Брат солнца, брат ветра

      1916 год.       У Джеффри чертовски болела голова и тошнило. Кажется, он слишком сильно ударился головой. Немецкая речь проникала в его уши и мужчина вынужден был открыть глаза. Кто-то поддерживал его за руку, дабы он не упал окончательно. Джеффри осмотрелся: он и правда в плену!       Бой он совершенно не помнил — ничего, кроме запаха крови, выстрелов и криков друзей и товарищей. И того, что они проиграли. Оставшихся в живых взяли в плен и мужчина оказался в их числе. Помнится, когда он уходил, жена выплакала все глаза, не желая его отпускать, но Джеффри должен был уйти.       — Не плачь, Бет. Я скоро вернусь! — постарался успокоить её мужчина и ласково погладил милые кудряшки. — Хорошо учи Лил, чтобы она к моему возвращению уже болтала без умолку как её тетушка! И следи, дабы мальчишки не сильно шалили! К своему приезду хочу твои пироги и форель с тыквенным пюре.       Дочь уже вовсю говорила и бегала по садику их дома, но мужчина узнал об этом из редких писем. Порою он ловил себя на том, что забывает мелкие черты лица жены и детей. Едва началась война, Джеффри сразу призвали, хотя он давно закрепился в Байбери как фермер. Бет его еле отпустила — она жаловалась, что не справится с четырьмя детьми без него и сойдет с ума от беспокойства. Но выбора не было: Джеффри ушел воевать за мир вместе со своим свояком Джоном. Пэм своего муженька отпустила легче, ведь была уверена, что с ним всё будет хорошо. Молодой и улыбчивый Джон погиб в первом же бою — ему прострелили голову. Мужчину до сих пор тошнило от воспоминаний.       Спотыкающегося и едва державшего голову Джеффри с остальными английскими солдатами бросили в сарай, как скот. Он так устал! Война выжимала из него все соки и силы. Он скучал по своему дому. Всё чаще ему снился его небольшой, но уютный домик, теплая еда, смех детей. Каждое утро перед работой мужчина завтракал в компании своих родных и поглядывал за окно, хотя вид был не самый приятный — на старый холм с скрипящими деревьями. Он мог взять другой дом, более красивый и больше, однако его окна выходили прямо на небольшой мосток. На этот мост Джеффри не мог смотреть спокойно даже спустя много лет. Сердце до сих пор болело и замирало, а где-то глубоко внутри просыпалась и разгоралась годами притупленная боль.       Однако теперь он был готов даже жить на том мостике… Мужчина прислушался к себе — хотя нет, всё же не смог бы. Это печаль не исчезнет никогда и сожрет его однажды. Форма его была грязной и влажной, ему было холодно. Осмотревшись, Джеффри понял, что братьев-англичан мало осталось, а французов и того меньше, лишь парочка. Зато их яркая форма сразу была видна! Если бы не она, быть может, было бы легче. Мужчина хотел забиться в самый угол и немного поспать в надежде, что станет хоть чуточку лучше, однако двери сарая распахнулись и внутрь вошли немцы. Зрение за года и войну подпортилось, потому лиц рассмотреть Джеффри не смог: лишь видел идущих уверенным шагом впереди двух мужчин. Один был повыше и сильнее, их надсмотрщик, а другой слабо напоминал солдата — он был хоть и высок, но даже в форме выглядел костлявым и хилым. Мужчина ухмыльнулся и тут же вынужден был расслабить губы — они полопались и сильно болели. Краем уха он слышал, как немец что-то говорит — потом спросит, что же он хотел, сейчас Джеффри был слишком плох. К тому же, ничего не понятно. Вскоре немец замолчал и хриплый, слабоватый, но уверенный голос стал говорить на французском. А затем и на английском. Это был чистый английский — такой, как у… Нет, не следует расстраивать себя ещё больше. Не он один заметил, как хорош английский у второго их палача. Даже начали шептаться.       — А не предатель ли это? Ишь как щебечет!       — Нет, это просто переводчик! Я тут давно уже, братцы, и он точно не наш. Цепной пёс начальника лагеря. Или же его подстилка, как говорят. Пусть рожа и в шрамах и на куклу похож, но все блага от начальника идут ему!       Джеффри слегка поморщился. Такое он слушать не мог, перед глазами опять вспыхивало скорбное лицо в шрамах, как у куклы, печальные голубые очи. И неудавшийся поцелуй. Много лет он прокручивал это воспоминание и безумно жалел о своём поступке. Мог поговорить, что-то сделать, дабы успокоить брата, его сердце, пояснить, что любит в любом случае, будет рядом и поддержит, но не может принять его романтические чувства. Мог, мог! Вдруг раздался выстрел и свист пули рядом — мужчина аж глаза распахнул и едва не дернулся в сторону. Немец что-то гаркнул, держа в руках пистолет.       — Молчать! Хватит болтать! — вторил ему голос.       «Хватит»… Знакомое «хватит». Джеффри поднял воспаленные глаза и попытался сфокусироваться на двух немцах. Речь их прекратилась и они чуть поодаль начали переговариваться с охранниками. А его товарищи, понизив голос, заговорили:       — Нам надо обговорить план!..       — Цыц! — шикнул кто-то рядом. Это был отчаявшийся старик с уставшим видом, измученный. Он держал палец у губ и мотал головой. — У переводчика очень острый слух! Сам по себе он неплох, даже добр бывает, однако докладывает всегда, всё и обо всех. И стреляет весьма метко.       Вдруг немец обратился к ним опять, что-то строго говоря. Переводчик уже вступал, но внезапно закашлял. У Джеффри почему-то болезненно сжалось сердце. Он кашлял так, что согнулся пополам, прижав руку ко рту. Стоящий рядом с ним надсмотрщик даже нагнулся к нему и начал что-то спрашивать, обращаясь по имени. Словно пулей Джеффри пронзило: Абель. Его звали Абель. Этот кашель, такой знакомый, от которого вмиг становилось больно и страшно, лицо как у куклы и всё в шрамах, прекрасный родной немецкий и чистейший английский, хороший французский… Все недомогания словно рукой сняло — внутри только всё сжалось от напряжения. Мужчина аккуратно всех растолкал и попытался пробраться ближе. Он прищурился, но лицо переводчика было скрыто под шлемом. Наконец тот похлопал надсмотрщика по руке и сказал:       — Nein, Alles gut.       И тут он поднял голову, готовый переводить. Их взгляды встретились и слова перевода застряли где-то в горле. У Джеффри перехватило дыхание от счастья и облегчения — тысячи слов рвались наружу, но он смог лишь выдохнуть:       — Эйбл!       Это лицо снилось ему годами в снах, от которых он просыпался в слезах и его не мог никто успокоить. Когда-то он размышлял о том, как будет выглядеть его маленький братик — высокий, статный, красивый, с копной светлых волос и с улыбкой на устах. И он ошибался в немногом: перед ним был высокий мужчина, не утративший, тем не менее, юношеских черт, делающих его чуть моложе и свежее, чем он был на самом деле. Красивый, хотя тонкие шрамы по всему лицу слегка портили общий вид. Светлые, немного вьющиеся волосы выбивались из каски и были длиннее, чем позволялось носить солдатам. Но улыбки не было. Она словно и не бывала на этих губах. А глаза… Холодные голубые глаза. На мгновение в них промелькнуло узнавание, за которым вереницей понесся ужас и боль. Однако всё это пропало в ту же секунду, вернув лёд во взгляд.       — Ты жив, Боже мой, ты жив! Эйбл, брат мой! — бормотал Джеффри, словно не в себе.       Много лет назад, когда брат ушел, испарился в дожде и тьме, он, ещё юноша, искал его. Искал всю ночь и весь день. Отправлялся в долгие и безрезультатные походы, обыскивал каждый угол и расспрашивал каждого. Но младший брат исчез, будто и не было такого. Годы поисков вынудили Джеффри с тяжелым сердцем принять то, что ему твердила новая семья — скорее всего, он погиб. Юноша не мог в это поверить, но голос внутри твердил, что это может быть правдой. Всё это время он жил с тяжелейшим камнем на душе: он ругал себя за то, что тогда, на мосту, толкнул брата, что не бросился за ним сразу. Что вообще довёл до этого. Что не смог помочь и разрешить проблему, не смог поговорить и пояснить. Ненавидел себя. Иногда, под предлогом работы, Джеффри отправлялся в странствия, дабы узнать хоть что-то, но всё в пустую. Ни жена, ни дети — ничего не могло окончательно усмирить ту боль. А теперь он видел перед собой брата, живого и невредимого. Он потянулся к Эйблу, но надсмотрщик грубо пнул его и прикрикнул. Брат кинул быстрый взгляд на немца — тот что-то у него спросил и голубые глаза метнулись к Джеффри. Сердце в груди гулко билось: как он хотел обнять брата, сказать, что так виноват, что скучал, что жалеет обо всём. Но Эйбл медленно и чётко произнес, качая головой:       — Nein, Weiß nicht.       За войну мужчина успел выучить парочку фраз и слов и понял, что сказал брат. Внутри всё оборвалось и замерло — Джеффри, не веря ушам, покачал головой. Нет, такого быть не может. Это точно Эйбл. И Эйбл его узнал. Так почему говорит, что не знает его?..       Вдруг брата вновь сразил кашель и мужчина потянулся по давней привычке, однако его вновь грубо пнули и ещё на руку наступили. Надсмотрщик увел Эйбла прочь и Джеффри вновь только и оставалось, что беспомощно смотреть на его спину.       Горе захлестнуло его с головой. Рука, кажется, опухла, сильно болела, но он этого не замечал. Его брат, его милый любимый брат. Он жив, однако… Это всё его вина! Товарищи расспрашивали его о чём-то, но мужчина не ответил, пока ему не пригрозили.       — Твой брат — немец? Эй!       — Нет. Мой брат — это мой брат, — бормотал в ответ Джеффри. — Пропал много лет назад.       — И к немчуре затесался.       Злобный и угрожающий взгляд заставил всех ненадолго замолчать, но после эта тема несколько раз поднималась. Дни были похожи друг на друга — для мужчины уж точно. Он никак не мог выпустить из головы слова и взгляд брата, его не отпускали тяжелые думы. Несколько раз на него поглядывали охранники, а в один из дней вырвали из толпы пленных и куда-то повели. В себя Джеффри пришел лишь когда солдат привел его в какое-то здание и постучал в резную дверь. Расстрел?..       Но когда прозвучал знакомый голос, сердце ухнуло. Его впустили в комнату и едва дверь закрылась, к нему повернулся Эйбл. На нём был длинный плащ и всё та же форма. Шлем он снял, освободив и распустив волосы, которые оказались ещё длиннее, чем мужчина предполагал.       — Эйбл! — с облегчением выдохнул Джеффри и сделал шаг навстречу, как почти сразу замер в ужасе. Брат выставил на него пистолет и палец его был на спусковом крючке.       — Не приближайся ко мне, — холодно произнес он и махнул пистолетом на кресло. — Присаживайся. Перед тобой бинты, перевяжи руку. И поешь, ужин только что приготовили.       Мужчина, неприятно удивленный, всё же сел в мягкое кресло. На столе перед ним лежали помимо бинтов и тарелки с хорошим сытным ужином множество маленьких пакетиков, похожих на лекарство, вода, документы на разных языках — даже на английском было. И флейта в изящном чехле. Брат тем временем встал возле окна спиной к нему и молчал.       — До сих пор играешь на дудке? Обожал твою игру, она самая лучшая, — стараясь немного разрядить обстановку, заговорил Джеффри — несмотря ни на что, он был счастлив и не мог своё счастье спрятать. Не получив ответ, кроме короткого, но такого привычного «Это флейта», он сказал: — Я думал, ты умер.       — А я жив.       — Я искал тебя, — пропустив мимо ушей холодные слова брата, продолжил мужчина. — Столько лет искал, но ты словно пропал! Я скучал по тебе. Часто своим детям рассказывал про тебя, — Эйбл как-то странно дернулся, но Джеффри этого не заметил. — У тебя три племянника и одна племянница! Мы с Бет спорили…       — На каком моменте тебе показалось, что мне будет это интересно? — стальным тоном проговорил Эйбл, не поворачиваясь. — Мне всё равно: на твоих детей, на твою жену. Они мне никто. Как и ты.       Джеффри словно под дых ударили. Он тяжело сглотнул и впервые его накрыло злостью. Эйбл не был таким, мужчина знал. И годы не могли этого изменить. Брат был добр, раним и нежен. Он не верил этому человеку, что стоял к нему спиной.       — Итак, — всё тем же тоном проговорил Эйбл, — из уважения к твоей матушке, что спасла меня и к тебе, что помогал мне всё детство, я помогу тебе бежать. Поговорю с охраной и надсмотрщиком, с начальником…       — Так ты солдат? Служишь врагу?       Брат издевательски хмыкнул и через плечо глянул на Джеффри — на лице было ехидство и жестокость, а в глазах — боль.       — Ты уже всё позабыл! Какой из меня солдат, я при первой же пробежке упаду замертво, выкашляв лёгкие! Густав Хоффман, мой приемный отец, устроил меня переводчиком. Если бы не он, я бы был мёртв. Лекарства уж очень дорогие, поэтому я должен работать и быть благодарен. И не врагу служу, а своим. Напомню тебе, что я немец, не англичанин.       Джеффри сразу вспомнил немца, гостившего в доме Джонсонов, которому помогал общаться брат. Тогда он, помнится, посмеялся с имени.       — Я всё помню, — глухо проговорил мужчина. — Я помню абсолютно всё, Эйбл.       — Эйбл! — отвращение, сквозившее в голосе, немного пугало. А когда младший брат наконец-то повернулся, Джеффри вновь увидел то лицо, что снилось в кошмарах. Лицо, с которого началось их расставание. — Да ты хоть помнишь, как меня зовут на самом деле? Я всю жизнь был вынужден быть кем-то иным. Я ведь такой послушный мальчик! Англиканец, католик, Абель Хоффман, Эйбл Грей, немой, бродяжка, певец в церкви, поющий чужие молитвы — выбирай, что хочешь. Делай из меня, кого хочешь.       Мужчину словно облили холодной водой. Он судорожно вспоминал имя. Почти всю жизнь звал брата Эйбл и настоящее имя скрылось в толще забытых времён. Видимо, отчаяние отразилось на его лице, ведь брат хмыкнул и с печальной улыбкой вновь отвернулся.       — Впрочем, не важно. Слушай внимательно, что ты должен сделать…       Джеффри и не собирался слушать — он медленно поднялся и подошел к брату. Когда тот это почувствовал, мужчина приблизился почти вплотную. Эйбл сразу обернулся и выставил пистолет — дуло уперлось прямо в живот, но Джеффри не отступил.       — Отойди от меня. Я выстрелю и не пожалею, — проговорил брат, но в глазах его, в которых, казалось, навеки поселился лёд, промелькнул испуг.       — Я никуда не пойду и сбегать не собираюсь.       — Хочешь сдохнуть? Пожалуйста, мне же легче — не надо никого уговаривать и хлопотать!       Джеффри неотрывно смотрел в глаза брата — он пытался рассмотреть там своего любимого малыша. Теплые воспоминания все годы смягчали и одновременно оставляли новые раны на сердце. Годы боли и страданий. Теперь он столкнулся с суровым и злым Эйблом. Или… В голубых глазах сверкнул огонёк. Старый огонёк.       — Я тебя люблю, мой милый братец. Любого. И приму любым.       Лицо Эйбла вытянулось, он тяжело сглотнул. Казалось, мгновение — и они вернутся на много лет назад: в лес, канаву, угол в бристольском доме или вонючую комнату Лондона. Где они обнимают друга, сохраняя тепло, и нуждаются друг в друге. Где они братья.       — Уведите его отсюда, — чеканя каждое слово, сказал Эйбл. И, не отрывая взгляд, крикнул: — Sofort! Bring ihn hierher raus!       Тут же дверь распахнулась и Джеффри под руки схватили солдаты, но мужчина продолжал смотреть на брата. И улыбнулся ему перед тем, как его вывели.       Больше мужчину никто никуда не уводил. Эйбл больше не являлся — его словно и след простыл. Снова. Краем уха он слышал, что переводчик куда-то уехал и Джеффри затосковал. Едва нашел, как вновь утратил. Но вскоре он этому обрадовался.       В одну из ночей Джеффри проснулся от выстрелов. Они раздавались всё ближе и ближе и он заметил, что вся их охрана сбежалась к дверям и голосит. Солдаты рядом ликовали и переговаривались: «Наши, наши!». Это и правда были освободители.       Джеффри тихо порадовался, что брата в лагере не было — всех немцев захватили в плен. Своим освобожденным солдатам офицеры разрешили отдыхать и мужчина был безумно благодарен. Они поменялись местами — солдат расселили в том же доме, где жили до этого немцы, а немцев согнали в сарай. Мужчина специально пробился в комнату, где он встретился с Эйблом. Там всё было прибрано, словно никого и не было. Вот только флейта осталась — забыл, видимо. Джеффри ласково погладил инструмент, на него вновь нахлынула тоска, но он успокоил себя: по крайней мере брат в безопасности. Всех немцев ждал расстрел.       На следующий день мужчина проснулся к полудню — ему любезно дали завтрак несмотря на время, и Джеффри хотел было пойти поболтать с друзьями и написать Бет, как вдруг услышал переговоры:       — Пойдешь на расстрел? Пришла очередь всей верхушки! Начальника, надсмотрщика. Даже переводчика!       Мужчина схватил солдата, сказавшего это, за плечо и так сжал, что тот вскрикнул от боли. Его пальцы буквально впились в плечо несчастного.       — Переводчик? Разве он не уехал?       — Откуда мне знать? — воскликнул солдат. — Я видел, как его вели к полю со всеми! Этого, со шрамами!       Джеффри больше не слушал — он побежал к полю. В голове билась лишь одно слово: нет, нет, нет! Этого не может быть! Он помешает, спасёт! Это его брат. Родная душа. Брат. Брат. Чистый, светлый, немного неуклюжий, но такой очаровательный, успокаивающей игрой на флейте, ходящий за ним по пятам. Улыбающийся ему и ластившийся, желающий похвалы и ласки старшего брата. Тот, кого он должен защищать и любить. Тот, с кем должен был идти всю жизнь рука об руку.       Немцев выстроили стройным рядом — напротив уже стояли солдаты с ружьями и пистолетами. Джеффри издалека увидел тощую ссутулившуюся фигурку. Брат стоял ровно, не качаясь, но опустив голову. Мужчина внезапно вспомнил, что он всегда так стоял, смущенный или испуганный. Стоял, ожидая, пока Джеффри его пожалеет или пожурит, но затем обязательно обнимет и насмешит.       Он бежал так быстро, как только мог. Вдруг он увидел, что все солдаты подготовили оружие, немцы подняли головы, сложили пальцы для того, чтобы перекреститься. Все, кроме одного. Будто вспышка в голове пронеслось воспоминание: они сидят в комнатке в Лондоне на полу, Джеффри говорит, что у мальчика странное имя. Маленький тонкий пальчик прислонился к губам, на лице появилась улыбка.       «Секрет»       — Хебель! ХЕБЕЛЬ!       Он был близко — настолько близко, чтобы увидеть, как его милый еврейский братик, его Хебель, поднял голову и посмотрел прямо на него. Лицо его, за годы словно превратившееся в камень или ледяную маску, расслабилось. И тут он улыбнулся. Из глаз, направленных прямо на Джеффри, хлынули слёзы, но улыбка не исчезла — счастливая улыбка, полная нежности и любви. Губы его быстро зашевелились, произнося несколько слов.       Свист пуль отдался в сердце мужчины мучительной болью. Он был близко — но не настолько близко, дабы остановить солдата, стрелявшего в брата. Отчаянный крик не смог противостоять приказу. Джеффри будто оглушили. Он ничего не слышал, ничего не видел. Мужчина упал на колени перед лежащим на земле Хебелем. Он схватил его, вглядываясь в лицо, на котором сохранилась счастливая улыбка и ещё остались дорожки слёз, в остекленевшие глаза, в которых хотел отыскать ту нежность, тот свет, что дарил младший братик. Но там не было ничего. Из маленькой дыры во лбу почти до носа стекла тонкая струйка крови.       — Хебель, милый мой, братик. Хебель! Хебель!       Джеффри в отчаянии трогал лицо, тонкие шрамики. Он помнил, как залечивал каждую ранку, как переживал. Мужчина вновь взглянул в пустые глаза. В них больше ничего и никогда не будет. Он прижал к себе бездыханное тело, будто Хебель вновь был малышом, оставленным матерью на попечение старшего брата. Рука его была холодной как и в тот раз, когда Джеффри её сжал впервые, ведя за собой. Как делал это всегда.       — Заботься о нём, милый Джеффри.       Крик, полный невысказанной боли и потери, заполнил всё поле. Ласковый ветер трепетал пшеничный волосы, в которые уткнулся Джеффри. Светлый висок был мокрым от слёз мужчины. Он сгреб тело брата и качал его, будто младенца.       Его братец. Его милый братец. Джеффри коснулся тонких губ, когда-то бездушно порезанных, произнесших в последние секунды заветные слова.       — Люблю тебя.       Тихий, как шепот, ветерок разносил их.       1944 год.       Испанские леса были неприветливы, однако солдатам было всё равно — у них была задача. Где-то тут прятались евреи. Или их кто-то прятал. Задание было однозначным: уничтожить. Однако тут не было никого, сколько бы они не бродили. Офицер даже сказал, что если они в ближайшее время ничего не найдут, то будут возвращаться.       Вдруг вдалеке послышалась игра. Солдаты, подготовив оружие, медленно приблизились к звуку, но, увидев «цель», расслабились. Это был старик, играющий на флейте. Он сидел возле своего покосившегося домика и смотрел в небо, затягивая на инструменте знакомую всем мелодию.       — Это же колыбельная! Мне её матушка пела! — воскликнул один из солдат — самый молодой, его совсем недавно призвали.       Офицер шикнул на него, но через несколько секунд сам улыбнулся и сказал:       — Мне тоже.       Старик остановился и посмотрел прямо на них.       — Колыбельная, говорите? Хороша? — немного нескладно, но всё же на немецком спросил он. Морщинистое лицо, выглядящее немного скорбно, осветила улыбка. — Мне её играл младший брат, когда я грустил. Всегда помогала.       Молоденький парень весь встрепенулся и расцвел.       — Она чудесна! В Гамбурге только её и поют!       — Так ты наш? — спросил офицер. Отряд немного расслабился и все окружили старика — тот поглаживал свою старую флейту и внимательно, с улыбкой, смотрел на них.       — Нет, я не немец. Когда-то был англичанином, но годы идут, всё меняется. Когда-то воевал за родину, а теперь странник. Как только посетил Лидс, так сразу поехал в Амстердам! Ещё и в Гамбурге был — какое же милое место!       Старик слегка покачивался, смотря куда-то вглубь леса. Он не был настолько стар, дабы лишиться рассудка, но был странным.       — Евреев не видел? У себя не прячешь? — нарушив молчание, спросил офицер. — За это мы тебя на месте можем пристрелить.       Старик лишь усмехнулся и ни слова не сказал. Солдаты переглянулись и нехотя, но всё же подготовились стрелять. Но старший лишь фыркнул и, присев, сказал:       — Сыграй нам ещё разок.       Вскоре они ушли, довольные и спокойные, будто в детстве. Едва немцы скрылись, из дома, трясясь от страха, выглянула женщина с детьми. Маленький мальчик, кучерявый и светлый, вырвался из её хватки и подбежал к старику.       — Яков! — воскликнула его мать, но ребёнку было всё равно.       Он схватился за колени старика и требовательно проговорил, глядя на него голубыми глазами:       — А теперь сыграй ту, которую играл вчера!       — Хорошо-хорошо! — хохотнул старик и погладил малыша по голове.       Он поднял глаза к небу и затянул успокаивающую мелодию.       Вместе с ней подул приятный свежий ветерок, прогоняя прочь страх несчастной еврейской женщины, ностальгию немецких солдат. Ветерок игрался седыми прядями старика Джеффри Грея и обнимал его.