По шкале нормальности

      Они шагали по блестящей чернотой водной глади, оставляя позади себя дрожащие переливы. Диппер время от времени опускал глаза, вглядываясь в отражение под ногами, и понимал, что за толщей воды скрывается бесконечность. В неё было так легко провалиться, и Пайнс наверняка испугался бы, не будь рядом с ним светящегося желтизной демона. Где-то глубоко в затуманенном галлюцинациями подсознании он чувствовал, что все вокруг создано идущим рядом существом, что эта реальность подвластна ему. Оно бы не позволило им провалиться.  Иногда шатен вспоминал, что демона звали Биллом, чтобы через секунду вновь забыть звучание этого имени. Оно и не было важно, пока жёлтые глаза освещали им путь, а лоскуты золотистых волос рассекали воздух. Они плясали в темноте ночи, будто языки пламени, и иногда мягко задевали щеки и руки Диппера.  Пайнс не помнил и своего имени, но мысль об этом ни разу не проскользнула в его уме. Да и могла ли, пока он ощущал себя ничем и нигде, не осознавая что он есть что-то большее, чем наблюдатель. Он ощущал себя пустотой, следующей за демоном. Пустотой вечной и бездонной, закованной в нечто осязаемое, называемое телом.  Вокруг сияли галактики, звезды и планеты. Их россыпи перекатывались по черноте, подобно бисеру. Диппер оглядывался вокруг, восхищенно трепетая. А демон все не замолкал. Его голос наполнял пустоту плотными волнами звука. Дипперу нравился этот перезвон колокольчиков-слов.  Демон рассказывал о Вселенной. О том, что видел и знал, о тысячителятиях, о вечности, о бесконечной реальности, о давно погибших, других мирах, в которых обитал. Говорил о будущем, о настоящем. Говорил. Говорил. Говорил. Он рассказывал историю мироздания, а Диппер слушал, зная, что никогда об этом не вспомнит.  А потом Демон ухватил его за руку, закричал и понесся вихрем по галактикам. Он показывал Дипперу звезды, планеты, россыпи пыли, метеоры, взрывы и дыры. Они всё неслись и неслись, это длилось вечность и путь их был бесконечен. А потом вдруг в лёгких пропал весь воздух, в глазах потемнело, тело исчезло и Пайнс перестал ощущать себя. Он оказался в абсолютной темноте, в небытие, а демона рядом больше не было. Он остался совсем один в вечной бесконечности, в вечной пустоте. Диппер ощущал себя первым атомом, тем, что существовал еще до начала мира. Кроме ужаса, сковавшего его мысли, не было ничего. Он потерялся, провалился из реальности туда, где не было жизни. Он знал, что эта реальность все еще есть, где-то далеко от него. Ему было не дотянуться до нее. Не выбраться. Он пытался кричать, но в пустоте не было воздуха. Он падал и падал, ощущая, что выход все дальше и дальше. Лишенный тела, он не мог махать руками, не мог ощутить падения или боли от удара.   Но все же он упал. Он понял это, когда полет окончился, как и закончилась пустота. Душу и сознание Пайнса выдернуло из ниоткуда и вернуло в реальность. И вслед за этим раскрылись глаза и воздух вернулся в грудь, мир набросился на него, хищно и быстро, а тело вспыхнуло болью. Зрение с непривычки резало глазницы, а кислород разжигал огонь в лёгких. Каждый кусочек организма горел и ныл, голова пульсировала, слух оглушало дуновение ветерка, и даже движение пыли било по барабанным перепонкам.  Он лежал в кровати. В своей комнате. Потолок белел над головой, а руки сжимали простыни. Через секунду шатен вскочил, чтобы на покосившихся ногах сделать пару шагов, а затем безвольной куклой обрушиться на пол. Его замутило, и Диппер склонился вниз, дрожа от рвотных позывов.  Это было отвратительно. Сколько бы побочек от психотропных медикаментов он не испытывал, ничего не было сравнимо с этим. Так плохо ему ещё никогда не было. Но вместе с тем, сжавшись на полу от боли и озноба, он впервые ощущал себя таким легким, таким свободным. Он помнил, что с ним происходило всю эту ночь. Он больше не чувствовал, что связан с физической оболочкой, с этими худыми слабыми и трясущимися руками, с темными кудрями, влажными от холодного пота, с острыми белыми коленками и сухими губами. Там, в вечности, он был сильнее и больше всего этого. – Мейсон, солнышко, идём завтракать! – голос мамы из-за двери вырвал его из оцепенения.  "О боже. Я дома. Я обдолбанный непонятным наркотиком, всю ночь бредил галлюцинациями и понятия не имею , как оказался дома. Где Билл?"  Мысли холодными каплями пота стекали по лбу, вискам и затылку. Нужно было идти. Родители не должны были ничего понять.

***

      Отец молчал, пока наливал чай, молчал, пока садился за стол, молчал, пока медленно делал глоток, уткнувшись хмурым взглядом в скатерть. Мама тем временем мягко усадила сгорбившегося Диппера на стул, подвигая к нему тарелку тостов. Пайнс только сдавленно поблагодарил и, борясь с тошнотой, постарался съесть хоть что-то. Он очень надеялся, что в глаза не бросалась его прилипшая к телу футболка, мешки под глазами, бледность и легкое подрагивание рук.  – Как ты себя чувствуешь? – встревоженно поинтересовалась мама у Пайнса,– Выглядишь неважно, Мейсон. – Я плохо спал. Кошмары, – отрезал он и, поблагодарив за еду, встал из-за стола.  Родители промолчали. Отец все еще был зол на Диппера или просто не решался вести себя как раньше, а мама старалась не давить на сына. Им всем стоило поговорить и помириться. Стоило, но в этот момент  Диппер хотел только одного – увидеть светловолосое недоразумение, успевшее проникнуть даже в его психоделические сны.

***

– Ты меня обдолбал, – шатен стоял в коридоре, сжимая острое плечо Билла, которого успел заметить и выловить в толпе учеников. – И тебе доброе утро, Сосенка, – Сайфер самодовольно улыбнулся и похлопал чужую напряженную ладонь, – И что значит "обдолбал"? Во-первых, я просто поделился с другом, во-вторых, ты сам этого хотел, ну а в-третьих, хочешь сказать, тебе не понравилось?  – Я был пьян, была красивая ночь, странный момент, будто во сне, а ты нёс какую-то чушь про таблетки и…  – И? Просто ответь на вопрос. Понравилось или нет? – пристальный и насмешливый взгляд янтарных глаз гипнотизировал. Пайнс ощутил, как пальцы начинают потеть. Он нахмурился, не понимая, отчего начал чувствовать себя загнанным в клетку.  – На утро я чувствовал себя ужасно. Меня тошнит и все тело болит,– пробормотал Диппер, но, взглянув на блондина, резко выдохнул, – Было… странно. И интересно.  – Вот и хорошо. Будь честным со мной, Сосна, я ведь так старался порадовать тебя, – прошелестел Сайфер. По спине шатена побежали мурашки от этой интонации и от того, как мягко коснулись чужие пальцы его собственных, прежде чем сжать его ладонь и снять ее с худого плеча. Билл смотрел на него, как люди смотрят на хорошо выполненную работу, как художник – на удачную картину. Под этим взглядом Диппер готов был закинуть в себя еще сотню синих таблеток, – Поговорим об этом позже, когда вокруг будет поменьше народу, –  голос Сайфера сорвал странную пелену с Пайнса. Диппер торопливо кивнул и поспешил в кабинет. Нужно было что-то делать с этой способностью блондина управлять им.

***

      Работать в баре Криптоса оказалось легче, чем Диппер думал. Перевернуть свою жизнь вверх дном в один миг – это казалось ему чем-то ужасающим, невозможным. Но тогда Пайнс еще не знал, что этим "мигом", переломным моментом, станет Билл Сайфер. Этот ураган не давал ему времени думать и сомневаться. Или он сам не хотел этого делать.  Диппер, как и раньше, ходил на занятия, возвращался домой, посещал психиатра и вёл дневник. А по вечерам, накинув клетчатую рубашку и кепку, шагал по затихшему тёмному городу в сторону бара. В первое время было страшно находиться там без Сайфера или Пироники, которые появлялись не каждый день. Но через месяц Пайнс влился. Вытирал столики, таскал стулья, разливал простые напитки и разносил их. А ещё много-много общался. Впервые за всю жизнь ему было так легко завести разговор. Ему не надо было притворяться, он просто был собой, отвечал, если его спрашивали, сам обращался, если хотел заговорить. В школе он всегда был чужим. В детстве он всегда был чужим. Везде он был чужим. А здесь он ощущал, будто оказался на своём месте. Не чувствовал дыры в душе, пустоты и потерянности. Он забывал, что болен. Его сердце и мысли наполнялись спокойствием.  Все посетители бара были искаженными и странными, но собравшись в одном месте, казались обычными, нормальными. И среди них Диппер тонул и расслаблялся.  Отношения с родителями не становились лучше. Мама была расстроена, но старалась этого не показывать. Каждый день она напоминала Дипперу, что любит его. Отец придерживался прежней тактики: холодной отстраненности. Ему не нравилось то, что сын работал непонятно где, что не извинился за свое поведение. А ещё Диппер за прошедший месяц еще пару раз возвращался домой пьяным. Это были те редкие дни, когда Билл решал повеселить "свою Сосенку". Сайфер больше не предлагал никаких таблеток, а Диппера это более чем устраивало. Он верил Биллу безоговорочно и это непонятное ему самому расположение пугало. Диппер привык к проблемам с доверием. Он всегда презирал наркоманов и с детства был уверен, что не свяжется ни с какими "подозрительными" компаниями. Что могло быть подозрительнее Билла Сайфера, представить Пайнс не мог. И все же ему хотелось думать,  что случай с синими капсулами был разовым. Что Билл просто необычный парень, а не конченный торчок.  А ещё Диппер боялся. Смог бы он отказаться, предложи блондин подобное ещё раз? Он не смог бы ответить. Или боялся признаться самому себе, что нет. Не смог. Он бы принял из рук Сайфера что угодно.  А ещё Диппер заметил за собой то, чего никогда раньше не было. Каждое посещение кабинета мистера Купера стало походить на пытку. Смотря в чистые голубые глаза доктора, Пайнс не мог прекратить вспоминать слова Билла. Им манипулировали. С него сдирали деньги. Ему нельзя было помочь. Ему не нужна была помощь. Диппер отдергивал себя, каждый раз разбавляя гадкий шепот ядовитых сомнений напоминанием о том, как много для него сделал этот человек и терапия. Как много они старались. Он пытался мыслить здраво, но что-то в нем переломилось и больше не могло стать прежним. И хуже всего было раздражение. Он никогда не ощущал такого раньше. Каждое слово мужчины вызывало тихое бурление злости где-то в груди и навязчивый зуд на кончиках пальцев. Он больше не мог расслабиться и довериться. Протирая барную стойку, Диппер вспоминал вчерашний прием у психотерапевта. – Мейсон, не хочу тебя расстраивать, но твои записи в дневнике стали… не совсем такими, какими надо, – мистер Купер задумчиво постучал пальцами по корешку блокнота. Пайнс еле сдержался, чтобы не цокнуть. – Это какими?  – Скудными. Поверхностными. Читая их, я понимаю, что ты писал нехотя, через силу. Я не упрекаю тебя ни в коем случае, но просто должен понять причину. Ты знаешь, почему так происходит? – Нет. Видимо, просто такой период, не знаю, почему вам так кажется.  Мужчина поднял на него взгляд и слегка нахмурился. Они смотрели друг на друга пару секунд, прежде чем доктор вздохнул и встал из-за стола. – Что ж, видимо, нам придется сделать перерыв в сессиях на пару недель. Делай записи в дневнике, когда захочешь и постарайся не думать, что делаешь их для меня. Потому что это не так. Диппер вздрогнул. – Перерыв?.. Такого ни разу не было. Почему? – Потому что ты закрываешься от меня, но почему, я пока не знаю. И это было бы неважно, если бы не тормозило лечение. Не хочу давить на тебя. Поэтому тебе нужно время без наших встреч.  Пайнсу оставалось только согласиться. Прямо признаться, что теперь он больше верил парню, с которым сблизился не так давно, а не взрослому человеку, помогавшему ему с детства, Диппер бы просто не смог.