По шкале нормальности

Сентябрь выдался жарким, как никогда. Диппер раздраженно натянул кепку еще ниже, так что теперь она окончательно спрятала в тени бледное лицо. Загорать у него все также не получалось, хотя он проводил на воздухе рекордно много времени. Зато Билл, целое лето не вылезавший из подвала старого дома, как-будто стал еще смуглее. Пайнс часто в шутку возмущался этому, хотя куда больше его волновала худоба Сайфера — он практически ощущал, как сердце обливается кровью, когда успевал мельком рассмотреть чужую спину с торчащими позвонками и рёбрами, скрывающуюся за очередной мешковатой футболкой. Билл только отшучивался. И что с того, что он прячется, как крыса. И что с того, что у него нет аппетита. И что с того, что он бросил школу. Плевать. «Мир — голограмма, вселенная — иллюзия!» Диппера уже тошнило от этого лозунга. Пайнсу хотелось бы проводить с Биллом больше времени. Ему, откровенно говоря, хотелось переселиться в этот проклятый подвал с концами, закутать Сайфера в миллиард одеял, наплевать на жару, откармливать и не выпускать из рук ни на секунду. Но ему было стыдно за свои сентиментальные фантазии, поэтому он молчал. А ещё ему нужно было прятать Билла, а не привлекать к нему внимание, поэтому он появлялся в старом заброшенном доме, стоящем в нескольких километрах от Пьемонта, раз в пару недель, привозил с собой кучу продуктов, в основном консервов, и старался выжать из этих жалких часов с Сайфером максимум. Конечно, родители, от которых Диппер прикрывался работой, что-то подозревали. Но им легче было закрыть глаза на эти редкие случаи, чем думать о том, что их сын как-то связан с исчезновением Билла. К тому же, об этом деле быстро забыли. В городе и без того хватало наркоманов и барыг, а школьник, вступивший не на ту дорожку, был наименьшей из забот полиции. И все-таки вернуться Билл не мог. Диппер не до конца понимал, почему тот вообще все еще остается здесь — в стиле Сайфера было сбежать в Мексику или Бразилию, поселиться в какой-нибудь хипстерской коммуне и посвятить себя наслаждению и свободе. И сторчаться к тридцати. Пайнса пугали эти мысли и он отчаянно их игнорировал. В конце концов, он хотел верить Сайферу. В ту ночь, когда Пироника увозила Билла в старый дом, они сидели на заднем сидении её машины и говорили. У Диппера было очень много вопросов. И он хотел, когда проснулся от звонка с незнакомого номера, когда в темноте прихожей дерганно натягивал кеды на босые ноги, путаясь в пижамных штанах, когда бежал по темным улицам к парковке торгового центра, правда хотел задать каждый из них. Хотел знать, что случилось, почему и зачем Билл это делал, хотел прибить его, наорать, поцеловать, черт возьми. Но все это перестало иметь смысл, стоило Дипперу увидеть желтые, испуганные глаза, и сгорбившуюся на сиденьи длинную фигуру. Поэтому весь отведенный им час он просто молчал и держал Сайфера за руку. А потом в конце взял с него только одно, самое важное обещание — что сам Билл больше никогда не будет употреблять. Поэтому Диппер просто смирился и терпеливо ждал каждой новой поездки к другу. Слово «друг» вызывало у него улыбку. Если друзья приходят в грязных снах, поваливают тебя на пол и трахают, постанывая на ухо, тогда да, определённо, Билл был его другом. Об этой своей стороне Диппер тоже старался не думать. Он вообще до Билла никогда не думал о всем этом. Секс. Влечение. Любовь? Вряд ли он любил его, скорее, был зависим. А если и любил, то точно как-то не так, поломано и неправильно. Только так, как возможно было бы любить Сайфера. Иногда они целовались. Всегда по инициативе Билла, в самые случайные моменты, остервенело и неожиданно, а затем это так же резко заканчивалось, когда Сайфер отстранялся и тянулся за сигаретой. Дипперу было страшно целовать его первым. Он боялся, что сделав это раз, уже не остановится. Потому что лезть к Биллу хотелось постоянно. Через десять минут ходьбы от автобусной остановки по пыльной трассе, вдоль которой тянулись сосны и редкие загородные домики, Пайнс наконец свернул вглубь чащи. Здесь идти было гораздо приятнее, ветки прятали его от солнца, запах хвои приятно щекотал нос, а мысль о скорой встрече заставляла ускорить шаг. Он обошел покосившееся деревянное здание, протолкнул забитый доверху рюкзак в щель между досками, а затем, просунув обе ноги вперед и оттолкнувшись, сам оказался внутри. В первые разы ему было жалко джинсы и свои руки, которые он умудрялся из раза в раз исцарапать и покрыть занозами, но со временем привык и даже не обращал внимание на комки грязи и боль. Вдоль по коридору, направо, к маленькой запертой изнутри двери. Три стука, тишина, долгожданный скрип половиц и звон ключа. Невыносимо острые скулы и нездоровый блеск янтарных глаз. Оставить все беспокойства, пока за спиной не захлопнется дверь и они не окажутся отделенными от всего мира. — Ты в порядке? — по привычке шепчет Пайнс, хотя в этом нет необходимости. Конечно, Билл не в порядке. Диппер сразу отмечает прилипшие ко лбу светлые пряди, испарину на лице и очередную пару сброшенных килограммов. Сайфер улыбается и кивает, довольно и почти жадно рассматривает своего гостя. Пайнс знает, что к нему в перерывах между их встречами приходит Пироника и незнакомые люди, отправляемые Криптосом, чтобы лишний раз проверить обстановку. Но Билл все равно выглядит как дикий зверь, запертый в клетке. Было бы намного легче, признайся он в этом, но Сайфер, конечно, слишком горд и прячет все переживания в себе. Диппер разгружает огромный рюкзак и дает указания. Это разогреть на переносной конфорке, это от головной боли и расстройства желудка, это отложить в прохладный угол, это на случай сырости. Билл почти равнодушно кивает и молчит, просто прожигает его спину взглядом и, конечно, курит. — Ты меня не слушаешь, — качает Диппер головой и устало плюхается на полосатый продавленный диван рядом с Сайфером. Светлая голова тут же опускается к нему на плечо и Пайнс вздрагивает, тревожно поглаживая чужую макушку. Его одновременно греет и пугает этот жест — долгожданная, трепетная близость, и воспоминание из прошлого, горькое ощущение из кошмарных снов. Когда-то его приручили с помощью этих невинных ласк — обнимали, клали голову на плечо, и не отпускали, пока он не успокаивался. Приручили, чтобы потом бросить, беспомощного наедине с собственной тенью. С момента, как Диппер перестал пить таблетки, его состояние стало нестабильным, но он ожидал худшего. После встреч с Биллом кошмары на время проходят и паника отдергивает от него свои липкие ручонки. Но он вспоминает, хоть и не все, но больше, чем когда-либо. Иногда он может представить кусочки её лица — карие глаза, улыбку, ямочки. Но больше — кровь и ужас. Знать, что ты лишен чего-то абстрактного, но жить в неведении, было легче. Но теперь он хотя бы понимал, какой частички души ему так не хватало. И понимал также, что никакие воспоминания эту частичку никогда не вернут. Он хочет что-то сказать, поговорить, но вдруг понимает, что Сайфер действительно не в порядке — его голова на плече греет сильнее жары снаружи, а мелкая тряска, которую Пайнс поначалу не заметил, исходит от прижатого к его боку тела. — Билл? — зовёт. В ответ тишина, только острое плечо дергается, в попытке примкнуть теснее, — Билл. Тебя лихорадит, — он отодвигается, бережно обхватывая смуглое лицо. Сегодня Диппер засиживается намного дольше, и замечает это только когда в мелкие щели между досок совсем перестает проникать свет. Смотрит на время и понимает, что последний автобус давно уехал. Шлёт короткую смс-ку маме и выключает телефон. Весь прошедший день он проводит возле Билла, тревожно сопящего на диване. Раздевает его и закутывает в одеяло, растирает спиртом разгоряченное тело, грустно поглаживая торчащие косточки, насильно вливает воду в непослушные тонкие губы. Пайнс старается не заснуть, но усталость берет свое и посреди ночи он все-таки опускает голову на сложенное локти и проваливается в дрему прямо так, сидя на полу подле дивана. Просыпается от еле ощутимых прикосновений. Судя по розоватому небу, виднеющемуся в маленькое окошко под потолком, только начинает светать. Билл смотрит на него своими огромными глазами, полуприкрытые веки и тонкие зрачки под ними дрожат, а длинные пальцы лениво перебирают кудри Пайнса. — Сосенка, — сбивчиво шепчет Сайфер, он в полубреду, но это уже лучше, чем то бессознательное состояние, в котором он провел весь день, — Сосенка… — мягкая улыбка расплывается в полутьме, и от нее у Пайнса щемит сердце. «Сколько же ты мучился тут, совсем один» — грустно думает Диппер, перехватывая чужие руки. Поглаживает острые запястья, уже не горящие нездоровым огнем болезни. — Спи, Билл, тебе надо отдыхать. Светлые брови хмурятся, парень качает головой в детском недовольном жесте. — Кто тогда будет отгонять от тебя кошмары? — спрашивает он, закрывая глаза. Пайнс не сразу замечает, как руки Сайфера уже выскользнули из его хватки и теперь судорожно ищут в воздухе что-то. Диппер вздыхает и подставляет лицо под чужие пальцы. Это даже любопытно. Здоровый Билл часто бывает отстранен и язвителен. Больной Билл похож на жадного до ласк котёнка или капризного ребёнка. Он с нежностью гладит нос Пайнса, щупает приоткрытые губы, слабо давит на веки. Шатен старается не дышать, боясь спугнуть странное настроение Сайфера. — Сосенка, ты красивый, — говорит тот, не открывая глаз. Тут же пальцами растягивает губы Диппера в улыбку. Пайнс отстраняется и хихикает, а затем, поддавшись мимолетному порыву, протискивается на диван, под нагретое одеяло, и прижимается к Биллу всем телом. Жарко, но ему плевать. Ощущение чужой оголенной кожи под пальцами расслабляет. Сайфер довольно мычит и жмется ближе, чуть ли не сталкивая Диппера. — Тише, — шепчет он, и обнимает Билла крепче, уткнувшись лбом в острый подбородок. Впервые не хочется целоваться. Просто лежать вот так вот, в рассветной дымке, забыв про все за пределами пыльного подвала. Они засыпают почти сразу. Диппер остаётся до вечернего автобуса следующего дня. Кормит Сайфера разогретой в банке кашей с кусочками тушенки, запрещает вставать, греет чайник и без конца заваривает ромашку. Проводить его Билл все-таки встаёт. Он выглядит намного лучше, чем накануне — выспавшийся, сытый, сухой и довольный. — Не мойся сегодня и завтра, а когда будешь, обязательно нагрей воду в кастрюле. Нагреть — значит реально нагреть, а не обливаться еле тёплой, понял? — в очередной раз дает указания Диппер, стоя у самого порога. Оттягивать больше некуда, и поэтому он жадно цепляется за последние минуты. — Понял, мамочка-сосна, не переживай, — ухмыляется Билл, скрестив руки на груди. От ласкового котёнка не остается ни следа, и Пайнс качает головой, смотря на этого наглого шакала. Рюкзак за спиной теперь совсем невесомый, но это не приносит облегчение, только наоборот, вгоняет в тоску. Диппер отворачивается, чтобы скорее уйти, пока совсем не расчувствовался. — Сосенка, — ловит его мягкий оклик в спину. Пайнс не успевает ничего подумать, когда чужие губы быстро клюют его в щеку. И смутиться не успевает, когда Билл произносит еле слышно, но четко: — Приходи через неделю. Пожалуйста. И Диппер кивает, еле сдерживаясь, чтобы не остаться насовсем.

***

Пайнс правда старается продержаться до следующих выходных. Но в один момент то хрупкое самообладание, которое он с трудом сохранял без таблеток, рушится. Он увлеченно читает, лёжа в своей комнате, поэтому не сразу замечает появление матери. Только когда кровать рядом с ним скрипит, Диппер поднимает глаза. — Привет, — женщина неловко улыбается. Она выглядит уставшей. Наверное, для неё это слишком. Все эти быстрые изменения, то, что ее сын больше не нуждается в ней и опеке. Конечно, Диппер скрывает, что не пьёт больше лекарства, но у неё и без того хватает поводов для волнений. — Мам, ты плохо спишь? — спрашивает и откладывает книгу. Её умиляет это беспокойство. — Немного, мигрени мучают, ты знаешь. Не волнуйся. Что читаешь? — Фауста. Перечитываю для школьного эссе. Они давно вот так вот не болтали, и Дипперу нравится сидеть рядом с мамой. Ему немного стыдно за их отдаление, но он быстро отгоняет эти чувства, пока они не отразились на его лице. Они обсуждают книгу и ещё немного говорят о школьной программе, когда женщина вдруг замолкает. Она пришла поговорить о чем-то определенном, понимает Пайнс. — Мейсон. Можно кое-что спросить? — он кивает, почти настороженно, и Линда подбирает слова, прежде чем выдыхает, — Ты что-то вспоминаешь? Внешне он остается спокоен, но сердце в груди сжимается и начинает биться с бешеной скоростью. Перед глазами тут же встают образы, ставшие его личным кошмаром за эти месяцы. Иногда он думает, а действительно ли это оно? Потерянные в сознании кусочки прошлого? Или созданный им самим ужас, жестокая шутка собственного воображения? Он не может доверять себе, но больше некому. Столько раз за это проклятое лето он хотел подойти к единственным людям, которые могли бы ответить на все его вопросы. Но боялся. Боялся услышать правду. — Да, — честный ответ вылетает из него неожиданно легко. Диппер опускает голову, не в силах увидеть выражение лица матери. Они сидят в тишине пару минут, а затем тёплые руки прижимают его к себе в крепкие объятья. — Как?.. — только спрашивает женщина, и Пайнс так благодарен ей за это «как?» вместо «что?». — Я… Я не знаю, — нет, он знает. Имя из четырёх букв, один единственный верный ответ. — Боже… Боже, Мейсон… Мой любимый сынок, тебе наверное было так страшно, Господи, Господи, — она сбивчиво шепчет в мягкие кудри, и Диппер слышит слезы в её голосе. Он хочет сказать, что все в порядке, но ложь застревает в горле и вместо этого он тоже начинает плакать. Они сидят на кухне, втроём, пьют чай и смотрят на одинокую горящую по центру стола свечу, потому что свет лампы все испортит, оголит их боль, стерев с лиц спасительную полутьму. Эндрю Пайнс приезжает с работы под вечер, застает жену и сына здесь же, и как-то так без слов все понимает, пододвигает стул и садится в своем рабочем костюме. Только сейчас Диппер понимает, что все это время было не так. Чего им не хватало, чтобы быть действительно семьёй, не восковой неестественной копией, а чем-то единым и правильным. Дело было не только в их контроле. Не в том, что о каждом его чихе беспокоились. В его жизни было слишком много родителей, потому что в их — слишком мало сына. Он потерял сестру. Впервые произносит это мысленно и сжимает остывшую кружку в руках. А они потеряли дочь. И его вместе с ней. Получили в обмен пустого, безразличного, ни о чем не знающего ребенка. — Всё это время, — начинает Диппер, нарушая тишину, которая висела над столом, — Вы жили с этим. Вы обо всем помнили. Пока я спасался в своей амнезии, сидел на таблетках, с постоянной помощью со всех сторон, вы были вынуждены убрать все следы ее жизни, забыть о трауре, молчать… Боже, вы даже с сыном, в своём доме не могли как следует её проводить, вспоминать о ней, говорить о ней, хранить её память! Какой же я гребанный урод! — ему не хочется давить на жалость, но ненависть к себе так и рвётся из груди. — Нет, — отец качает головой и кладёт ладонь на его пальцы, — Не надо. Мейсон, ты был ребёнком. Тебе хочется обвинить себя во всем, направить куда-то эту боль и злость, но ты не виноват. Мы родители. Твои. Ваши. И её мы не уберегли, поэтому сделали все, чтобы уберечь тебя. — Это было невозможно, просто невыносимо страшно, — добавила миссис Пайнс, — Я всегда думала, что после такой боли нет ничего. Что жить с грузом смерти собственного ребенка невозможно. Это и было бы невозможно, не будь тебя рядом с нами. После смерти Мейбл, — она осекается. Произносить это имя вслух, при сыне, слишком непривычно и страшно, но женщина продолжает, — Нам нужна была цель. Ты стал тем, ради кого мы держались, благодаря кому мы выжили. Мы были нужны тебе, мы должны были тебя защитить, поддержать, быть рядом. Нам было ради чего вставать каждый день и только это помогло, понимаешь? И она бы этого хотела. Она очень тебя любила. — Мейбл, — Диппер смакует ее имя на губах. Сердце сжимается от боли, потому что в ожившем подсознании рана ещё слишком свежа. Вот её имя, вот её семья, вот их совместное детство, такое реальное, такое близкое, в этом доме… Но почему её здесь нет. Почему в ответ на зов она не бежит вниз по лестнице, почему не обнимает его со спины, почему? — Диппер. Это она придумала. Когда я сказал, как не люблю своё имя, она дала мне новое, самое правильное в мире имя. Я все думал, откуда оно взялось. — А ты помнил? — удивляется отец, — Мне никогда не нравилось это прозвище, но ты так его любил и не разрешал называть себя Мейсоном. А потом… Мы старались избегать всего, что могло вызвать у тебя приступ. — Я называл себя так мысленно, — Диппер улыбается, — Она всегда оставалась рядом. Жила во мне и в моих привычках. В этот вечер им хочется только этого. Вспоминать хорошее и тёплое, мягко окутывать друг друга дымкой её смеха и духов, чтобы Мейбл, их Мейбл, наконец почувствовала, что ее помнят. Тогда, сидя за столом, Диппер решил, что теперь будет говорить о ней каждый день. Что найдёт все её вещи. Что никогда, никогда не забудет ничего, сохранит в сердце каждую светлую деталь. И сотрет из памяти картину из ванной, уничтожит кровавый след, который никак, совсем никак не должен быть частью его любимой сестры, быть связан с ее образом. Потому что она была его опорой и будет ей до конца жизни, была самым ярким и светлым человеком в мире, а не кошмаром, не темным пятном прошлого. Но когда он поднимается к себе в комнату по темной лестнице и открывает дверь, все мысли разом исчезают из головы, оставив только холодную, липкую от ужаса тишину. Крик комом застревает у Диппера в горле. Потому что на кровати, в разметавшихся кудрях лежит окровавленное мокрое тело тринадцатилетней девочки с точной копией его лица. Труп поднимает голову с хлюпающим звуком, ловит его взгляд своими пустыми черными глазницами, а затем исчезает, за секунду до того, как Пайнс рухает на пол.