Без просвета

Казалось, что вместе со светом погасли и все его надежды на нормальную жизнь, объявившиеся так внезапно и оборвавшиеся так быстро. Он осторожно, на негнущихся ногах, прошел к кровати и взобрался на нее, сразу же улегшись и почувствовав щекой прохладу подушки. Обняв ее руками, он перелег на бок и свернулся в комочек, покуда воспоминания одолевали его все сильнее с каждой секундой. Темнота лишь располагала к этому. У него не было никаких сил сдержать рвущийся наружу поток эмоций, и он не был уверен, что даже нормальный скелет смог бы их сдержать. Он снова ощущал себя слабым и беспомощным, куда больше, чем когда-либо прежде, как будто все эти годы, проведенные на свободе, не представляли собой абсолютно ничего, были всего лишь мгновением между коридором и его прежней комнатой. Та же темнота, та же кровать, та же неясная дверь, казавшая порталом в другой мир, мрачный и практически ирреальный мир, которого лучше бы никогда не существовало. Он не мог понять, как что-то подобное может существовать, хотя даже не видел иного. Чего-то, однако, в этой комнате не хватало. Ах да… Он вспомнил об этом сразу же, как только дверь приоткрылась, и тонкий лучик света нарушил одиночество его маленького темного пространства. Знакомая рука покоилась на ручке двери, знакомый глаз на лбу встретился с ним взглядом, и в этом взгляде было… все то, чего он так боялся. Абсолютная решительность, практически полное отсутствие эмоций… но от этого не было легче. Если бы в нем читалось предвкушение или зловещая радость, он бы мог понять это существо. Но он не мог. С легкостью, будто бы и не покоилось где-то в бесконечной Пустоте, не сидело в изолированном резервуаре, оно проникло в его комнату, как серая тень, растворилось в ней… и появилось рядом с ним. Его рука почти осторожно опустилась на его плечо и осталась там, так как у первого не было совершенно никакой возможности ее сбросить. Он был скован таким страхом, что не мог открыть рот или подумать о чем-то связном. Трехглазый не спешил, осторожно водя пальцами по его плечу, и он — Фолькарт — ощутил, что его — чудовища — ладони уже претерпели должную трансформацию… или только на этой руке? Он… делает это сам? Не могли же они внезапно стать такими за такое короткое время. Всей способности держаться «ровно», что и так тяжело быть назвать ровностью, хватило на крайне недолгое время. Когда он вспомнил, что произошло в лаборатории Хоррена, его тело сотрясло новыми рыданиями, и сейчас он как никогда почувствовал свою, выставленную практически напоказ, душу, разливающую теплое сияние по всему его телу, заставляющую его чувствовать себя странно, когда Хайпер находится рядом, когда Хоррен говорит практически… теплые слова? Вроде тех, что он считает его своим другом — слово, которое он уже практически забыл, как использовать не в контексте ироническом. Он знал, что все это имеет значение лишь в метафорическом плане. Всего лишь эмоции, которые он никак не может удержать. Но погружаться в них было… интересно. Однако… эмоции, испытываемые им сейчас, были слишком ужасны, чтобы хотелось в них сознательно погружаться. И это было похоже на «сознательный» переход в очередную камеру, из теплого и сухого места в холодное и жестокое. Ему нужно было это сделать, он не мог этого не делать, но он очень не хотел. Глиф же никак не прокомментировал такое поведение. Он вообще давал мало устной оценки любым действиям своего «детища». И сейчас оно вело себя… предсказуемо? Правильно? Ему не стоило о чем-либо волноваться. Резко вывернувшись из-под его руки, Фолькарт улегся на спину, и его душа, эта клетка, стала хорошо видна ему. Он обхватил себя руками крест на крест и окончательно превратился в Волка, оскалившегося и отчаянного, неспособного сделать что-либо, кроме невнятных криков. Он уже даже забыл, что его мучитель находится прямо рядом с ним, он просто погрузился в свои эмоции и шептал, и кричал «нет, нет-нет, нет, нет-нет-нет…», присев на кровати, согнувшись в три погибели, он пытался скрыть свою слабость от своего создателя, который сидел в паре сантиметров от него и ничего не предпринимал. «Не трогай ее, уходи, нет, я не хочу, ты не можешь снова забрать ее, ты не можешь снова трогать ее, уходи, я не хочу тебя видеть, мне страшно, уходи, не надо ее трогать, пожалуйста, перестань, я не хочу, я не хочу, чтобы ты делал это, это было ужасно, ты не понимаешь, что ты наделал, просто уходи, пожалуйста, перестань это делать, я не хочу, чтобы ты делал это снова». Молча, Глиф попробовал обхватить его сзади и прижать к себе, что заставило ледяной волне прокатиться по всему телу Фолькарта, и он замер, как котенок в зубах у кошки. Крики сразу же прекратились. В них не было нужды, не было смысла. Не было никакой возможности что-то изменить. Если он здесь, то все кончено. Можно даже не вспоминать о том, что было до этого. Но его воспоминания сразу же сосредоточились на тех недолгих приятных вещах, которые случались с ним. Приятных? Он не помнил, чтобы чувствовал что-то такое при этом. Он видел своего сына, лежащего в колыбели, свою жену, стоящую в дверном проеме, но почему-то спиной к нему, огромное ледяное пространство перед собой, снег, кружащийся вокруг фонаря, восходящее солнце на горизонте, пыльный разноцветный ночник, звездное небо над головой… сына, передающего ему самое дорогое, что у него есть…  — Ты. — Произнес он, наконец, вполголоса — насколько он вообще мог повысить свой тон, чтобы он не сорвался. — Ты не станешь трогать их. Я знаю, о чем ты думаешь. Ты не будешь трогать мою семью. Глиф хмыкнул, и Фолк не знал, как интерпретировать этот звук.  — Я хочу сказать тебе кое-что. На самом деле, я хочу сказать тебе многое. И я надеюсь, что ты будешь меня слушать, потому что я и так уже выделил тебе много времени на это представление. Фолк почувствовал себя неуютно и загнанно, и Глиф нахмурился, словно ожидал какой-то иной реакции, после чего уточнил:  — Я хочу заключить с тобой договор, который, по моим предположениям, тебе понравится. Фолькарт не был в этом уверен. Но слово «договор» звучало подозрительно незнакомым. У них раньше никогда не было договоров. Возможно, это что-то, что происходит с возрастом. Когда тебе семьдесят лет, например.  — Я не собирался тебя отпускать. — Ожидаемым и серьезным тоном проговорил Глиф за его спиной, практически ему «на ухо». — Ты бы никогда не покинул пределов моей лаборатории. Но что получилось, изменить нельзя. На этом моменте Фолк ощутил себя тяжело. Ему резко стало не хватать воздуха. Он попытался вырваться из его хватки, но вовсе не потому, что и так уже знал. Он вспомнил, что он сотворил со своим создателем. И он вспомнил, что тот не будет рад по этому поводу. Он не просто ушел, не просто исчез, он попытался его убить, и сделал все еще хуже, чем могло быть простое убийство. Он стиснул зубы и сжал простыню. В его пальцах вновь появилась боль. Он никогда не уйдет уже просто поэтому, если бы он исчез из лаборатории по какому-нибудь инциденту, у него бы еще был шанс. Мизерный, но все же шанс. Глиф, не утруждающий себя сейчас чтением мыслей, несколько изумился его реакции и интерпретировал ее по-своему. Полагая, что Фолькарт все еще его боится из-за того, что он так близко. Поэтому он отсел. И положил свои руки на видное место — к себе на колени. Смотреть на это было бы забавно, если бы это был не Глиф.  — Ты все еще здесь, 705? — с насмешкой произнес он, ничего больше не предпринимая. Фолькарт не слушал его, но хватку ослабил. Просто потому, что стало нестерпимо больно. — Я не хочу откладывать этот разговор на другой день. Ты нужен мне прямо сейчас, и я вполне могу повлиять на тебя, чтобы ты слушал меня менее эмоционально. Последние слова прозвучали страшно. Угрожающе, даже при том, что он не вкладывал этот смысл в свой тон. Фолькарт попытался взять себя в руки и взглянуть на него. Глиф ожидаемо смотрел прямо на него всеми своими глазами. Выдержать этот взгляд было очень тяжело. Это была битва двух сильных личностей, одна из которых на данный момент была почти сломлена, а другая находилась на пике своего могущества.  — Ты ушел. — Продолжил Глиф, посчитав, что его будут слушать. — А я исчез. Мир изменился для тебя и для меня. Таким образом оставленный на самотек, ты проявил гораздо больше, чем я мог ожидать. Ты делал ошибки, но их делают все. В том числе, и я. — Эта фраза не несла в себе особого смыслового оттенка. Она была произнесена так, как говорят о том, что кто-то постирал белье. — Поэтому… учитывая, что ты все это время был один, все это время предпринимал интересные решения, достиг такого уровня развития… и, что самое главное… пошел навстречу Хоррену в том, чтобы вытащить меня… Зная, что после этого твоя жизнь совершенно точно закончится… Я хочу поделиться с тобой своими соображениями насчет тебя. Ты знаешь, что я этого не делаю. И я подумал, что за все это… это будет лучшее, что я могу для тебя сделать. Фолькарт молчал. Отчасти, он думал о том, зачем он вообще согласился с тем, что Глифа можно вытащить. Он был прав, и он знал об этом все время — и тогда, и сейчас. Он сам предупреждал его, что это гиблое, хоть и крайне полезное для него самого — Глифа — занятие.  — Помнишь первые лазерные процедуры, которые ты проходил? — спросил вдруг Глиф самым деловым тоном, на который был способен. Как будто они говорили о чем-то, вроде прогулки в парке. По крайней мере, точно о чем-то, что должно было принести приятные воспоминания. Их у Фолькарта не было.  — Да. — Глухо ответил он, зная, что ответить ему все равно нужно. — Я их помню.  — Что ты чувствовал… после них? — Фолк достаточно резко переместился от болезненных воспоминаний к чему-то еще. Чему? Он не очень хорошо помнил, что было после этого.  — Ты лежал в моей комнате. Признаюсь, я несколько устал после всего этого дня. Учитывая, что на твою долю выпали всего лишь лазеры, — Фолькарт бы с этим не согласился, — мне пришлось делать массу других вещей, часть из которых также не была приятна. — Младший скелет хмыкнул.  — Ты никак не мог заснуть. Какие мысли одолевали тебя в тот момент? Ты помнишь их? — продолжил Глиф, и Фолькарт подумал, что это первый раз, когда они вообще говорят сколь-либо откровенно, и когда мысли и чувства вообще затрагиваются.  — Наверное, я был расстроен. — Сухо ответил он. — Ты не делал ничего подобного до этого.  — Я делал, но ты этого не помнишь, очевидно. Я понимаю, очень малый возраст. Я знаю, что ты тогда чувствовал, потому что ты мне об этом говорил. Ты часто разговаривал со мной. Наверное, самый общительный из всех моих подопытных. Ты сказал, что ты чувствовал… стыд. Фолькарт поднял бровь. Это было сродни тому, как если бы он в детстве сказал кому-нибудь, что собирается вырасти и жениться на нем.  — Стыд? — переспросил он недоверчиво и несколько иронично.  — Действительно. — Тон Глифа также не был серьезным, более того, он тоже не считал, что Фолькарт должен был чувствовать что-то подобное. — Но ты чувствовал его. Тебе было стыдно из-за то, что ты не мог выдержать мои процедуры. Тебе было стыдно из-за того, что ты рыдал вместо того, чтобы терпеть. Тебе было стыдно из-за того, что ты иногда уходил с тех мест, где я приказывал тебе оставаться. И из-за того, что ты боялся меня разочаровать. Поэтому… скажи мне, пожалуйста. Что ты чувствуешь по отношению ко мне сейчас? Что ты чувствовал по отношению ко мне тогда? Какое-то время Фолк не мог сказать что-либо, переваривая полученную информацию. На какой-то момент его эмоции открыли для него что-то абсолютно новое… или заставили вспомнить что-то старое. Тем не менее, это сразу же уступило дорогу новым чувствам. Нескончаемому гневу.  — Что я чувствовал? — зарычал он, посмотрев на Глифа глазами, полными ярости. — Да я тебя ненавижу! Всем сердцем ненавижу! Даже если тебе смешно от того, что я это говорю, потому что ты вырвал у меня кусок моей души! Я был бы счастлив никогда тебя не видеть, я был бы рад, если бы ты сидел там в своей этой Пустоте, и никогда не появлялся здесь, а еще счастливее я был бы, если бы ты не нудел мне на ухо все это время! Глиф не выглядел особенно впечатленным этой бессмысленной тирадой. Он подождал, пока Фолькарт закончит, а затем спросил:  — Это все? Совершенно все, что ты чувствовал когда-либо по отношению ко мне? Запал Фолка иссяк, он просто бессильно опустился на кровать и лег на нее, прикрыв глаза руками.  — Да. — Ответил он так тихо, словно самому себе. — Да, уходи. Отстань от меня.  — В таком случае, я хочу сказать тебе еще кое-что. Попробуй вернуться к тому моменту, когда… я сделал то, за что ты меня так ненавидишь. — Фолк внутренне зарычал. Он точно решил вывести его из себя до того, что он на него нападет. И этим подпишет себе приговор. — Тогда… я совершил ошибку. Одну из тех, что я совершал. Не были произведены должные приготовления. Ты не должен был ощутить это настолько ярко. Разумеется, я знал, как это влияет на скелетов, но у меня был план по тому, как минимизировать подобные ощущения. Пока Глиф произносил все это, Фолк просто не мог это слушать. Это было настолько… жестоко и бессмысленно. Зачем говорить ему все это сейчас? Это часть наказания за то, что он совершил? За то, что стер его из мироздания? Но ведь могло быть и намного хуже. Подумаешь, всего лишь ошибка в расчетах. Он ведь вернулся. И память о нем не была забыта, даже если должное уважение поистрепалось. Хотя что такое тридцать лет для существа, которое прожило четыреста?  — … поэтому, я хочу сказать тебе, что… — что он говорил до этого? Фолькарт все прослушал, — мне жаль, что так получилось. На какое-то долгое мгновение комната погрузилась в полную тишину. Не было даже звука чьего-либо дыхания. Неизвестно, что думал или чувствовал на этот момент Глиф, но Фолк почувствовал одновременно шок, какие-то забытые теплые чувства, и одновременно едкое раздражение. Ему жаль. Прекрасно. Это еще одна шутка? Или это действительно жалость? Он вырывает кому-то душу, а потом приходит и говорит, что ему жаль? Что ж, ему тоже жаль. Жаль, что он свалил его в Пустоту. Так жаль, что он сейчас…  — … я не собирался это делать. Не собирался оставлять тебя в таком положении на столько лет. Я хотел вернуть тебе ощущения. Это входило в дальнейшую программу. Один из вариантов развития предыдущей. — Продолжил Глиф таким тоном, словно и не извинялся раньше. — Я не собирался делать из тебя несчастного и пустого скелета. Просто разделить твою душу, и с должными приготовлениями это бы сработало гораздо лучше. Ты, наверное, не помнишь. Не можешь помнить, потому что ты… сделал кое-что, что тебе не следовало делать. В тот момент, когда ты решил от меня избавиться, я как раз собирался тебе помочь. Я не говорю это затем, чтобы как-то умалить твою ненависть ко мне, нет. Это было частью исследования, экспериментов над тобой и твоей душой. Я собирался вернуть тебе целостную душу. Поэтому я включил машину, которая на время спроецировала для тебя общий план по возвращению души. Все прошло хорошо, и я мог приступать к следующим действиям, но… Ты сам знаешь, что случилось потом. Фолк ничего не сказал. Наступил очередной момент тишины. Тягостный и долгий. Пока какие-либо ярко негативные чувства не завладели им вновь, Глиф продолжил:  — Поэтому я собираюсь вернуть тебе твои чувства сейчас. Когда я здесь, я вполне могу это сделать. Я могу возобновить программу по возвращению твоей души и твоих эмоций. Но для этого мне нужно, чтобы ты согласился на нее. Мы вполне можем объединить усилия с твоим другом Хорреном и, конечно же, с Хайпером. Меня все еще очень интересует его магия. Я бы хотел ее изучить… — Каким-то странным тоном добавил он, но Фолькарт пропустил это мимо «ушей». — Что ж, я вполне понимаю, если тебе нужно время, чтобы все это обдумать, поэтому…  — Уже. — Сказал Фолк, посмотрев на него более-менее серьезно, заплаканными глазами. — Мы уже делаем это. Хоррен вызвался мне помочь. Хайпер помогает мне. Глиф прервал его размышления тихим покашливанием в кулак, и заметил:  — Я вижу. Ты ведь уже понимаешь, что я чувствую по этому поводу? По поводу Хайпера. Это… очень глупое решение. Ты из-за него страдаешь. Тем не менее… его магия интересна. Я бы хотел использовать ее, но сейчас не об этом. Решение Хоррена? Вырвать часть души из твоей души вновь, и заставить твою расти? Неплохое, но есть небольшая проблема, связанная с этим. Твоя душа была разорвана не совсем обычным способом, и она все еще остается твоей душой, хотя и разделенной. Мне необходимо провести несколько процедур, прежде чем восстанавливать твою душу. Хоррен должен увидеть отчет о моих исследованиях, прежде чем приниматься за работу. Я бы хотел присутствовать при этом, потому что это необходимая часть исследования. Я знаю, что ты, Фолькарт, очень умный и рассудительный скелет. Ты примешь разумное решение. Даже при том, что Фолк слышал свое имя крайне часто… Это произвело на него неизгладимое впечатление. Глиф наклонил голову набок и подумал о том, что, если бы он называл так Фолка почаще, то он бы, вероятно, стал более расторопным в подчинении. Фолькарт ничего особенно не подумал. Он резко отпихнул от себя трехглазого и укутался в одеяло, чтобы свернуться там в очередной беспомощный комочек и зарыдать. Глиф вздохнул. Предстояло еще несколько минут пустого ожидания. Он прикрыл глаза и представил перед собой высокого и серьезного «скелета» с яркими голубыми глазами, голубой магией-энергией, струящейся через его прозрачные кости. Два изящных рога на его голове. Длинный хвост, выполняющий функцию рупора-переговорщика и универсального ключа для всех дверей. Он был… вдохновленным. Он всегда говорил о живых, как о чем-то очень прекрасном. Как о воплощении самой магии, о ярких, прелестных существах. Решительных и уж куда более настоящих, чем существа безэмоциональные… к которым он относил и себя самого. Завидовал ли он им? Вряд ли. Он не мог, и не хотел. Зачем тебе завидовать собственному ребенку, который радуется первым лучам солнца, прикосновению воды к его ногам, улыбке матери? Это же прекрасно. Это хорошо. Это правильно. Глиф посмотрел на это создание, лежащее перед ним… скрытое от него тканью… но ничего не смог ощутить. Если бы только Манглэ был рядом с ним, если бы только он сказал, что ему с этим делать. Поэтому он начал импровизировать. Положив руку на одеяло, он медленно провел по нему и похлопал. Рыдания стали еще громче. Резко содрав одеяло, он одним движением улегся рядом и заключил Фолькарта в какие-никакие объятия, произнеся на ухо только «Чшш». Это Фолка не остановило, хотя рыдания стали несколько иными, он сжал остатки одеяла и уткнулся «носом» в подушку. Пролежав так около десяти минут, он, наконец, поднял голову, посмотрев, не заснул ли за ним Глиф. Тот лежал все это время неподвижно, смотря ему в затылок.  — Ты хочешь… — произнес он медленно, тщательно проговаривая слова… — быть моим ребенком, верно? Последняя капля, которую Фолк уже вынести просто не мог. Он отпихнул его, соскочил с кровати и попытался выбежать к двери, но подумал, что за ней будет выглядеть еще более странно. Остановившись перед дверью, беспомощно сжав ее ручку, он замер и стал ждать.  — Я должен сказать тебе, Фолькарт, что никогда не собирался делать тебя своим ребенком. Тогда бы мне пришлось признать, что я делаю все это со своим собственным сыном. Фолькарт нервно и едко рассмеялся, прижавшись лбом к холодной двери.  — Ха-ха… Как будто тебе есть до этого дело. Что за представление, а, Отец? Ты забоялся, что меня у тебя отберут? Хочешь оформить документы на отцовство, чтобы забрать меня к себе законным путем?  — Я знаю, что ты считаешь меня чудовищем. — Продолжил тот так, словно Фолк ничего не ответил. — Это справедливо, хотя и странно слышать от ученого, вроде тебя. Я все еще надеюсь, что даже в целостном виде, с душой и эмоциями, ты сможешь проводить исследования, а не плакать над каждым убитым котенком. — Здесь он хмыкнул, и добавил. — Драконы… Не являются такими же, как скелеты. Скелеты, созданные драконами, не являются такими же, как скелеты… Даже ты не являешься обычным скелетом. Но, тем не менее, даже у драконов есть дети. И они относятся к ним, вероятно, даже куда более ревностно, чем скелеты. Сейчас ты подружился с семьей, которая относится к своим детям крайне своеобразно, не так ли? Если я скажу самому себе, что ты — мой ребенок… Это будет, вероятно, единственным серьезным ударом для меня. И для тебя тоже, не так ли? Мне кажется, ты рассыплешься в прах после единственного моего упоминания о том, что я решил назвать тебя своим сыном. Тот ничего не ответил, но продолжал тихо смеяться, находясь сейчас на грани истерики. Возможно, Глиф был прав. Хотя бы отчасти.  — Однако… я предлагаю тебе договор. Даже не так… Вероятно, будет лучше сказать — я предлагаю тебе просто… быть моим сыном. Я знаю, чего ты боишься, и я не стану после этого заставлять тебя возвращаться «туда». Однако… я хотел бы, чтобы ты подумал о том, чтобы согласиться на мои исследования. Я не стану причинять тебе боли намеренно. Я буду говорить тебе о том, что с тобой будет, я буду показывать тебе отчеты исследований, и, что самое главное, ты будешь иметь возможность отказаться от любого из них, которое тебе не понравится. К тому же, я бы хотел получить возможность участвовать в сотворении твоей души, получить доступ к этим исследованиям, и участвовать в них лично. Что-то во всем этом звучало не так. Фолк не мог это понять. Он был… разрушен. Он не знал, что должен сказать прямо сейчас. Но он знал, что другого такого шанса просто не будет. Он слишком устал бегать. Он слишком устал… бегать. Постоянно куда-то бежать. Прятаться. Бояться каждую секунду каждой частицей своего тела. Возможно, он должен сказать «нет». Возможно, именно это поможет ему, наконец-то, раз и навсегда избавиться от назойливого скелето-дракона. А может быть… у него еще есть шанс сделать все правильно. Так, как он всегда хотел. Может быть, иначе он просто никогда не отстанет. Или же скажет, что дверь закрылась навсегда, и любые чувства, на которые он — этот монстр — вообще способен, канут в небытие. Фолькарт судорожно вздохнул. Он абсолютно не знал, что ему сделать. Поэтому Глиф оказался позади него и осторожно отлепил его пальцы от ручки двери. Теплая, приятная магия растеклась по его телу, старательно обходя душу, но обтекая ее кокон. Он чувствовал нарастающее спокойствие. Его конечности переставали его слушаться. Его голова становилась тяжелой… Он заснул. Почувствовав мерное дыхание у себя над головой, он очнулся. Глиф лежал рядом с ним… прямо здесь… и не спал. Он старательно ждал, пока Фолькарт проснется. Когда его чувства поутихнут во время сна. Помня все, о чем они говорили перед этим, Фолк попытался сделать свой первый шаг. Принять какое-то решение. Поэтому он развернулся… и обнял своего создателя. Это движение далось ему тяжело. Он чувствовал, как страх начинает захватывать его. Как он падает в самые пучины Пустоты. Глиф ничего не сделал. Он не потянулся к нему, не сдвинулся с места, ничего не сказал. Просто ждал… чего-то.  — П-пожалуйста, — сказал, наконец, Фолькарт неровным голосом, — не трогай их. Не трогай мою семью. Не трогай моих друзей. Не делай ничего с ними. Пожалуйста, скажи мне… сейчас… раз хочешь говорить мне обо всем… Что ты хочешь с ними сделать? Что у тебя на уме? Глиф отвел взгляд, а затем вновь посмотрел на него и ответил:  — Я хочу изучить их души. Мне интересно, как ты сделал своих детей с такой душой. Я хочу посмотреть на состояние их тел и душ, я хочу посмотреть на состояние души твоего сына, который отдал тебе частицу своей. Но… — добавил он, глядя в распахнутые, перепуганные глаза своего создания, — только если ты позволишь. Если ты примешь мое предложение, ты сможешь не позволишь мне это. Это походило на шантаж. Фолк знал это, но уцепился за единственную возможность помочь своей семье.  — Ладно. — сказал он, чувствуя, как что-то… рушится. — Я согласен. Делай, что хочешь. Но я не буду называть тебя своим отцом. Мне слишком тяжело. Я не должен был чувствовать стыд. Я не должен был думать, что ты вообще можешь желать мне добра и гордиться мной. Глиф слегка повел плечами, будто ему было абсолютно все равно.  — Хорошо, — Сказал он. — Я считаю, что на этом наш договор может считаться заключенным. В маленькую, плотно закрытую титановую банку. — Подумал Фолькарт.