По шкале нормальности

Ночные автобусы Пьемонта ходили редко и почти всегда бывали абсолютно пусты. Диппера могла бы напугать перспектива просидеть пару часов на остановке в темноте, иногда разрываемой светом мигающего фонаря, но точно не в этот раз. С липким ужасом, охватывающем его в пустоте собственной спальни, не могло сравниться ни что. С того вечера, когда труп двойняшки впервые пришёл к нему, прошло всего два дня, и они действительно пролетели быстро. Потому что в конце их Пайнса поджидала ночь, отвратительная, невыносимая ночь, и вот она казалась бесконечной. Поэтому сегодня Диппер не выдержал. Зашёл в комнату, посмотрел на кровать, и сорвался. Он ничего с собой не взял, кроме мобильника, и только доходя до остановки понял, что тот полностью разряжен. Он не разбудил родителей и не предупредил их ни о чем, но сейчас это имело наименьшее значение. Он сбегал в единственное место, к единственному человеку, рядом с которым она бы до него не добралась. Диппер плохо помнил, как ехал и как шёл по тёмному лесу, и очнулся только после стука в дверь. Он не сразу сообразил, что стучала его же рука. Что-то было не так. Билл не открывал и Пайнс знал, что тот точно не спит, а если и спит, то очень чутко. Прислушавшись, Диппер расслышал приглушённые толстой дверью голоса. — Ради чего, Сайфер? — женский, взволнованный и явно злой. В нем сложно было узнать обычно весёлую Пиронику. — Отъебись. Просто блять уйди и замолчи наконец. Я устал слушать одно и то же, — шипение Билла, пустое, уставшее и безразличное, такое, какое Диппер никогда от него не слышал. — Нет. Нет сука. Я повторяю одно и то же потому что хочу услышать от тебя подобие на блядский ответ! Ты втянул меня в это. И теперь твоя туша и её состояние полностью на мне. Так что будь добр, смотри на меня. — Если не заткнешься сама, я тебя просто вышвырну. — Зачем ты снова жрешь эту психоделическую дрянь? Пойми уже наконец что твоё тело не выдержит экспериментов твоего ебанутого разума. И этот мальчишка, я не пони… Билл? Какого черта, Билл?! Затем раздался грохот, шум возни, и звон замка. Диппер отскочил от двери и прижался к противоположной стене. В кромешной темноте сложно было что-то понять, но Пайнс разглядел Пиронику, оттолкувшую мужские руки, яркие глаза Билла, а затем стремительно захлопнувшуюся дверь. Девушка даже не посмотрела на Пайнса, видимо не заметив его от злости, и понеслась к выходу, бормоча ругательства. Диппер начал дышать и отлип от стены, только когда наступила гробовая тишина. Он не успел даже подойти к двери, как она распахнулась и его втянули внутрь. Сайфер был не в себе. Его глаза горели лихорадочным и абсолютно безумным светом. Он не зажег свечи, поэтому в комнате было так же темно, как и в коридоре. Грубо протащив Пайнса до дивана, он толкнул парня, от чего Диппер потерял равновесие и рухнул на пыльную обивку. — Билл, что случилось? — все мысли о сестре, страхе и подслушанном разговоре вылетели у Пайнса из головы. Сайфер навалился на него сверху, тяжело дыша и сжимая его футболку в дрожащих пальцах. — Билл, посмотри на меня, — Диппер судорожно нащупал в темноте худое лицо и заглянул в желтые глаза, в которых не было узнавания, только безумный блеск. Билл вдруг дернулся, вырываясь, а затем его пальцы обвились вокруг открытой шеи Пайнса. Диппер не сразу понял, что происходит, а когда понял, ничего не почувствовал. Ни капли страха. Он просто смотрел на проступающее в темноте лицо, пустой взгляд и сжатые тонкие губы, чувствовал, как руки Сайфера с силой сдавливают его, как воздух медленно покидает легкие, как глаза начинают слезиться, а внутри все горит. Билл выглядел так, будто совсем не напрягается, но его хватка была стальной. Когда в глазах абсолютно потемнело, а из горла вырвался сдавленный хрип, Пайнс задергался в инстинктивных конвульсиях. «Вот так я умру» — подумал он и облегчение затопило его сознание, которому тело уже перестало подчиняться. Билл вдруг очнулся. Янтарные глаза наполнились ясностью и он отскочил от Диппера как ужаленный. — Сосна.. Я... Блять. Я не... Прости, Сосенка.. Боже! — Сайфер шептал сбивчивые извинения, опустившись на пол, его трясло. Диппер с трудом приподнялся и, игнорируя боль, сполз следом. Что-то было не так, и он наконец понял, что именно. — Ты под кайфом, — это не был вопрос. Пайнс думал, что его слова прозвучат осуждающе или хотя-бы разочарованно, но то ли дело было в хриплом от удушья голосе, то ли в том, что ему действительно было плевать — они прозвучали безразлично. Билл смотрел на него выжидающе. Покусанные губы дрожали. И Диппер сдался. — Сегодня, — он смотрел прямо на Сайфера, — Только сегодня. Билл, дай мне то, чем обдолбался. И конечно, меньше всего Пайнс ожидал, что в ответ Сайфер отрицательно покачает головой. — Билл... Блять. Мне реально нужно. Ты даже понятия не имеешь. Я вспомнил. Её. И она приходит каждую блядскую ночь. Она выбралась из снов и теперь преследует меня и... И лежит. И вода. Все вокруг становится мокрым. И кровавым... и она говорит. Оно. Это подобие моей сестры. Оно умирает у меня на глазах. Я не выдерживаю, Билл, пожалуйста, — Диппер услышал, как дрожит его голос, а истерика подступает к горлу. Мольба в собственных словах, беспомощность и жалость к себе, все это вызывало у него отвращение, граничащее с ненавистью. Он так сильно хотел забыться, хотя бы ненадолго, чтобы просто не быть собой. — Пожалуйста. — слезы потекли по впалым щекам, и он согнулся, пряча лицо в кудрях. Чужие руки прижали его к себе, и Пайнс беспомощно вжался в острое плечо. Человек, секунду назад душивший его, человек, способный на что угодно, был самым безопасным местом для Диппера. Он скулил и выл как ребенок или побитая собака, сжимая футболку на спине Сайфера, плакал и повторял сквозь слезы имя Билла. Пайнс не знал, сколько провел вот так, но когда истерика успокоилась и он потихоньку затих, объятия разомкнулись, в темноте зашуршало что-то, и через секунду Билл нашел его губы своими. Уже знакомые на ощупь продолговатые колеса скользнули по языку.

***

«Только сегодня» растянулось на дольше, чем Диппер мог бы подумать. Только этот единственный блядский раз повторялся вновь и вновь и уже слился во что-то единое, расплывчатое и горько-приятное. Позже, возвращаясь мысленно к той осени и пытаясь понять, в какой момент все начало лететь в пропасть, Пайнс удивлялся, как не понимал многого в процессе. Наверное, на это действительно требовалось время. Как секунда, когда ты неожиданно подскальзываешься и теряешь опору под ногами — дезориентация и паника, накатывающая не сразу, а только в момент, когда падение уже невозможно остановить. В ту – самую первую – ночь, он получил то, чего хотел — сбежал от реальности и того, во что она превращалась в его извращенном сознании, хватаясь за казавшуюся всесильной руку. В ту, первую ночь, у него действительно это получилось. И получалось позже, вот только в ту ночь, умоляя Билла и извиваясь в его руках в истерике, он еще не потерял бьющуюся трезвостью и правдивостью мысль- «это не решение». С каждым разом, с каждым новым днём, когда он позволял себе слабость, когда сдавался, когда отказывался бороться, эта мысль меркла, её биение и звон ослабевали, уплывали за толстые стены страха, жалости к себе и бессилия, пока, наконец, она не исчезла насовсем. Диппер всегда знал, что он раб привычки. Ему, пережившему слишком много бьющих своей неожиданностью и безжалостностью событий, нужно было постоянство, как измученному жарой пустыни путнику нужен был глоток воды. И в борьбе и погоне за переменами, Пайнс далеко не сразу заметил, что полный неожиданностей и непостоянства Билл Сайфер и все, что он принес вслед за собой, стал для него новой, но все такой же привычкой. Родители, конечно, быстро начали что-то подозревать. Но Дипперу, живущего от выходного к выходному, когда он мог расслабиться, в остальное время — как никогда апатичному и даже раздражительному — их обеспокоенные взгляды были то ли безразличны, то ли противны. Наверное, они списывались все на временные трудности после вернувшихся воспоминаний и старались не особо давить на него. Забили тревогу они уже слишком поздно — когда отец вдруг усадил его перед собой и заговорил серьезно, но мягко. Он расспрашивал, как дела в школе, что он читает сейчас, как себя чувствует — Пайнс отвечал односложно и немного отстраненно, как если бы говорил о ком-то чужом и далёком. Так, собственно, и было. Школа, дом, учеба, вообще любые мысли и чувства, выходящие за порог обветшалого дома в лесу и парня, прячущегося в нем, Диппера абсолютно не волновали. Садясь в автобус до дома, он автоматически отключал что-то внутри себя и мир перед глазами становился бумажным, серым, и безвкусным. Он сложил свою жизнь в маленький квадратик бумаги и вложил в карман растянутой рубашки на чужой груди. А что ещё у него было? Дни Пайнса приобрели какое-то подобие красок только после появления Билла и теперь это все, что было ему нужно. Сайфер, сырой подвал и их время. И наркотики. Эйфория, дарящая полную свободу от мыслей и тревоги, щекочущая под ложечкой и заставляющая хихикать, глядя в потолок. Полет в забытье и приятную пелену красочных текучих образов. Диппер не спрашивал у Билла, что они пробуют и где он это берет. Дипперу было плевать и он не искал себе оправдания даже в доверии и необходимости как-то справляться. Он настолько ненавидел себя, что перестал анализировать свои действия, как если бы это была жизнь чужого, жалкого, пропащего человека, не заслуживающая даже капли внимания. — Мейсон, тебе нужна помощь. Мистер Купер спрашивает, как ты, он рад, что наступила ремиссия, но опасается за твоё состояние и возможности рецидива. Не хочешь снова с ним работать? — голос отца вырывает Пайнса из амебного состояния. Когда до парня доходит смысл сказанных слов, он чувствует, как в груди начинает скручиваться раздражение, тупое и яростное. Такова была плата за кайф — после, трезвея, Диппер терял ощущение бесконечного счастья и любви ко всем и вся и на их место приходило истеричное состояние, резкие вспышки агрессии и неприязнь к окружающим. Вывести его из себя было легче лёгкого. Иронично, что никакие транквилизаторы в свое время не помогали ему справиться с эмоциональной бесчувственностью и деперсонализацией. Стоило лишь слететь с катушек еще немного и начать закидываться веществами, и вот, он – бомба чистой экспрессии и чувств замедленного действия. — Ясно. Ты снова хочешь привязать меня к своей ноге, так и скажи, — Диппер фыркнул, небрежно и резко откинулся на спинку, продолжая выплевывать злобные ядовитые слова в лицо опешившего отца, –Что, я больше не удобный безвольный мальчик? Не нравится? Засуньте уже все свою голимую заботу в жопу и отъебитесь от меня! — он вскочил из-за стола, двинувшись в выходу, а затем остановился, выкрикивая из-за плеча, — Я сам разберусь. Сам! И ходить к этому шарлатану я больше не стану, хватит с меня десяти лет, не давших ничего. Хочется сливать деньги куда-то, купи себе нормальный костюм, эти рубашки в клетку просто невозможные, — и Диппер оставил мистера Пайнса в звенящей остатками оскорблений тишине. Как мало нужно, чтобы изменить человека почти до неузнаваемости. Харизматичный друг, держащий близко, но сохраняющий дистанцию, необходимую для эффекта загадочности, его влияние, пару впечатляющих фраз в философских беседах и вот, ты уже говоришь его фразами и улыбаешься его улыбками. Как мало. Диппер смотрел в свое мокрое лицо в запотевшем зеркале ванны и думал о том, как дешево он стоит. Раньше он видел в отражении мрачное, но спокойное, почти детское лицо с мягкими линиями, большими безразличными глазами и прямой линией пухлых губ. Иногда оно выглядело свежим, но чаще он замечал тёмные, но не сильно бросающиеся в глаза, круги от бессоных кошмарных ночей и вечную, тупую усталость. Сейчас перед ним был совсем другой юноша. Щеки исчезли, им на смену пришли впадины и обтянутые бледной кожей скулы, глаза казались еще больше на заострившемся лице, в них появился какой-то нездоровый и вызывающий блеск, будто его лихорадило и он вечно был на что-то зол, губы сжимались в раздражительных улыбках, а отсутствие сна было видно за километр вместе с лиловыми кругами под глазами. Вспоминая ссору на кухне и свое поведение за последнюю неделю, включая случай, когда он без особой на то причины разбил кружку, как бы случайно, и порезался об осколок, а затем наблюдал со скрытым удовольствием, как мама испуганно дергается, замечает струйку крови на ладони кидается к нему. Он был несчастен и радовался чужому негативу с детской мстительностью. Что-то похожее на чувство вины вспыхивало и угасало в груди, но извиняться перед отцом не хотелось. В конце концов, зачем они снова лезут? Разве он не адекватный взрослый человек и не может сам за себя отвечать? Ручка на двери вдруг агрессивно задергалась. До отца наконец дошёл смысл сказанного и пришло время получить ответный удар. Диппер, не дожидаясь угроз, резко развернулся, отошел от зеркала и распахнул дверь, почти с радостью. Злое лицо мистера Пайнса обещало интересный вечер.

***

— Конопля, как и заказывали! — Диппер не уточняет, когда именно он что-то заказывал, а молча и жадно вцепляется зубами в зажженый косяк. Билл довольно хмыкает и возвращается к растеленной между ними на диване тряпке, заваленной горками травы. Юркие пальцы с какой-то даже аристократичной легкостью отмеряют, заворачивают и склеивают сигарету за сигаретой. Пайнс курит вторую, завораженно наблюдая за чужими руками. Они всегда начинали с травки и только потом переходили к чему-то более тяжелому. — Где ты..? — лениво выдохнул Диппер, кивая в сторону импровизированного стола. Сайфер сразу понял. — Один друг научил, когда я был ещё совсем молодым и глупым. Мне нужно было чем-то зарабатывать. Для смазливого шестилетки не так много легальных способов себя содержать. Он взял меня к себе и научил крутить косяки. Позже я стал делать закладки и встречаться с клиентами, — Билл рассказывал это с какой-то пугающей ностальгической улыбкой, как если бы речь шла о рыбалке по выходным. Диппер подавился дымом, вся легкость и расслабленность исчезла из его позы. — Билл… мне очень жаль. Ты раньше не рассказывал. — Жаль? Почему? Он мне помог и это было лучше, чем предложения спать с жирными стариками, чтобы не умереть с голоду. А таких было много. Ты знал, что тощие несовершеннолетние блондины просто главный фетиш всех педофилов? Диппер промолчал. В его мыслях всплыл образ Сайфера из начальной школы, трогательного одинокого мальчишки, слишком рано научившегося защищаться от этого мира. Он был пугающим, потому что уже тогда не принадлежал адекватному миру. — Ты сирота? — вместо этого спросил он. — У меня есть семья. Но я им не нужен. Поэтому можно и так сказать. Но слово сирота мне не нравится. Я скорее рыцарь своей свободы. Ни к кому не привязан и абсолютно счастлив, — Билл довольно прищурился разглядывая очередную бумажную трубочку и, не найдя изъянов, отложил её в кучку к остальным. — Тебе не было страшно? — грустно спросил Диппер. Ему хотелось обнять Сайфера и прижать к себе, но Пайнс только безвольно смял тлеющий косяк, обжигая пальцы. — Бывало, конечно. Помню, как-то один мужик решил проверить товар сразу при мне. Я тогда крутил эти чёртовы косяки три ночи подряд и видимо с одним все-таки схалтурил. Так он взорвался у этого утырка прямо меж зубов. Он так разозлился, что чуть не выебал меня прям в том обоссанном переулке. Зато потом было весело смотреть, как ломаются его кости. Все-таки у меня были свои защитники. — И что случилось с тем человеком, на которого ты работал? — Он умер в перестрелке, а я успел сбежать в общей суматохе, пока глава банды не сменился. Он, конечно, спас меня, но платой за спасение было рабство. Никто не мог уйти живым, однажды попав под его крыло. Ты либо принимал защиту и делал то, что нужно, либо ловил пулю в лоб. В общем, в восемь я оказался на другом конце страны. У меня был с собой товар и я знал, что с ним делать, поэтому деньги на дорогу были. Ещё я уже отлично умел убегать от полиции и прятаться по грузовым отсекам поездов. Пару раз меня подвозили автостопом в обмен на приятную компанию и ампулу опиатов. Потом пришлось устроиться в один захудалый магазинчик, я убирался и делал всю грязную работу, а меня за это кормили и давали, где спать. Это было выгодно. В конце концов хозяин ко мне прикипел и отправил в город. Я обещал ему учиться, а он — не сдавать меня органам опеки. Как-то так. Позже я связался с Криптосом. Жизнь в Пьемонте мне нравится. Тут я нашёл тебя, Сосна. — А употреблять ты начал после Криптоса? — Угу. Забавно, в детстве я видел сотни наркоманов и считал их самыми мерзкими существами в мире. Но из меня получился неплохой наркоша, почти приличный, я вроде пока даже никому не отсасывал за дозу. Но не ручаюсь. — Я ужасен, — Диппер прижал колени к себе, уткнувшись в жесткую джинсу носом, — Я хотел тебя вытащить, а в итоге утягиваю за собой. Эгоист. — Бога ради, Сосна! Кто кого ещё утягивает? Ты не эгоист, ты маленькая королева драмы с комплексом главного героя, — Билл наконец закончил свою возню и подполз к Дипперу, приобнимая его и прижимая к губам фильтр обычной сигареты. Их разговор поплыл дальше, уже расслабленнее и мягче, от детских травм к глупым шуткам. Потом Диппер поделился ссорой с отцом и своим состоянием за последнее время. Билл лежал, закинув голову на его колени, и счастливо пялился в потолок. — Они заставят меня снова начать лечение. А тогда точно станет ясно, что я шпыняюсь. Упекут в рехаб, как конченного наркомана, и все. Иногда я так ненавижу тот факт, что кому-то не плевать на меня. Я не хочу больше ничего лечить. Копаться в этом мозгу, в котором уже все равно не вставить все извилины на нужное место. Это так утомляет. — Не заставят. Знаешь, Сосна, если вдруг что, пригоняй сюда, и мы уедем. Сбежим. Я это отлично умею. У Криптоса полно угнанных тачек. Одолжим одну, он все-равно ничего с этим не поделает, и рванем навстречу счастью. И никто никогда не узнает, где мы и чем заняты. И пусть слагают легенды о страшном богатстве или гниющих притонах, а мы будем целоваться под звёздами, танцевать в клубах Нью-Йорка, есть дешёвые суши на заправке и курить крепкий табак. И никто нам не хозяин. Даже Сатана. Даже твой мистер Купер. Даже…– Билл замолк, блаженно прикрыв глаза. Остатки белого порошка покрывали пол и рукава его растянутой рубашки. Диппер тоже зажмурился, предчувствуя радужные вспышки под веками, и не сразу понял, что с улыбкой шепчет одно слово, сладко оседающее на губах: — Сбежим…