По шкале нормальности

«Верить в то, что, истлевши, восстану из праха

Хоть бы стеблем зеленой травы, — не могу»

Омар Хайам

Будущее

Он лежал в холодной грязной ванне, похожей на все те, что уже видел в обшарпанных дешевых гостиницах. Пепел с шипением тонул в ледяной воде, осыпаясь с конца очередной сигареты. Разводы плесени на потолке, пожелтевшая плитка. Он запер дверь, хотя был уверен, что этого ублюдка при желании ничего не остановит. Только бы не слышать этот надоевший острый голос хотя бы пару часов. Диппер прижал сигарету к бортику, пустыми глазами наблюдая, как бычок из его безвольных рук падает в воду, толкается в правое колено и отплывает в кучку остальных окурков. Пайнс сгибается, а затем, выдохнув воздух из лёгких, резко ныряет с головой. Ждёт. Наконец долгожданная боль прожигает грудь, глаза раскрываются, вглядываясь в вонючую хлорную муть, ноги дергаются, а руки сжимают борта. Он наслаждается, терпит и продолжает ждать. Вот уже мутное марево не так жжёт глаза, сменяясь темнотой, пустой, бессмысленной, долгожданной… Гребанный ублюдок по имени Билл Сайфер выбивает дверь и вытягивает его из успокоения в мерзкую ванную в мерзкой гостинице, вышвыривает на пол, и Диппер вжимается в плитку и трясётся. Он кашляет и хрипит несколько минут, жадно втягивает воздух, а затем чувствует, как чужие руки, эти всесильные вездесущие длинные руки, поднимают его и выносят за дверь. И тогда Диппер начинает плакать.

Настоящее

Пайнс не до конца верит, что это происходит с ним. Что он действительно бежит посреди ночи в темноте, поскальзываясь на мокрой траве, по территории огромного богатого пентхауса самой популярной девчонки из его школы, за руку с Биллом Сайфером. Бежит, пока за его спиной затихает шум вечеринки, но усиливается рев полицейских сирен. Его трясёт от страха, но он бежит, не обращая внимание на боль в груди и ногах. Вдруг копов вызвали из-за них. Для них. Из-за того, что Билл влез на стол в чужом доме и устроил представление с оскорблением всех и каждого, кто попадался ему на глаза, а особенно самых богатеньких детишек успешных семей. Пайнс стоял в ужасе, слушая, как Сайфер поливает грязью дочь мэра, а за ней сына директора школы, племянницу хозяина огромного торгового центра… Но кому-то это явно нравилось, потому что, поначалу ошарашенная толпа потихоньку начала одобрительно хмыкать и хихикать, еле слышно, боясь навлечь на себя часть неминуемого гнева золотой молодёжи города. Но Диппер готов был признать, что Билл был прекрасен. Будто снова очутился на сцене с микрофоном в руках — стоя на обыкновенном столе в толпе потных пьяных подростков, он умудрялся сиять. Рассыпать колкости, давить на самое больное и манипулировать чужими потаенными мыслями. Притягивать к себе все взгляды, вызывать самые сильные эмоции и не позволять никому к себе приблизиться, пока он не посчитает нужным. Его могли сдернуть со стола в любую секунду, но вместо этого ошарашенные жертвы неожиданного буллинга стояли в оцепенении и наблюдали за каждым его движением и жестом. Только когда он закончил, самодовольно разглядывая выражения на чужих лицах, какой-то огромный парень в бомбере спортивной команды школы набросился на Билла, сбивая его со стола ударом под ребра. Дальше началось что-то невообразимое, потому что народ загудел, а оставшаяся кучка спортсменов образовала вокруг стола разъяренный кокон из тел. Диппер еле прорвался сквозь толпу, чтобы успеть увидеть, как, скалясь, Сайфер выскальзывает то из-под одних рук, то из-под других, уворачиваясь от кулаков и ударов ног. Как ему это удалось, Пайнс не понял, видимо как и нападающие, которые от ярости и бессилия взмокли и раскраснелись. Каким-то чудом Билл отделался разбитой губой и синяком под глазом, а затем наконец выбрался, схватил Диппера за рукав, и они, продираясь сквозь толпу подростков и раскидывая все вокруг, скрылись от мстителей и заперлись в злополучной подсобке. Пентхаус был слишком огромным, чтобы их нашли быстро, да и никто не смог бы точно сказать, куда они побежали — такая шумиха и хаос поднялись. Конечно, Диппер не уверен, что кто-то стал бы вызывать полицию из-за глупого шоу, устроенного Биллом, но он помнил, как его напугал взгляд Пасифики Нортвест, которая просто стояла в стороне, выслушивая все, и затем наблюдала со злым, ледяным безразличием за нападением и их побегом. Эта девушка точно ничего не забывала. — Сосна. Они просто приехали из-за шума. Обычная облава на потную тусовку ребятишек, в надежде найти несовершеннолетних пьяниц и торговцев дешевой травки. Ты тут не при чем, — выдохнул Билл, запыхавшись, когда они, наконец, убежали достаточно далеко и завернули в какие-то кусты у чужого участка, падая на газон. — Тогда… — Диппер жадно втянул прохладный воздух, — Тогда почему мы… бежали? — дрожащей рукой он все еще цеплялся за пальцы Билла. — Потому что кто-то мог смотреть в окошко и вместо прекрасного ночного неба увидеть, как звезды сегодняшней ночи выскальзывают на задний двор. И кто бы тогда удержался от преследования? Ведь мы не дали ни одного автографа. А старина Майк, главный тупица баскетболистов, явно хотел, чтобы я расписался на его прыщавой спине. Пайнс захихикал, постепенно начиная смеяться как больной, продолжая лежать на газоне и пялясь в ночное небо. Ткань футболки промокла от влажной травы и липла к спине, легкие жгло от быстрого бега, а он смеялся в сверкающую звёздами бесконечность, готовый, кажется, на что угодно в эту секунду. Гребанный ублюдок по имени Билл Сайфер с его безбашенными выходками, которые он творил с безразличием привыкшего к цирку клоуна, с его низкими глупыми шуточками, с холодными, крепко сжимающими пальцами, снова заставил Диппера разрываться изнутри от трепетного счастливого испуга.

***

— Привет, — Пайнс не сразу понял, что обращались к нему, и продолжил бездумно пялиться на автомат с едой. Только когда чужая тоненькая ручка коснулась его плеча, он удивленно перевел взгляд на говорившего. Точнее, говорившую — невысокая девушка с длинными темными как смоль волосами и в круглых очках показалась Дипперу смутно знакомой. Он был уверен, что она училась в параллели, но вряд ли они хоть раз взаимодействовали. Не дождавшись ответного приветствия, девушка, кажется, смутилась. Пайнс просто смотрел, ожидая дальнейших действий. Странно было видеть, как кто-то покрывается красными пятнами и комкает край свитера, стоя перед ним. Обычно он был наблюдателем усмешек или безразличных взглядов. В последнюю неделю к ним прибавились ещё и злые, если не ненавидящие — от золотых баскетболистов или, как их назвали, фан-клуба Нортвест — а еще, что вводило Диппера в ступор, заинтересованные и иногда восхищенные — видимо, теперь он воспринимался как что-то неотделимое от Сайфера, то есть, проще говоря, безумное и не имеющее тормозов. Пайнс как раз поймал себя на мысли, что, вообще-то, в последнее время он недалеко ушел от этой характеристики, когда девушка наконец снова открыла рот. — Извини, что отвлекаю. Ты же Мейсон Пайнс? — она итак знала ответ. И поэтому он вдруг растянул губы в чужой угловатой улыбке с прищуром и неожиданно для себя самого ответил: — Я Диппер. Её глаза расширились в испуге и Пайнс перестал улыбаться. Почему это имя вообще что-то значило для нее? — О… Да, хорошо. Диппер, мне нужно с тобой поговорить. Я Кенди, мы раньше учились вместе, ну до... Можем мы отойти ненадолго? Здесь очень шумно. — Не называй меня так, — выдавил Диппер и, не дожидаясь вопроса, добавил, — Пошли. Может, и не стоило приводить Кенди в их с Сайфером облюбованную подсобку спортивного зала, но он чувствовал что-то странное при взгляде на эту девушку. Как-будто знал её давно, знал, какая она, и знал, как он к ней относится — с жалостью и легкой симпатией. И еще он чувствовал, что ей действительно нужен был этот разговор. Что это было важно. Развернувшись к Кенди лицом, Диппер выжидающе замер посреди помещения. На секунду ему захотелось пафосно развалиться на приваленной к стене стопке матов, закинув ногу на ногу для пущего эффекта, но он мысленно одернул себя, почти брезгливо. И когда он стал таким жалким подражателем? — Вообщем, Мейсон, — поборов свое удивление от выбранного места, Кенди произнесла, неожиданно решительно, — То, что я скажу, прозвучит для тебя очень глупо и странно, но ты послушай внимательно, пожалуйста. Не общайся с Биллом Сайфером. Диппер даже вздрогнул, от шока и возмущения от такого заявления. Но не стал перебивать, и девушка продолжила. — Ты вряд ли помнишь, но я училась с вами до средней школы. И я знаю о нем больше, чем ты. И о тебе тоже многое знаю, потому что... Была внимательна. Билл, он очень опасный и плохой человек. Он умеет быть жестоким и это приносит ему удовольствие. Когда мы были детьми…– она замерла, решительность на её лице сменилась чем-то горьким и надломленным. Помолчав, она продолжила, — Наша одноклассница и моя подруга тоже сблизилась с ним, как ты сейчас. Она вообще любила давать людям возможности и верить в них безоговорочно и яростно. Наверное, ему хотелось над этим посмеяться. Никто не знал об их общении, кроме меня. И мне она говорила неохотно. Будто делилась чем-то очень редким и важным. Не знаю, что она нашла в нем, но они часто вместе обедали и разговаривали, она дарила ему свой свет, а что он давал ей, я не знаю. Её это делало счастливой и я молчала. Но через время все изменилось. Я не знаю, что именно, но она начала его бояться. Боялась, но ничего не делала, будто сильнее к нему тянулась. Становилась непохожей на саму себя. Он как-будто вытягивал из неё жизнь, — Кенди замолчала, даже длинная чёлка и толстые очки не могли спрятать ее горящие глаза, блестящие от слез. Диппер понял, что все время, пока она говорила, он почти не дышал. Он ждал, жадно вслушиваясь в ее многословное молчание, сам не зная почему, он нуждался во всем, что она говорила. И Кенди продолжила дрожащим голосом. — Она совсем перестала со мной общаться. Вообще с кем-либо. Не подпускала к себе, замкнулась. Кажется, только ее семья ничего не видела, потому что от них она умела прятать свою боль. — И что потом? — Пайнс не узнал свой голос. Сиплый и звучащий будто со стороны. Кенди просто смотрела на него. На этот раз она замолчала на совсем, Диппер понял это по взгляду карих глаз. «Ты и сам все знаешь» — говорили они. В глазах потемнело и Пайнс пошатнулся. Подсобка, маты, пыльный воздух, очки и девичье лицо, отражающее его собственное — все поплыло, накренилось и закружилось. Вспышки света ослепляли, гул из голосов, смеха, фраз, смешавшийся в одну кучу глушил. Розовый свитер, мягкие волосы, запах клубничных духов, постеры, шелест журнала. «Дип-Дип, какая заколка лучше?» — он смотрит на неё широко распахнутыми глазами, все дрожит и крошится, он видит прожилки в карих глазах, тушь на тонких ресницах, трещину в углу на потолке, торчащую нитку. Гул. Кто-то бежит, топает, грохот все ближе и громче-громче… Это его собственное сердце, бьет по ушам. Бам. Бам. Ещё немного и пробьет грудь. Как же она не слышит этого всего? Не чувствует, как яростно бьётся венка на её шее, как громко вздымаются лёгкие, как проезжает машина за окном, и кто-то плачет в соседнем доме… «Ну Диппер! Я не могу пойти на первое свидание в жизни в неподходящей заколке! Братишка?» Она обеспокоенно смотрит на него, отвернувшись от зеркала. Он открывает рот и отвечает. Звон. Картинка сыпется осколками, летит в темноту. Снова. Опять. Мейбл. Пустое, бледное лицо, ванна, кровь. Нет-нет-нет. Это не она. Не может быть ею, эта кукла, безвольная, жалкая копия, без искрящихся глаз, без улыбки на ярких губах, в грязной майке… Нет. Нет. Он кидается к ней, руки беспомощно щупают лицо, размазывают блёстки и слюну, слезы, воду или кровь, он не понимает, только хватается за что-то, что ещё может привести его к ней, ну пожалуйста, улыбнись, погладь, обними. Оживи. Он весь промок, Господи, какой же кафель холодный. Ещё немного, Мей-Мей, ещё немного, и станет тепло, он сварит её любимое какао и посмотрит с ней наконец тот дурацкий сериал, еще немного, сейчас, только поможет ей вылезти, вытрет и высушит. Полотенце, нужно новое, это уже совсем, совсем промокло. Новое, новое. Он падает, но открывает шкаф, роняет склянки с полок, проводит рукой, ну где же, где чистое. Руки. Он смотрит на них. Красные, абсолютно и полностью красные. Кровь под ногтями, на рукавах, везде. Это его руки? Его руки и её кровь. Темнота. Чердак. Пушистые волосы в его пальцах, девичья голова на плече. «Я всегда буду рядом, Диппер, всегда». — Очнулся! — Диппер открывает глаза. Светлый потолок, кажется, это школьный медпункт. В голове, раскалывающейся от боли, пусто. Он помнит подсобку и испуганное лицо Кенди, после которого наступила темнота. Такое уже случалось с ним, привычные приступы и обмороки на их фоне. –Сосна, сколько пальцев показываю? — почему-то от звучания знакомого голоса Пайнс вздрагивает, чувствуя, как сердце сжимается. Это похоже на страх. Привычное чувство после приступов. — Я упал? — только спрашивает он, потихоньку осматриваясь. На соседней кушетке сидит Кенди, бледная и явно напуганная. Она смотрит на него, и Диппер читает вину в этом взгляде. Она отворачивается к стене. Рядом сидит Билл, точнее он уже вскочил, оперевшись на матрас и нависнув над Пайнсом. В янтарных глазах, лишь на первый взгляд привычно весёлых, парень с удивлением замечает настороженность: Сайфер смотрит на него, как хозяин на неожиданно одичавшего ручного щенка, будто ждёт, что вот-вот Диппер набросится на него и покусает. И страх почему-то только усиливается. — Представь себе! Вот так вот, оставил тебя одного ненадолго, а ты тут же в обморок, — улыбается Билл криво, тут же облизывая губы. Пайнс смотрит на Кенди. Ей неуютно и она нервно ерзает на своём углу кровати. Диппер с удивлением понимает, что зеркалит её движение. Ему хочется остаться одному, спрятаться от золотого блеска чужих глаз. О чем они с Кенди говорили в подсобке, он помнит смутно, только просьбу, чёткую и серьёзную, не общаться с Сайфером. Голова начинает болеть сильнее. — Чем здесь пахнет? — бормочет он, закрывая глаза. В нос так и бьет что-то приторно-сладкое, а от резких запахов и звуков его всегда мутит после приступов. — Это, Сосна, запах смерти и обмана. То есть лекарств, которыми тебя готовы начинить, как дохлую тушку индюка, лишь бы спрятать ненадолго признаки гниения, — Сайфер непривычно болтлив для момента, когда они не одни. В таких случаях он ведет себя как дурачок, чтобы замаскировать что-то более значимое, чтобы ослабить чужую бдительность. — Нет, — Диппер качает головой, — К этому запаху я как раз привык. Это похоже на духи… — Клубничные, — тихо добавляет Кенди. Они молчат и смотрят друг на друга. Билл тоже молчит, но Диппер видит, как улыбка на его губах становится пластмассовой. Наконец, дверь в кабинет открывается, впуская обеспокоенную медсестру. Она отгоняет Сайфера от больного, вливает в Пайнса чашку с отваром из успокаивающих трав, потому что дать ничего сильнее ей не позволяет рекомендация психотерапевта и транквилизаторы, а затем оповещает, что миссис Пайнс ждёт его в машине возле школы, чтобы забрать с занятий. Диппер помнит, как отказывается от помощи Билла, стараясь не смотреть на него, затем — как садится в машину, что-то отвечая на вопросы матери. Кажется, до выхода из школы его провожает молчаливая фигура Кенди и он ещё долго ощущает на себе взгляд из-за толстого стекла.

***

Таких сильных приступов у Диппера не было давно, и поэтому, воспользовавшись случаем, он неделю практически не вылезает из комнаты. Мистер Купер принимает его отказ от сеанса, ограничившись коротким звонком с сухими вопросами. Диппер пьет чай, ест еду, которая появляется на тарелке у его кровати, иногда пытается читать. И очень много спит. Во снах к нему часто приходит Билл. Они вместе молчат или гуляют по хвойному лесу и тогда Сайфер что-то рассказывает, а Пайнс просто слушает. Иногда во сне никого не бывает, и тогда Диппер просто сидит в темноте и говорит сам с собой. Точнее, он узнает свой голос, звучащий в пустоте, но сам молчит. И темнота, укравшая его собственное звучание, заставляет сжиматься и молиться о скором пробуждении. — Иди к нему, ну же. Он ведь нравится тебе? Этот монстр. Тебе плевать, что о нем говорят и думают другие. О чем говорила Кенди. И что с того, что он опасен. Тебе ведь нравится быть особенным? Приручить жестокость, оседлать боль? Ты сломан, так же, как он, тебе тоже хочется разрушать, признай это. Признай. Ты целовал его тогда, в том доме, потому что слышал все его слова. Знал, что этот рот способен ранить. Ты знал, что все, что он говорил, было правдой, спрятанной за издевкой. Что он плюнул кому-то в душу, надавил на больное. Ты был горд за своего монстра, ведь тебе, тебе он такого не скажет. Безумие не способно поглотить безумие. Ты не отвернешься от него. Давай же, уничтожь всех, кто тебя окружает. Ты жалкий, Диппер, ты не справишься. И он вскакивал в холодном поту, жадно вглядываясь в очертания комнаты и вслушиваясь в тишину. Но хуже всего были сны, когда он лежал в холодной ванне, полной крови, и не мог пошевелиться. В его разуме билась только одна осознанная мысль — встать, подняться, убежать. Но он был мёртв. И абсолютно бессилен. И осознание того, что это не его смерть, что совсем скоро он проснется, проснется живым и одиноким, что будет радоваться своей живучести, лёжа в своей кровати — все это пугало хуже окровавленной ванны, все это заставляло его себя ненавидеть. В субботу он наконец вышел из комнаты. Спустился на кухню и разогрел обед. Долго смотрел в свою тарелку, ковыряясь в ней вилкой, затем выкинул остывшую массу. Открыл ящик над раковиной, достал транквилизаторы. Продолговатая капсула привычно скользнула на ладонь. Тупо уставившись на неё, он застыл. Липкая темнота из снов скользила к нему по стенам, закручивалась вокруг шеи и шептала.

«Ты не справишься»

А есть ли смысл тогда пытаться?

«Ты такой же, как он»

И заслуживает ли он тогда исцеления?

«Ты жив. Ты жив, пока она мертва»

Больно. Так больно. Все плывет перед глазами, воздуха так мало. Но он это заслужил. Заслужил страдать. До конца своих дней, а их у него впереди очень много, потому что он слабак, который никогда не осмелится все закончить. Нетвердым шагом Диппер плетется к двери в ванну. Опускается на пол возле унитаза, опрокидывает бутылек с таблетками, смотрит, как капсулы крутятся в воронке смыва, стремительно исчезая. Теперь назад пути нет. Он выбрал его. Улыбка кривит сухие губы, а через секунду Диппер сгибается пополам от приступа рвоты. Его рвёт долго и мучительно. Когда, кажется, внутри не остается даже желудочного сока и тошнота проходит, мобильник в кармане взрывается от звонка. Привалившись к холодной плитке, он отвечает. — Мейсон Пайнс, ты больше никогда не подойдёшь к Биллу Сайферу! — голос отца, строгий, но больше напуганный. Сердце пропускает удар и рухает куда-то далеко и стремительно. Сил на панику уже совсем не остаётся, и Диппер только спрашивает, еле разлепив губы: — Что с ним? — Его обвиняют в торговле наркотиками среди школьников. Назад пути нет. Он выбрал его.