bubblegum heart

— Мне нравится хён, — говорит Чонин и не то что улыбается — скалится скорее. Чан таращится на него совсем по-тупому, наверное, мол, это ты серьёзно сейчас. — Ты флиртуешь со мной, что ли? — мрачно спрашивает Чан и возмущённо давится воздухом, когда Чонин имеет наглость подмигнуть ему. И смеётся — заливается этим своим хрипловатым смехом, запрокидывает голову так далеко, что кажется, у него сейчас шея переломится. Чан, конечно, засматривается на его кадык и родинки на тонкой коже, но Чонин этого не замечает — и слава богу. Окей, гугл, что делать, если ты запал на своего донсена? Чан, конечно, не гуглит на самом деле, но честно подумывает задать этот вопрос кому-нибудь из более-менее знающих, потом раздумывает над своими альтернативами — сказать про что-то сердечное-любовное Минхо или даже Хёнджину всё равно, что смерти подобно. Эти точно распиздят всем на свете, а потом ещё и загнобят вдогонку. Поэтому Чан переваривает в себе это чувство, внезапное и большое, к которому он был так же плохо готов, как к зачёту по экономике в прошлую субботу. А оно пришло – напало, повалило, подмяло под себя, огромным тёплым зверем легло и сдавило грудь. Чонин флиртует с ним, и, видит Бог, Чан едва сдерживается, чтобы не начать флиртовать в ответ. Он отчаялся, окей? Ему не надо было всего этого, у него был универ, и стипендия, которая в какой-то момент едва не осталась приятным воспоминанием, и пара девочек, с которыми он недолго провстречался. У него срирача, у которой в последние пару месяцев почти не было времени на песни, звонки маме по скайпу и качалка два раза в неделю. А потом Чонин поступил, написал, мол, привет, хён, а я теперь в Сеуле. Мы два года не виделись, но давай встретимся? За два года Чонин избавился от брекетов, выбелил волосы, вырос на полголовы и стал ещё вреднее, чем раньше. А Чан влюбился. Минхо, проницательный как всегда, сам заводит об этом шарманку. Мол, хён, ты прости, конечно, но ты на Чонина такой тоскливой собакой смотришь, что противно становится. — Сам ты собака, — огрызается Чан и хочет добавить про то, что у него к Чонину ничего нет, только если уж он себе наконец смог признаться, то и перед Минхо отнекиваться не стоит. — Пройдёт. Минхо смотрит на него так, будто Чан за секунду упал в его глазах на самое дно, потом тяжело вздыхает. — А были времена, когда я считал тебя умным, — подытоживает Минхо, и Чан в отместку отказывается оплачивать его счёт. Чонин звонит ему уже после двенадцати — Чан как раз укладывается спать и едва находит в себе силы держать телефон у уха. — Случилось что-то? — спрашивает Чан. Чонин в трубке хихикает и чем-то шуршит. — Послушать тебя хотел. — Спать не пробовал? — Чан прикрывает глаза и откидывается на подушку. Голова тяжёлая-тяжёлая, и мыслей в ней никаких хороших нет, одно только чонинчонинчонин. Чонин не отвечает долго, и Чан честно почти засыпает — так ему уютно и хорошо. Только в трубке опять раздаётся тихое шуршание, и Чонин мягким совсем голосом говорит: — Помнишь, я сказал, что хён мне нравится, — Чан не может не отметить, как он говорит это «хён», будто и не о Чане вовсе, а ком-то другом и далёком. Чан утвердительно мычит в трубку. — Хён мне всегда нравился, с первого дня, — говорит Чонин осторожно, будто складывает букву к букве. – И я очень боюсь ошибиться, но мне кажется, я ему тоже нравлюсь. Каким взрослым и серьёзным он звучит — Чан страшно хочет увидеть его лицо в этот момент. — Чан-хён? — зовёт его Чонин, и Чан тихо хмыкает в трубку. Улыбка сама лезет на лицо, пока ещё нерешительная, не смелая, но Чан чувствует, как теплеет в груди. — Чонин-а, — отзывается Чан, и это имя так чудесно ложится на язык, что Чан его повторяет ещё раз, а потом ещё один. Это глупо, наверное, ему тут в любви признались, а он сказать ничего другого не может — и он ещё считался лучшим, когда дело доходило до всяких эссе. — Минхо сказал, что я смотрю на тебя как собака, — признаётся Чан — пусть и не в любви. Чонин посмеивается в трубку, говорит, что это уже больше, чем он рассчитывал, и Чан, не выдержав, торопливо и сбивчиво рассказывает ему, как он хочет в эту минуту Чонина обнять. — Завтра в четыре, хорошо? — напоминает Чонин перед тем, как они прощаются. — И поцелуй меня — если решишься, конечно. — Господи, — выдыхает Чан в трубку и смеётся. Ему сладко и сонно, и он представляет лицо Чонина и его наглые губы, которые говорят такие ужасные вещи. – Лучше бы ты не звонил. — Но я классно флиртую, да? — спрашивает Чонин, а голос такой невинный-искренний, что сил на него нет. — Что я пропустил за эти два года? — спрашивает Чан в пустоту, но Чонин внезапно отвечает: — Ну, Минхо-хён часто ездит домой, — и бессовестно хрюкает в трубку. Я убью Минхо, думает Чан, но Чонину только обещает зайти за ним после пар.