Без просвета

Фолькарт задержался допоздна, чтобы подождать возвращения Санни и детишек. Он вяло всматривался в какие-то действия, разворачивающиеся перед ним на экране подвешенного почти под потолком телевизора, и понимал, что уже не может их четко осознавать. Его клонило в сон, но он не хотел опять засыпать в неположенном месте, хотя и теперь на диване, что было само по себе не опасно. Альфа оставался в лаборатории еще долго после того, как он уходил, поэтому с утра его можно было не ждать, и Фолькарт не пенял ему, что он не может помогать до полудня. Наконец, когда он уже начал погружаться в сон, короткий сигнал оповестил его о том, что входная дверь была открыта. Почувствовав небольшой прилив бодрости, Фолк осторожно поднялся, чтобы в глазах не потемнело, и отправился вниз. Через несколько мгновений его чуть не сшибли с ног внезапно появившиеся на горизонте Флари и Винди — первый сразу же телепортировался чуть ли не ему на шею, хотя Фолькарт уже сотню раз говорил ему так не делать, а второй обхватил его сзади, как только дверь в коридор открылась. Санни, только через половину минуты добравшись до них всех, сразу же запричитала:  — Дети! Сколько можно повторять, чтобы вы не доводили своего несчастного отца до инфаркта? Он чудовищно устает на работе, вы могли бы, наконец, обрести какие-то зачатки совести и оставить его в покое. Фолькарт выдавил из себя более-менее добродушную улыбку, осторожно снял с себя Флари, хотя Винди отталкивать не стал, и принялся выгораживать их обоих:  — Ничего страшного, действительно… Я ради вас и не сплю, так что я совершенно рад видеть вас всех, и, угх… чувствовать вас всех. Последняя реплика прозвучала у него слишком уж слишком вымученно, и Санни поспешно забрала обоих ребят, поцеловала Фолка в макушку, и удалилась укладывать их спать. Фолькарт машинально потер макушку, посмотрел на то место, где только что были дети и задержался мысленно на их образе. Почувствовал, как Винди обнимает его своими руками, как Флари виснет на его несчастной туше… впрочем, о последнем думать не так уж хотелось, и он пошел посмотреть, где опять застрял Зефир. Зефир… никогда не прибегал столь же радостно, не сваливал его на пол, да и в целом фактически не создавал ему никаких проблем. На самом деле, ему больше всего нравилось проводить время именно с Зефиром и Альфой, но он полагал, что видеть Флари и Винди будет для него намного полезнее. Они встретились с ним в коридоре, Зефир долго боролся со своей обувью, которую он почти намертво привязывал к своим ногам, а его верхняя одежда была покидана на скамейку для обуви. Он был самым младшим, но Санни уже не укладывала его спать, когда поняла, что его это напрягает. Увидев, что отец не спит, он лишь слегка приподнял брови в немом удивлении, ничего не сказал, положил обувь на скамейку вместо своей одежды, оную повесил, и молчаливо удалился в коридор. Фолькарт проследил за ним, улыбнулся самому себе, потому что полагал, что именно это он и должен был бы сделать — даже если никто не видит, а затем пошел за ним, не одолевая его разговорами и расспросами. Зефир не стал препятствовать его компании, но слегка нервозно передернул плечами, когда они оба зашли в его комнату. Флари и Винди жили в одной комнате, Альфа просил себе отдельную — рядом с комнатой родителей, а Зефир жил в отдалении, в самой маленькой комнате, которой ему с лихвой хватало. Поспешно раздевшись до трусов, он молча забрался в кровать, укрылся и закрыл глаза. Фолькарт так же молча выключил за ним свет, пожелал ему спокойной ночи, и прикрыл дверь. Спустившись в кухню, Фолькарт обнаружил там Санни, улыбнулся ей и присел на один из стульев.  — Все в порядке? — спросил он, когда она нажала кнопку на чайнике.  — Конечно, милый. — Казалось, что ее этот вопрос немного удивил. — Хочешь чаю? Не дожидаясь ответа, она уже достала из буфета голубую чашку со снежинками и поставила ее на стол, присаживаясь напротив.  — Как прошел день? Ты выглядишь особенно уставшим. Что-то не получается? Ее голос звучал беспокойно, и он мог понять это также и по выражению ее лица. Он не стал улыбаться — это получалось у него либо вымученно, либо напрягающе, поэтому просто посмотрел в стол и сказал:  — Да нет, все как обычно. «Как обычно», в общем-то, было эквивалентно отсутствию какого-либо прогресса. Санни вздохнула и потрогала его пальцы, покоящиеся теперь на глади стола, своей рукой.  — Все будет хорошо. Ты больше не один. — Она пыталась вложить в это послание все свое желание помочь ему и обнадежить, но, не выловив на дне его глаз никакой реакции, лишь снова вздохнула и убрала руку.  — Хочешь, мы завтра сходим куда-нибудь всей семьей? На этот раз Фолк поднял на нее хмурый взгляд и коротко кивнул. Это бы, наверное, ему помогло. Он любил проводить время с детьми, особенно если это означало выход из дома и какие-нибудь шумные сборища, в которых ему сложно было бы погрузиться в свои мысли. Чайник тихонько побулькивал, а Санни погрузилась в затишье. Она не хотела тревожить Фолькарта, но что-то подсказывало ей, что его сейчас же необходимо отвлечь от дум. Поэтому всего через минуту она резко отодвинула свой стул и подсела к нему поближе, приобняв его и положив свою голову ему на плечо. Теперь вздохнул Фолькарт. Он тоже хотел ее отвлечь и принялся подбирать какие-нибудь правильные слова. На ум приходили только расчеты и совершенно далекий от темы бред. Например, когда ему срочно надо было что-то придумать, ему в голову сразу же приходило слово «звездный», и он принимался смотреть на него, крутить его так и этак, пытаясь понять, что ему теперь с ним делать, и зачем оно такое вообще. Вот и сейчас ему представилось бескрайнее звездное небо, огромное и черное, с белыми, желтыми и красными огоньками на нем разной удаленности друга от друга и величины. Довольно быстро он перешел от этого созерцания до мыслей о том, что, даже если звезда умрет, она еще долгие годы будет сиять на небе. От этих дум ему в голову сразу же пришел яркий и безнадежный образ Дракона — огромной, старой звезды, которая давно уже умерла и продолжает влезать в его мысли и мозолить глаза. Вслед за этим он почувствовал крайне неприятное, окатывающее его с ног до головы, ощущение чьего-то присутствия, и передернулся, пытаясь отогнать это омерзение. Сразу же после этого он услышал чужой, совсем близкий вздох, открыл глаза и увидел, что Санни отпустила его и пошла разливать чай. Он бессмысленно проследил за ней пустыми глазами, потер переносицу и посмотрел на свою чашку. Какой-то частью себя он понимал, что ее это вполне может напрягать, но все свои мысли о том, что ей было бы лучше с кем-нибудь еще он отмел уже давным-давно после того, как они переговорили на эту тему раз двадцать. Она не желала никого видеть, и никогда не желала его покидать. Что бы он ни сделал, она не уйдет. Что бы он ни сделал… Эта мысль заставила его опуститься на свои локти и принять настолько жалобный вид, что она оставила затею с чаем и вновь оказалась подле него.  — Ну что же ты, Фольки, — она осторожно погладила его по лицу и посмотрела в его бездонные черные глаза, — ты просто устал. Завтра будет гораздо лучше. Пойдем спать? Подняв на нее свой взгляд, который она, все же, отличала — там были маленькие темные точки, чуть светлее, чем темнота его глазниц — он слабо улыбнулся и ответил ей:  — А как же чай? Задержавшись еще на пару мгновений, она отпустила его и вернулась к разливанию чая. Вернувшись к нему с чашками и снова усаживаясь рядом, она сначала проверила его чашку на теплоту. Она была довольно горячей. Собираясь уже налить туда еще холодной воды из кувшина, она была прервана его холодными костяшками пальцев, которыми он заграбастал посудину и обнял ее. Это было слабое ощущение, но его хватило, чтобы он ощутил небольшую теплоту и связал ее со своими предполагаемыми ощущениями по отношению к Санни. Он представил себе ее такой большой и теплой, как миниатюрное солнышко, и его улыбка получилась гораздо более искренней. Санни это понравилось.  — Ну, вот видишь, это уже совсем другое дело. — Прокомментировала все это действие она, и немного отпила из своей чашки.  — Ты слишком много работаешь. Ты и Альфа. Ему десять лет, Фолк, почему ты не скажешь ему немного отдохнуть? Прервавшись от своих представлений, он посмотрел на нее и серьезно ответил:  — Я не заставляю его все это делать. Он уже взрослый и вправе решать, когда ему работать, а когда нет.  — Не знаю. — Санни нахмурилась и посмотрела в свою чашку. — Может, пятьдесят лет назад это и было взрослым возрастом, но он выглядит таким маленьким…  — Брось. — Фолькарт хмыкнул и совсем перешел в свое обыденное полусерьезное, полупустое состояние. — Он не маленький. Когда я смотрю на него, то вижу настоящего ученого, а не ребенка, которому хочется спатки, чтобы с утра поиграть с ребятами на улице. Несмотря на их очевидное несогласие друг с другом в вопросах взросления и трудоголизма, Санни действительно было тяжело представить себе, как Альфа играет на улице с другими детьми его возраста. Он, как и Фолк, предпочитал быть один. В общем-то, как и Зефир… Но Зефиру было пять (десять по человеческим меркам) лет, и она ни за что бы не позволила ему полночи торчать в какой-то паршивой лаборатории. Впрочем, а зачем было тогда выходить замуж за ученого? Нет, она должна была смириться с тем, что исследования крайне важны для ее мужа, но не тащить же за собой и детей? Флари и Винди практически не интересовались научной деятельностью и, на самом деле, это радовало и ее, и самого Фолькарта. Они были чем-то новым, чем-то, за чем он мог наблюдать и впитывать их эмоции, их активность, их заразительное дружелюбие. Он пытался понять их, и они были счастливы составлять ему компанию. Несмотря ни на что, они считали своего отца своим отцом, и вели себя, как самые обычные дети, даже не смотря на блеклость их душ. Блеклость… Несмотря на то, что Санни была счастлива иметь столько детей, Фолькарт был по этому поводу значительно напряжен. Он не собирался заводить их еще. Санни было нетрудно в этом убедить, четверо — уже много, но на всякий случай он привел еще один аргумент в свою пользу — его душа не сможет постоянно делиться. От нее уже почти ничего не осталось. Она очень переживала из-за этого, и с легкостью согласилась, что Зефир будет самым наипоследним ребенком в их семье. На самом деле, единственным ребенком с нормальной душой — по крайней мере, на вид — получился только Альфа. Его душа была пронзительной, зеленой, прекрасной душой. Цвет остальных начал сильно слабеть, и душа Зефира получилась почти белой. Но несмотря на это, Альфа был не таким уж веселым и активным ребенком, хотя его активность с лихвой выражалась в научной работе. Он обожал все, что связано с этой деятельностью, и, узнав о проблеме отца, сразу же наполнился бескрайней решимостью ему помочь. Сначала это звучало мило — ребенок хочет стать ученым, чтобы помочь своему отцу. Потом это милым быть перестало. Альфа всерьез задался своей целью, он днями и ночами штудировал книги, он постоянно приходил посмотреть на отца за работой, он попросил нанять себе репетиторов, ушел из школы, решив, что иная деятельность ему не нужна, и теперь торчал в лаборатории чуть ли не до утра, выучив там почти все, что можно было выучить. Фолькарт боялся. Боялся, что что-нибудь пойдет не так. Боялся, что его ребенок навредит себе. Боялся, что ему самому становилось с каждым разом все интереснее следить за ним, за тем, как он изучает его и себя самого. Ему хотелось… изучить его поближе. Намного ближе.  — Отец? — вдруг раздался его голос, вырвавший его из настолько губительных и омерзительных раздумий.  — Вы уже здесь, как хорошо. — Его взгляд скользнул по его матери, а затем вновь остановился на Фолькарте. — Я нашел кое-что… довольно занимательное, вам было бы изумительно интересно на это посмотреть. Завтра. Последнее слово он добавил под явным давлением матери, смотревшей на него взглядом «никаких посмотреть, молодой скелет, идите в свою комнату и ложитесь там спать, а не доводите своего отца до ручки своими идиотскими исследованиями». Фолькарт же отнесся к его словам гораздо более серьезно, но перечить Санни не решился, поэтому поднялся из-за стола и дал ей знать, что собирается отчаливать ко сну. По дороге в ванную его просто распирало желание узнать, что же там такое интересное нашел его сын. Он никогда не говорил такие вещи из-за пустяков. Это должно было быть что-то грандиозное. Альфа посмотрел на его недопитый чай, на свою мать, и отправился к себе в комнату, с большим удивлением вдруг обнаружив там Зефира. Ребенок сидел на его кровати и болтал ножками, при виде него приняв сосредоточенный и готовый к беседам вид.  — Ты что тут делаешь? — нахмурился Альфа и прикрыл дверь, чтобы мать случайно не зашла и не увидела это безобразие, иначе бы он мог схлопотать за то, что не дает младшему спать.  — Хочу сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. — Почти весело произнес Зефир, прищурив свои маленькие глазки. Альфа закатил глаза и уселся на кровать рядом с Зефиром — тот машинально отодвинулся.  — Ты должен взять меня завтра в лабу, когда отец уйдет спать. — Сразу же заявил он и, пока Альфа не придумал какие-нибудь возражения, добавил:  — Я нашел способ отделить свою душу и объединить ее с другой душой. Альфа широко поднял свои брови. Ничего не успело прийти ему на ум, а Зефир просто достал из-за своей спины пачку каких-то бумаг в прозрачной папке, и водрузил их ему на колени.  — На. Почитай для общего развития. Завтра скажешь, что да как. С этими словами Зефир слез с кровати и отправился к выходу, немного задержался на случай, если его братик сразу же скажет что-нибудь, вроде «нет» или «что за ерунда», но, ничего не услышав, он просто выскользнул за дверь и исчез. Альфа неверящими глазами смотрел на папку. Ему хотелось, чтобы там оказалась какая-нибудь детская дребедень, но, вытащив оттуда первую пару страниц, он понял, что это больше похоже на настоящий доклад. Неизвестно, где он его нашел — и сочинил ли сам — но слова, напечатанные там, действительно имели смысл. Но как это проверить? Он мог бы показать это сразу же отцу. Это было бы даже лучше того, что он хотел показать ему сегодня. Но это могло вызвать у него весьма неоднозначную реакцию. Во-первых, он мог… не разозлиться, но что-то около того. Он мог разорвать эти бумаги. Конечно, наверняка у Зефира был бэкап, но… Тогда бы отец ни за что не продвинулся дальше в этом направлении, отметая любые, даже самые призрачные намеки. Потерев свое лицо руками, Альфа вернул бумаги в папку и спрятал папку в сейф — просто на всякий случай — а затем пошел умыться и ложиться спать. Зефир лежал еще несколько часов, изучая звездный потолок над своей головой. Под утро, когда он уже совсем начал задремывать, то все-таки услышал слабый шорох в углу, открыл глаза и уставился в темноту. Несколько минут ему пришлось изучать ее до боли в глазах, но затем в ней появились два белых знакомых огонька.  — Ну и как, малыш? — сразу же обратился к нему обладатель этих невзрачных глаз. — Получилось ли у тебя достучаться до своего старшего брата? Зефир нахмурился, что было, скорее всего, незаметно в кромешной мгле, и язвительно ответил в сторону голоса:  — На данный момент моей материальной оболочки больше, чем твоей, поэтому я вполне могу называть тебя «никем», а ты меня — «малышом». Идет? Не дожидаясь ответа, которого могло и не последовать, он поспешно продолжил:  — Пока не знаю. Завтра будет лучше видно. При свете дня, знаешь. Он почувствовал, что его собеседник улыбается. На самом деле, это было изумительно странное ощущение — потому что у него собеседника совсем не было никакого тела. Кроме глаз.  — Хорошо. — Эти слова, как и все другие, были произнесены странным образом, искаженно, словно бы на другом языке, который Зефир почему-то инстинктивно понимал.  — Д-добрых снов тебе. — Буркнул напоследок Зефир и укутался одеялом с головой, не задумываясь о том, исчезли ли эти огоньки сразу же за этим, или его собеседник остался его молчаливым наблюдателем до самого утра. Альфе не спалось. Когда он засыпал по ночам, все было еще хуже. Сейчас он тоже лег значительно раньше, чем обычно, поэтому его сон сразу же обратился кошмаром. Учитывая, что он был тем еще трудоголиком, ему снилась его лаборатория… точнее, лаборатория его отца. Да, так будет куда вернее. Он был в приподнятом настроении из-за того, что нашел, наконец, достаточно весомое решение — отколоть от чьей-нибудь души кусок и отдать своему отцу. В конце концов, после долгих раздумий над чашкой кофе, им же было решено отчекрыжить этот кусок от самого себя. Он не был уверен в том, что именно он почувствует после этого, но отчасти ему было интересно. Поэтому он вынул у себя из груди душу прямо там, осмотрел ее со всех сторон, а затем взял в руку скальпель. Когда он уже собирался нанести первый порез, сзади него кто-то образовался и вырвал орудие из его рук. В следующее же мгновение он почему-то осознал, что лежит на операционном столе, но в помещении было слишком темно, горел тусклый красный свет — странное освещение для лаборатории — и над ним склонялся какой-то аппарат, похожий снизу на какого-нибудь робота с длинной шеей и экраном-лицом. Вдруг на этом экране высветилась его душа. Почувствовав нарастающее напряжение, Альфа попытался подняться, но понял, что прикован намертво. Кажется, ремни даже отчасти въелись в его кости. Он закричал. Пару раз он действительно звал своего отца, когда что-нибудь шло абсолютно не так, и он не знал, как это прекратить. Но сейчас отец не приходил к нему. Поняв, что криками он ничего не добьется, Альфа попытался что-нибудь придумать, но его размышления были почти сразу же прерваны ощущением чьего-то присутствия. Какое-то существо неумолимо приближалось к нему из темного угла, и с каждым метром Альфе становилось все страшнее — до тех пор, пока на это создание не пал красноватый отблеск. Это оказалось невнятным силуэтом, тенью какого-то существа с белыми глазами — тремя белыми глазами — и, кажется, за ним в темноте волочился костяной хвост. Альфа не многих знал скелетов с хвостами. Поэтому, всмотревшись в отсутствующее лицо своего посетителя, он сразу же попытался спросить его «Глиф?» — но его голос прозвучал странно, и он сам не понял, что именно он сказал. Существо, похоже, его поняло, но его собственная речь не дошла до разумения Альфы. Затем, закончив эту почти бессмысленную тираду, оно нажало на какой-то рубильник. Мало что в лаборатории Фолькарта активизировалось с помощью рубильника. Это было что-то из разряда фильмов ужасов или комедий. В этом случае, скорее, ужасов. Его зеленая, яркая душа на экране мгновенно принялась блекнуть и белеть, со временем напоминая оттенок души его братьев — сначала Флари, потом Виндсонга, а затем и Зефира. Потом, услышав единственную фразу, которую он по-настоящему понял, он был выброшен из сна, когда его душа на экране разлетелась на тысячу осколков. Этой фразой были два слова: «Прости меня». Не выдержав такого созерцания, Альфа сразу же встал с кровати. Он и без того ненавидел подолгу в ней лежать, и, если ему удавалось проспать хотя бы три часа, он полагал, что его задача выполнена, и можно уже идти работать, а не пролеживать столь необходимые часы в дурацкой кровати. Включив свет у себя и в коридоре, он медленно приобрел свой рассудок заново, погасил свет у себя, и отправился в соседнюю комнату, где спали его родители. Он уже лет пять не будил своего отца по таким пустякам, но сейчас он просто опустился на пол возле кровати со стороны Фолькарта, положил голову на одеяло, и тихо спросил:  — Пап? Ты спишь? Фолькарт открыл глаза почти сразу же, и уставился на своего ребенка.  — Винд… Альфа? — почти изумленно спросил он, приподнимаясь на локтях. Санни за его спиной что-то вяло простонала, но он успокоил ее поглаживанием руки по плечу.  — Что произошло? — снова посмотрел он на Альфу и решил выбраться, чтобы не будить жену. Они оба вышли в коридор, и Альфа просто обнял Фолка и через пару мгновений разразился тихими всхлипываниями. Фолк чувствовал себя удивленно и неловко, просто слегка приобняв своего сына и наблюдая этот энергетический поток из его глаз. Альфе этого было более, чем достаточно, но Фолк считал крайне важным показывать детям, что они могут на него положиться, и что ему на них не наплевать, поэтому он отвел его на кухню — в свою комнату Альфа наотрез отказался возвращаться, и сам налил ему холодного чаю. Тот протестовать не стал и мгновенно высушил всю чашку. Наблюдая за этим, Фолькарт даже слегка захотел налить ему чего покрепче, но Санни бы это не поняла и не одобрила.  — Так что произошло? — С нажимом повторил Фолк, глядя прямо на Альфу. Тот посмотрел на него с напряжением и легким недоверием, понадеявшись, что Фолк не сможет интерпретировать эту его эмоцию. Он понимал, что не может просто пересказать ему этот сон. Это бы открыло его планы, напрягло Фолькарта, и серьезно подкосило бы весь прогресс. Даже без планов и прогресса напрягать отца Альфе не хотелось. Отец был для него чем-то очень хрупким и драгоценным, с крайне расшатанной психикой и расколотой душой. Расколотой душой… Фолк смотрел на него долго, хмуро, как будто бы что-то понял. Затем оперся спиной на холодильник, слегка завел ногу за ногу, и спросил:  — Дурной сон? — сказал он настолько невозмутимым и непричастным тоном даже для себя самого, словно бы хотел уйти от своей настоящей догадки к чему-нибудь, крайне тривиальному. И действительно:  — Я сейчас разведу снотворное. Будешь спать до вечера… Что-то подсказывает мне, что ты не спишь уже третий день… Отчасти это было правдой. Альфа действительно так напряженно работал над своим последним исследованием, что спал урывками — примерно по четыре часа в день, да и то — с большими перерывами.  — Хорошо, пап. — Он решил сдаться и наконец-то выспаться, тем более, что папины снотворные обладали прекрасным эффектом — они не позволяли видеть сны. И теперь он понимал, почему именно отец никогда не хотел их видеть. Сидя рядом со своим засыпающим ребенком, Фолькарт практически ощущал свою схожесть с ним. Он помнил, как не мог заснуть, как хотел, чтобы кто-нибудь пришел и помог ему. На самом деле, Дракон иногда ему помогал. Именно снотворными. У него на любой случай были свои лекарства. Нервничаешь? Прими успокоительное. Не спится? Выпей снотворное. Разодрал свои руки? Вот болеутоляющее. Душа на части разрывается? Ну, вот тебе какое-нибудь седативное, что ли. Говорят, плотным помогает от сердца. Но сейчас он мог все это исправить. Он был рядом со своим ребенком, он сидел на его кровати, он участвовал в его жизни. Проведя по нему рукой, он оставил пальцы на его предплечье и задержал их на нем. При-кос-но-ве-ни-е. Что может быть ближе, чем это? Тем не менее, находясь на миллиметр от других созданий, он ощущал себя айсбергом, плавающим где-то посреди океана. Он так долго завис на этом видении, что успел запомнить только то, как другой маленький айсберг появляется где-то рядом с ним, почти вплотную, а затем его свалил сон — он и так уже слишком долго продействовал под своим снотворным.