывая, закроет их рты и пристыдит за то, что они осмелились говорить о делах в такой день: это точно сможет задеть их высокопоставленные задницы.       На улице было довольно прохладно из-за вчерашней непогоды, поэтому мысли Гука были полностью заняты теплотой поместья, в которое очень сильно хотелось вернуться вместо того, чтобы стоять на безжалостном, морозящем щёки холоде. Вскоре, к радости Чонгука, процессия закончилась, и все двинулись внутрь для того, чтобы поесть и выпить, тем самым почтив память умершего. На входе в огромную столовую в стиле Людовика XIV, которую он всем сердцем не переносил с самого детства, Гук скользнул взглядом по той самой служанке, из-за чего она залилась румянцем. Двигаясь к положенному ему месту, Чонгук догадывался, что возможно этой ночью ему не будет так одиноко, как думалось прежде. Он знал, что отец ни за что бы не простил подобную выходку в такой день, поэтому ещё больше загорелся желанием сделать именно так.       Хосок уселся рядом, избегая взглядов приглашённых гостей, и Чонгук, будто бы защищая его, обвёл всех собравшихся свирепым взглядом. Сестра положила руку ему на предплечье, немного сжав, он повернул своё лицо к ней.       — Успокойся, ладно? Мама не выдержит концертов, — попросила она, шепнув ему на ухо.       — Я ещё никогда не был так спокоен, но если кто-то из этих стариканов будет донимать Хосока, не жди от меня покорного молчания.       Девушка ответила цоканьем, но в её взгляде сквозило вполне очевидное одобрение принятого им решения, но она тут же метнула свои глаза прямо на него, когда штаны Чонгука загудели, обратив внимание каждого сидящего за столом к его персоне. Гук, не растерявшись, даже бровью не повёл, собираясь сбросить, но остановился, увидев незнакомый номер. Его сердце пропустило глухой удар.       — Не ждите меня, — произнёс он, вставая.       На пути он поднял трубку.       — Чон Чонгук?       — Да, — незамедлительно ответил парень, и его высокая фигура мгновенно застыла в дверном проёме, пока сердце пропустило ещё один, тяжеловесный и колющий удар при звуках совсем незнакомого, холодного голоса посторонней женщины. Жалящие слова сотрудника скорой помощи он, скорее всего, не забудет никогда.