Enemies

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — протягивает Берри, сидящая на коленях Намджуна и пытающаяся уже сколько времени добиться хоть какой-то реакции от их акта. — Если ты не хочешь, зачем вызвал? Юноша, наконец-то, разворачивается к ней лицом и моргает пару раз, возвращаясь в своё нынешнее положение. Сейчас он в одной из комнат отеля, бездумно оглаживает гладкие, широкие бедра Берри, пока она в одном лишь лифчике трется об него и пытается делать свою работу. Только вот это чертовски сложно, когда партнер мыслями совсем не здесь, и даже тело его не отвечает на её потуги. В этот раз всё куда дольше и труднее, чем обычно. Мало того, что Берри потребовалось минут пятнадцать, чтобы возбудить Намджуна, так теперь он, кажется, вновь теряет всякий интерес. И девушка не принимает это на свой счет, ведь он и все из «Бойскаутов» — её старые клиенты, которых она обслуживала ещё с самого их дебюта, а Намджун обычно куда более инициативен. Сегодня, видимо, день такой. — Прости, — выдыхает он, перехватывает её покрепче за талию и толкается наверх, выбивая удивленный вздох. Берри поудобнее опирается об его плечи и вновь наращивает темп, и где-то на задворках сознания ей даже жаль, что Намджун не в настроении отдаваться сегодня делу так, как он это обычно делает, потому что ей нравится парень. Он спокойный, сильный и с отличным крепким членом, и один из немногих, который не только берет, но и отдаёт, даже несмотря на её род деятельности. — Прости, — повторяет он, — столько всего навалилось просто. — Ты можешь быть погрубее, знаешь, — легко отвечает Берри, заправляя длинную прядь за ухо. — Ваша компания всё же платит нам, а я отрабатываю свои деньги, — она улыбается и тут же закатывает глаза от особо глубокого толчка. Намджун смотрит на красивую девушку на себе: узкое лицо с милыми чертами, длинные темные волосы, большая грудь, тонкая талия и широкие бедра. Мечта любого мужчины, наверное. И вдобавок еще и понимающая — не лезет не в свое дело, не болтает попусту и не задает глупых вопросов. Намджун думает, что и сам в состоянии найти себе партнершу на ночь, однако с тех самых пор, как он стал айдолом, это стало сродни роскоши. Если надо справить сексуальную нужду — компания предоставляет им проверенных девушек по вызову, роскошных и опытных, которые знают свое дело. Обычно их привозят в какой-нибудь неприметный отель в темных машинах и заводят через задний вход, чтобы никто не мог их увидеть. Намджуна слегка подташнивает от этой мысли. Обычно секс поглощает все остальные мысли, когда он им занимается, и он оставляет философию и мораль на потом, но сегодня мысли заполняют его голову, даже когда Берри умело сжимает его в себе и двигает бедрами, оставляя поцелуи-мазки по линии его челюсти и шее. Намджун размышляет, как он докатился до жизни такой, что ему привозят женщин вместо того, чтобы как все нормальные люди познакомиться с кем-нибудь и провести ночь, потому что хочется, а не потому что заплатили. Но опять же — издержки профессии. О личной жизни можно попросту забыть. Бывают, конечно, исключения, как у Хосока, но есть ли смысл в таких отношениях, когда не видишь свою половинку месяцами, иногда даже годами, не имея возможности ни обнять, ни поцеловать, ни тем более заняться сексом. Хоби парень верный, и потому больше не пользуется услугами, но Намджуну всё равно кажется, что всё это неправильно. Весь их образ жизни какой-то неправильный. — Ты ведь понимаешь, что тебе не обязательно таким заниматься? Ты всегда можешь уйти из этого бизнеса, я уверен… — его прерывает палец на губах, а затем тихий смех. — Намджун-щи, ты не устал говорить мне это каждый раз, когда мы вместе? — её откровенно забавляет то, как парень пытается наставить её на путь истинный, убеждая, что сможет даже помочь ей финансово, если она захочет пойти, например, учиться, вместо того, чтобы зарабатывать на жизнь, предоставляя свое тело во временное пользование. — Не у всех нас за спиной слезливая история, некоторым проще получать столько денег за одного клиента, сколько другие получают за месяц на работе с 9 до 6, — она снова посмеивается от того, каким обеспокоенным выглядит парень, даже когда они в середине акта. — Клянусь, меня никто не принуждает, я сама принимаю решения, — она улыбается, когда парень слегка смущается, и даже несмотря на то, что они сейчас делают, Намджун отказывается трогать её за грудь или ягодицы, уважая чужие границы. — Лучше скажи мне, почему ты всё ещё не можешь кончить. Что-то случилось с нашей последней встречи? Ты встретил кого-то, кто тебе понравился? Намджун резко переворачивает Берри на спину и устраивается меж её разведенных длинных ног, вновь входя в разработанный проход. Сейчас, когда она затронула эту тему, ему как никогда хочется забыться в чужом теле и отключить мозг и, желательно, сердце. Но последнее уже сколько времени отказывается слушаться и сбивается с ритма каждый раз, когда он хотя бы думает о высоком звонком смехе, о небольших ладошках, которые любят его обнимать, о мягком теплом взгляде, которым Чимин его награждает каждый раз, когда видит, что Намджун смотрит на него. У парня никогда не было идеального типажа, но одногруппник, кажется, стал именно им. Он пытался, видят небеса, пытался так сильно не влюбляться, не дать глупому сердцу взять верх над рациональным мышлением и холодным мозгом, но недооценил этот орган. И это оказалось куда труднее, когда объект влюбленности с ним 24\7, и нет возможности абстрагироваться или взять перерыв, или переключиться на что-то ещё. Чимин всегда там, всегда рядом, всегда знает, что сказать и сделать, чтобы, даже не зная того, привязать к себе ещё сильнее и туже невидимыми цепями. И положение совсем не улучшает то, что Чимин ближе к Намджуну, чем к кому-либо другому в группе. Он и сам не знает, как так получилось, ведь, если вглядеться, они не так уж и похожи. Но несмотря на их различия им удалось создать прочную связь, когда можно прийти в любое время дня и ночи и попросить совета или выговориться о том, что на душе; когда не отходишь ни на шаг, если кто-то из них получит травму; когда в списке экстренных контактов они стоят друг у друга первыми. — Можешь представлять её, — говорит Берри тем временем, и Намджун со стоном утыкается ей в ключицу и делает то, от чего ему становится стыдно до кончиков пальцев на ногах — закрывает глаза и действительно представляет Чимина. Младший никогда прежде не был сексуальным объектом для лидера — это низко, неправильно и вообще, мерзко. Намджун ценит Чимина как своего друга, одногруппника, как прекрасного, доброго и талантливого человека. Ему в первую очередь важны его человеческие качества. Но сейчас он не может остановиться и представляет мягкую кожу, пухлые губы, которые иногда преследуют его по ночам, представляет, как Чимин бы выглядел распластанным под ним, запыхавшийся и раскрасневшийся, как обвивал бы его своими ногами и выгибался на кровати, широко раскрывая рот и высоко крича от наслаждения. Как просил бы ещё, как выстанывал бы его имя. Его и ничьё другое. Он даже не осознаёт, что грубо сжимает бедра девушки и яростно вбивается в неё, слишком погрязший в чужом образе. — Ах, Намджун, да, вот так! — голос слишком мелодичный и высокий для Чимина, но парень готов притвориться хотя бы в этот раз, уже упавший слишком низко. Что он теряет? Только свою гордость и последние крохи морали. Спустя некоторое время Намджун сидит на кровати и натягивает джинсы, после носки, а затем встаёт и направляется к зеркалу, приводя волосы в надлежащий вид. За ним Берри поправляет юбку и подходит ближе, расправляя складки на спине Намджуна, не задерживаясь надолго. — Спасибо, — благодарит её парень и разворачивается. Берри вновь смеётся и качает головой. — И откуда ты только такой взялся, Ким Намджун?

***

Что сразу бросается в глаза, когда они снимают материал для следующей бомбочки, так это то, что Чимин выглядит счастливым, впервые за долгое время. Намджун всегда может понять, когда тот улыбается для камер, а когда на самом деле имеет это в виду. И сейчас именно последний случай. Даже когда они на перерыве, младший расслаблен и свободно болтает со стаффом, смеясь время от времени над чем-то. И Намджун будто даже вздохнуть свободно может, когда видит его такого, потому что все предыдущие месяцы с ним что-то было не так, его определенно что-то беспокоило, в осанке всегда присутствовала некая напряженность, взгляд был немного диким, будто он выискивал подвох во всём и всех. Но сейчас такого больше не наблюдается. Лидер заканчивает телефонный звонок с одним из продюсеров и подсаживается к Чимину, который смотрит какое-то видео котят на ютубе и улыбается себе под нос. — Мило, — комментирует Намджун, не уверенный, про кого именно говорит. Чимин разворачивается и всё ещё улыбается, и просто почему ему надо быть таким симпатичным? Лидер буквально чувствует, как превращается в жалкую розовую лужу перед очарованием юноши. Господи, как же стыдно, ужас какой. Чимин тем временем блокирует телефон и разворачивается к нему всем корпусом. — К чёрту кошечек, я так взволнован поездкой в Париж! — он чуть ли не подпрыгивает на месте. — Мы ведь ни разу там ещё не были, вах, надеюсь, нам дадут хотя бы один день, чтобы посмотреть на достопримечательности. Когда ещё выпадет такая возможность? — Намджун знает наверняка, что такой роскоши у них не будет, но в данный момент язык не поворачивается обломать надежды одногруппника. Поэтому он лишь улыбается в ответ и кивает: — Я тоже надеюсь. Чимин ослепительно улыбается и лезет к нему с объятьями, обхватывая руками за шею и счастливо вздыхая, и Намджун поражается, откуда в нём всё ещё осталось столько чистоты и невинности. Парень не боится показывать свои чувства тем, кому он доверяет. Если он хочет обнимать — он обнимает, хочет целовать — целует, хочет делать комплименты — он их делает. И не беспокоится при этом ни об образе «ледяного принца», который ему приписали СМИ, ни о дурацких стереотипах, в которых мужчина куда более сдержан в эмоциях и должен всегда быть сильным и не показывать слабости. Остаётся только восхищаться тем, что Чимин остался верен своим принципам и не сломался и не «загрязнился» индустрией. По крайней мере, не так сильно, как некоторые. — Ты ведь говоришь по-французски? — немного отстраняется Чимин и заглядывает хёну в глаза, и Намджун тут же прячет свой взгляд и смотрит куда-то ему за плечо. — Совсем немного, так, базовый уровень, — отмахивает он. — Ох, скромняшка, — младший гладит по щеке и, наконец, отпускает, за что парень ему безмерно благодарен. Находиться в присутствии Чимина становится труднее с каждым разом, а такая близость может привести к плачевным последствиям. — Я же слышал, как ты давал интервью на французском какому-то изданию. — И кто сказал, что я знал, о чём говорил? — Чимин на это смеётся и качает головой. — Надо будет походить по магазинам, я слышал, в Париже много классных бутиков, — а потом представляет реальную идею ходьбы с одногруппником по магазинам и тут же поспешно добавляет: — И кого-нибудь ещё взять, Чангюна, например. — Да, — кивает на это Чимин с энтузиазмом. — Хорошая идея, Джуни-хён, — и смотрит так, будто лидер только что рассказал о формуле лечения рака. Но затем он смотрит в сторону и начинает грызть нижнюю губу, и не нужно быть гением, чтобы понять, что тот хочет о чем-то рассказать. Намджун послушно ждёт, когда тот решится, говоря что-то мимо проходящему Шону и, когда чувствует аккуратную хватку чуть выше руки, вопросительно смотрит на Чимина. — Знаешь, я всё хотел тебе сказать… — маленькие ладошки спускаются ниже и нежно берут руки лидера в захват. — Кое-что… происходит, — начинает он, и старший хмурится, а внутри что-то совсем не мужественно подрагивает. Ему не нравится этот тон, эти слова, это предчувствие. Чимин ещё ничего даже толком не сказал, но он чувствует, что это как-то связано с Чон Чонгуком, с которым тот в последнее время проводит всё больше времени. И Намджун ничего с этим поделать не может, у него нет никакого права на то, чтобы диктовать кому бы то ни было, с кем они могут общаться и в каком количестве. Тем более он никогда не сможет ничего диктовать Чимину из всех людей, даже если бы у него и была возможность. Намджун не знает точно, что между этими двумя изменилось, как от простых переглядок они перешли к скромным улыбкам и тихим перешептываниям в перерывах между съемками. И вроде бы они не делают ничего такого, не привлекают к себе никакого внимания, однако именно из-за этого взгляд лидера всё время к ним и возвращается. Есть между ними какая-то интимность, будто бы, когда они разговаривают друг с другом, весь остальной мир отходит на второй план. Нельзя игнорировать, как Чимин старается быть ближе к макнэ «Пуленепробиваемых», как ловит чуть ли не каждое его слово и выражение и старается, чтобы тому было как можно более комфортно в любых условиях. В свою очередь и Чонгуку не удаётся скрыть долгих взглядов на парня, как он ненавязчиво старается появиться там, где Чимин. И конечно, всё это может быть из-за того, что их история уходит далеко назад, во времена их трейни дней, когда они ещё были подростками. Они ведь были лучшими друзьями, в конце концов, и Намджун как никто другой знает, какими крепкими могут быть узы, созданные в столь ранних годах, при таких жестких обстоятельствах. Чимин с Чонгуком и правда, не делают ничего провокационного или того, что можно было бы интерпретировать как нечто более чем дружба или привязанность, но Намджун всё-таки не слепой. — Ты знаешь, я всегда тебе всё рассказываю, — продолжает Чимин и играется с длинными пальцами Намджуна. — И я хочу сейчас рассказать, очень сильно, но… это не мой секрет, понимаешь? — он поднимает голову и будто пытается передать всё взглядом. — Я не могу просто так рассказать его другому человеку, потому что он не мой. Но… — он сглатывает и вновь смотрит вниз. — Это очень важно, и очень… очень плохо, — заканчивает он шёпотом. У лидера кровь стынет в жилах от интонации и серьёзности парня. Он перехватывает руки в свои и сжимает, спрашивая требовательно: — Это связано с тобой? — это всё, что его волнует. Потому что если так, то придётся ему надавить на Чимина и требовать ответов прямо сейчас. — Нет, — тут же качает головой одногруппник. — Нет, я в порядке, но… это касается очень важного для меня человека. И чуть позже мне потребуется именно твоя помощь, потому что я не представляю, как смогу справиться один, без тебя, — их пальцы сплетаются, а Намджуну уже вырвать хочется бьющийся в груди орган от того, как он сходит с ума от таких вот действий. — Ты же поможешь мне, хён? — Чимин смотрит сквозь ресницы, а лидер в который раз думает, что им просто-напросто умело, искусно, безжалостно манипулируют, хоть он, наверное, о таком даже не догадывается, ведь абсолютно точно не видит или не хочет замечать того, что прямо перед его носом. Быть не может, чтобы Намджун так хорошо притворялся, особенно в такие моменты, когда его пальцы подрагивают в чужих руках, а сердце бьётся так сильно и громко, что, кажется, его можно услышать даже среди всего этого шума. Когда он может сорваться с другого конца города по одному лишь звонку младшего или прислушивается к словам Чимина куда внимательнее, чем ко всем остальным. — Не сейчас, но… скоро. Я обязательно всё тебе расскажу, мне просто нужно знать, что когда время придёт, ты будешь со мной. Ох, какие же сладкие слова, жаль только, что Чимин подразумевает совсем не то, чего лидер так желает. Когда он кивает и получает ещё одни крепкие объятья, в которых обмякает весь, ему остается только поражаться тому, как незаметно для себя самого он оказался в таком дерьме. В один из следующих дней Намджун приезжает в общежитие, которое они делят с «Пуленепробиваемыми», и сидит в студии, которая находится в общем доступе для всех желающих. Так как это временное, он ничего сюда не загружает, кроме некоторых своих сырых треков, где только бит да его голос, да и они на флешке. Прямо сейчас парень в наушниках проигрывает один из своих последних треков, который он набросал несколько недель назад. Ему всегда непривычно слышать свой голос именно когда он поёт, потому что это звучит странно для его уха. У него есть слух, но, по его мнению, нет хорошего голоса, и потому никто никогда не слышал, как он поёт, кроме, возможно, тех раз, когда он записывал демки для некоторых песен своей группы, чтобы дать примерную идею того, как он хочет, чтобы песня звучала. Но на самом деле у него множество треков, где он пытается что-то напевать, ведь для него музыка — что-то вроде терапии. Для настоящей терапии у него нет ни времени, ни какой-либо весомой причины, и потому он находит её в том, чтобы записывать свои мысли сначала на бумагу, а после перенося её на бит. И сейчас он переключается с одной песни на другую, и везде, абсолютно везде, блять, одна тематика. Какие-то ебучие сопли, что так не похоже на Намджуна. Если и говорить о его лирике, то на ум сразу приходят резкие слова, что режут без ножа, голая, ничем неприкрытая правда про грязный и несправедливый мир, про постоянную борьбу с самим собой или против общества и мира. Его лирика всегда темная, депрессивная, немного даже безнадежная, но это его стиль. И даже сейчас, когда тематика чуждая ему, когда он поет про какие-то там чувства, запах кожи, тепло рук, во всём этом всё ещё присутствует какое-то отчаяние, безысходность. Может, именно так он и видит свои отношения с Чимином — бесперспективные и бесполезные. Он рад быть его другом, считает это честью, правда, но ему всегда будет мало лишь этого. Намджун потирает лицо и стонет, отключает наушники и решает послушать, как песня звучит без них. Трек как раз подходит к концу, когда в студию без стука заходит Юнги и останавливается резко, не ожидавший, что тут кто-то есть. Парень в кресле тут же спешит остановить трек, но он уверен, что невысокий парень уже услышал отрывки, и он непроизвольно краснеет, потому что текст всё ещё слишком личный и слегка кринжовый для его вкуса, и тот факт, что из всех возможных людей это услышал Юнги, совсем его не прельщает. Лидеры смотрят друг на друга несколько мгновений, после чего юноша неторопливо подходит ближе и берет со стола оставленную зарядку. Всё это не говоря ни слова, с совершенно непроницаемым выражением лица. Намджун успокаивает себя тем, что тот услышал максимум секунд пять его трека, однако другая его часть хитро хихикает, говоря, что и за такое малое количество времени можно легко сложить два и два и понять, о ком именно эта песня. Бред. Юнги понятия не имеет о чувствах Намджуна к одногруппнику. — Кажется, у нас действительно куда больше общего, чем я изначально думал, — уже почти около выхода говорит парень, задерживаясь в проходе. — Довольно херовое это чувство — невзаимность, а? — он некрасиво ухмыляется и выходит из комнаты, не говоря ни слова больше и тихо прикрывая за собой двери.

***

Мин Юнги из той категории людей, которая получает то, что хочет. Но не всякими обходными путями или связями или хождением по головам, а благодаря своему упорству и терпению. Да, у него много отрицательных черт характера, но эти две — то, чем он всегда гордился. Он пообещал сам себе, что выберется из семьи хронических алкоголиков, что станет кем-то, что не погрязнет на отшибе Тэгу и сделает что-то со своей жизнью. Он никогда никому не говорил о своих планах и мечтах, всегда тихо, молча и упорно шёл к цели, и вот, он уже один из самых популярных корейских андеграундных рэперов, вот у него уже своя небольшая, но всё же фанбаза, вот на одном из рэп-баттлов ему протягивают бизнес-карточку и приглашают на прослушивание в известную компанию. Юнги нравилось то, где он тусовался, но он понимал, что это далеко не его предел. Вскоре он уже трейни, и никто не может отрицать талант мальчишки, который будто родился с микрофоном в руках. Возможно, он не самый лучший танцор и вокалист, но он старается, а ещё пишет песни и учится продюсировать, и когда директор решает создать новую мужскую группу, все почти единогласно избирают его лидером. А потом начинают эту самую группу набирать, и именно тогда Юнги и знакомится с Чонгуком. Как ни гляди, а судьбоносным это событие назвать язык не поворачивается. Юнги не увидел тогда ничего особенного в пятнадцатилетнем пугливом пацане, который смотрел на всех, как на врагов народа. А парня, кажется, боялся больше всех. Он заикался через слово, когда лидер о чем-нибудь его спрашивал, старался не попадаться лишний раз на глаза и всегда выкладывался на все сто процентов, чтобы к нему не было никаких претензий и он не выделялся из общей массы. Когда группа из семи человек, наконец, набралась, это оказалось лишь началом пути. Потому что на тот момент они были просто семью незнакомцами, объединенными для одной цели. А теперь предстояло самое сложное — стать командой. Юнги никогда не был хорош в раскрытии людей, в том, чтобы разбивать лёд и делать так, чтобы люди ему доверяли и открывались. Но сейчас он лидер, и потому обязан научиться непростому искусству общения. С Джином, Минхеком и Ви проблем не было. Те оказались сами по себе разговорчивыми и открытыми, и поладить с ними оказалось относительно легко. Парочка бутылок пива за счёт Мина, несколько посиделок в кафе — и их уже можно считать лучшими друзьями. С Джухоном и Вонхо оказалось посложнее, но, опять же, было то, что их объединяло. Если с Джухоном это была страсть к рэпу и выступлениям, к агрессивным текстам, то с Вонхо это было желание добиться успеха, чтобы их группа успешно дебютировала и стабильно набирала популярность, чтобы могла оплатить то, что в них вложили, и начать пересылать деньги родным. Было непросто, но и их Юнги смог разгадать. Труднее всего оказалось с самым младшим участником группы, с их макнэ Чонгуком. Тот уже не казался таким уж зашуганным, но всё равно дергался каждый раз, когда Юнги к нему обращался, и это начинало бесить. Лидер вообще-то не какой-то там монстр, чтобы так его бояться. Мин пробовал и так и эдак, пытался быть заботливым хёном и покупал Чонгуку еду, пробовал наоборот, гонять младшего так, чтобы икры болели и голос срывался, но ничего не работало. Что тогда, что сейчас — они всё такие же друг другу незнакомцы. Бывали дни, когда Юнги хотел махнуть на это рукой. Чего это он так пляшет вокруг этого мелкого? Должно быть, вообще-то, наоборот. Но потом он думает о долгосрочных целях и том, как важно, чтобы они были сплоченным коллективом, и пробует ещё раз. Макнэ всё время ходил какой-то потерянный, совсем без лица. Он общался со своими одногруппниками, но только в пределах «привет, как дела». Юнги пытался вызвать Чонгука на разговор, твердил, что они теперь группа и вместе надолго, что они теперь как семья и могут довериться друг другу. Младший постепенно оттаивал, но всё равно сохранял свою дистанцию и ничего не отвечал, лишь скупо улыбался, благодарил за разговор и уходил к себе после тренировок. В один из дней, уже после колоссально успешного дебюта, после всех промо им дали выходные на пару дней. Все разъехались по домам, и их новенькое общежитие пустовало. Юнги тоже уехал на некоторое время, но только не к семье, которой у него уже не было, а к своему другу в Пусан, и вернулся куда быстрее, чем ожидалось. Он слегка удивился увидеть темный рэндж-ровер, на котором обычно разъезжал их директор Кан Сохен с водителем, около главного входа, и что-то во всём этом показалось ему подозрительным. Он не знал, что его толкнуло на это, однако вместо главной двери он обошёл здание и воспользовался запасным входом, мастерски избегая камер, которые он заприметил ещё в самом начале и о которых тут же предупредил своих мемберов. Он приметил охрану около нескольких выходов, и это добавило ещё больше подозрений. Юнги быстро взобрался по пожарной лестнице на второй этаж и почему-то сразу же пошёл к спальне, которую обычно делили Тэхен с Чонгуком. Когда он аккуратно заглянул внутрь сквозь стекло, то чуть не упал назад, лишь чудом цепляясь за лестницу в последний момент. Он был уверен, что в общежитии никого не осталось, но, видимо, ошибся, потому что внутри были Чонгук и Кан Сохен, который брал пятнадцатилетнего мальчишку меньше него в три раза по комплекции сзади, одной рукой обхватывая его поперек живота, другой зажимая рот. Юнги отчетливо видел, как макнэ плакал и кричал, лёжа на животе, пока их директор откидывал голову назад и толкался в явно сопротивляющееся тело. Если бы у Юнги спросили, был ли у него в жизни переломный момент, то он бы не раздумывая ответил, что это была увиденная в общежитии картина. Если бы он мог о таком рассказать, конечно. На парне никогда не было розовых очков, он знал, что индустрия, в которую он попал, далека от совершенства. И всё же на тот момент всё было относительно хорошо: контроль был, но не слишком сильный; у них было относительное право голоса в создании собственной музыки; продюсеры, менеджеры, хореографы и стафф — все были довольно милы с ними и знали, что делали. Да и Кан Сохен казался неплохим на протяжении всего того отрезка, с момента как «Пуленепробиваемые» образовались и вплоть до самого дебюта и успешного промо. А когда Юнги увидел Чонгука и Сохена в общежитии, его видение будто треснуло, всё внутри него сдвинулось, и он почувствовал себя так паршиво, как не чувствовал никогда. В первую очередь ему стало тошно от самого себя, потому что с ролью лидера он не справился от слова «совсем». Как он мог пропустить, что такое творится с одним из его мемберов? Почему так и не смог найти общий язык со всеми, если Чонгук даже не подошёл к нему, не рассказал и не пожаловался, не попросил помощи? Как он мог продолжать быть тем, кто должен представлять свою группу, если ему не доверяли с чем-то таким? А потом, когда он задумался о том, каково Чонгуку — вот, где его прорвало. Он еле как дождался, когда Сохен уедет, и тогда, проверив периметр на наличие охраны, тут же рванул внутрь и застал Чонгука всё там же, в луже собственной крови и спермы, захлёбывающимся от рыданий и безысходности. Юнги впервые в жизни почувствовал себя таким бесполезным и беспомощным, и на мгновение даже затормозил у входа, растерявшись и ужаснувшись от картины перед ним. Чонгук тогда повернулся на шум и, увидев лидера, лишь заплакал еще сильнее и подтянул ноги к груди, закрывая голову руками. Весь тот день смазался для Юнги, он толком и не помнил, что делал и говорил, как успокаивал Чонгука, как рыдал вместе с ним и помогал ему очиститься и принять душ, как бежал в аптеку и без всякого стеснения спрашивал, что делать при такой ситуации. Он помнил, как билось сердце в груди, когда он торопился обратно в общежитие, потому что боялся, что Чонгук мог что-нибудь с собой сделать. И было ли дело в том, что Юнги увидел макнэ в самом худшем своём состоянии, или что лидер не отвернулся от него, не поморщился в отвращении, не засмеялся, но именно с того дня отношения между ними двумя стали стремительно меняться. Хотел того Юнги или нет, но с того момента он взял на себя обязанность заботиться о младшем, стать тем, кому тот сможет всё рассказать, кому сможет полностью довериться. С Сохеном ситуация оказалась куда сложнее. Лидер не мог просто пойти и обвинить одного из самых влиятельных людей во всей Корее в чём-то такого рода. Нужны были доказательства, нужно было куда больше, чем один парень-айдол, дебютировавший лишь пару месяцев назад. Да и сам Чонгук умолял ничего не делать, ничего не говорить, потому что при любом раскладе потребуется сказать имя того, кого Сохен насиловал. А ведь они только дебютировали, после стольких лет подготовки, после того, что в них вложили, от чего они отреклись и чем пожертвовали. Юнги каждый раз клянется, что придумает что-нибудь, но до сих пор так и не смог предпринять что-то толковое, за что ненавидит себя каждый божий день. Слишком шаткое у него положение, слишком сильный и могущественный противник, слишком много акул в том море, где они плавают. Но Чонгук каждый раз говорит ему, что уже то, что Юнги всё ещё рядом, что хранит его секрет — этого достаточно. Шли годы, и вот «Пуленепробиваемые» уже самая популярная и успешная группа не только Кореи, но и, возможно, в мире. Приносит ли это достижение Юнги хоть какую-то радость? Едва ли. Хочет ли он всё ещё въебать себе по роже каждый раз, потому что трусит, потому что не может прекратить то, что до сих пор продолжается между Чонгуком и Сохеном, хоть и куда реже? Определенно. Он ненавидит себя, но поделать ничего не может. На кону достоинство Чонгука, их карьеры и даже жизни, если Сохен прознает хоть что-то. «Пуленепробиваемые» сейчас направляются в Осаку на фансайн, и пару часов в автобусе — единственное свободное для них время. Юнги оглядывается, подмечая, что все занимаются своими делами, и взгляд его тут же останавливается на Чонгуке, который лежит на койке, пишет что-то на своем телефоне и пытается скрыть улыбку за воротом толстовки. Лидер крепко сжимает челюсти. Наверное, ему стоит наоборот радоваться, что в последнее время Чонгук всё больше улыбается и смеётся, что кажется более расслабленным, что почти перестал кричать по ночам, но… Он ревнует. И ему больно, что причиной улыбки Чонгука является не он сам, а кто-то другой. — Хён, — зовёт его макнэ, и Юнги выпутывается из своих мыслей и смотрит на парня. Тот в свою очередь оглядывается по сторонам, перебирается на койку к старшему и закрывает створки, ограждая их таким образом от всех остальных. Юнги сглатывает от того, как Чонгук близко, и как их колени соприкасаются. — Я тебе кое-что скажу сейчас, только обещай не ругаться, — лидер уже хмурится от слов, на что младший улыбается и закатывает глаза. — Ну вот, а я так хотел сказать, — он делает вид, что собирается уходить, но тихо смеётся, когда старший хватает его за пояс и сажает обратно. На Чонгуке простые хлопковые шорты и серая толстовка, и он выглядит так по-простому, но в то же время так хорошо, что Юнги уже который раз борется с собой, чтобы не наделать глупостей. Как-то раз он уже давал слабину и поддавался собственным демонам, которые только и просят, что Чонгука каждый раз, и действия младшего говорили громче любых его слов. Он никогда не останавливал Юнги, когда тот пытался целовать его, но то, как тело Чонгука каждый раз замирало, и как он ни разу не отвечал на поцелуи, говорило само за себя. Лидер тогда чувствовал себя просто отвратительно, и ему было стыдно перед младшим, который после уговаривал его, что всё нормально, и он не злится и тем более не ненавидит его. Юнги точно не знает, когда это началось. Может, с того самого дня в общежитии, может позже, однако его чувства к Чонгуку росли с каждым днем, и когда они стали общаться ближе, и старший стал узнавать макнэ лучше, разговаривать с ним, работать бок о бок, то он не смог не поддаться. Чонгук потрясающий — добрый, бескорыстный, видящий только лучшее в людях даже несмотря на то, через что он прошёл и проходит до сих пор; такой сильный, самый сильный из всех, кого Юнги знает. И может, именно поэтому старшего так и тянет к нему, потому что Чонгук — его прямая противоположность, и он тоже хочет немного того света, что таит в себе макнэ. — Не паясничай, — говорит ему лидер, и в уголках его губ играет улыбка. — Говори, что хотел, — он видит приподнятые брови парня и закатывает глаза. — И я не буду ругаться, — послушно обещает он. — Ладно, — кивает Чонгук и начинает играть с собственными пальцами. — В общем, — он набирает полную грудь воздуха и выпаливает на одном дыхании: — ЯрассказалвсёЧиминуитеперьонзнает, — и втягивает голову в плечи, опасаясь реакции. Хоть старший и пообещал, что ругаться не будет, оба знают, что того невозможно контролировать. Пару секунд уходит, чтобы разобрать то, что сказал макнэ, а после Юнги уговаривает себя не сорваться и не сказать и не сделать то, о чем он точно пожалеет. Никаких сомнений нет, что именно Чонгук рассказал Чимину, потому что это ясно как день. Только вот… — Почему? — выдыхает парень, и выходит как-то слишком жалобно. Ему обидно, что Чонгук поделился чем-то настолько личным с тем, кого едва видит, в то время как сам Юнги в курсе, потому что в своё время случайно это подглядел. Что-то внутри него подсказывает, что если бы он тогда это не увидел, то так бы и жил в неведении, ведь по собственному желанию младший бы ему ничего не рассказал. — Ты едва знаешь его, Чонгук, ты знаешь, как опасно, если такого рода информация попадет не в те руки. О чём ты думал? — ему хочется рычать, и он не знает точно, отчего. Нахер быть человеком, нахер испытывать так много эмоций, он не хочет этого, заберите всё это от него. Он устал нести всё это в себе, устал чувствовать так сильно, что иногда ему нужно поорать, чтобы выпустить хоть половину того, что в нём плещется. Чонгук хмурится на это и складывает руки на груди, поджимая губы. — Я доверяю Чимину-хёну, — твердо говорит он, хоть и тихо. — И я знаю его, я знал его гораздо раньше, чем встретил тебя. — Люди меняются, Чонгук, обстоятельства меняются. Разве не он бросил тебя в самый последний момент, когда обещал быть рядом? — он знает, что давит на больное, и видит, как младший чуть дергается. — Можно ли ему доверять после такого? Он может кормить тебя обещаниями, говорить красивые слова, но что он действительно сделал для того, чтобы заслужить доверия? — Он… — пытается сказать Чонгук, но его прерывают. — Откуда ты знаешь, что он не растрезвонит об этом, чтобы подкосить нас? — продолжает Юнги. — Что ты вообще о нём знаешь, кроме того, что он твой бывший лучший друг? Его не было три года в твоей жизни, Чонгук, три! А потом он вдруг появляется из ниоткуда и говорит, что будет рядом. И ты веришь? Я думал, эта индустрия научила тебя хоть чему-нибудь! Хотя бы тому, что нельзя никому доверять, кроме тех, кто работает с тобой и заинтересован в твоем успехе и благополучии. — Чимин бы никогда… — Ты не можешь этого знать! — Юнги знает, что его уносит, что всё выходит из-под контроля. Он отчаянно хватается за колени младшего и сжимает их, глядя дико и умоляюще: — Почему он? Почему он, а не я, Чонгук? Я был рядом с тобой с самого начала, я видел тебя в самом худшем и самом лучшем состоянии, разделял с тобой все ужасы и радости, всегда убеждался, чтобы тебе было хорошо. Почему, несмотря на всё это, ты всё равно выбираешь его? Почему смотришь только на него, когда я прямо тут, перед тобой, с тобой? Чонгук молча выслушивает все это с непроницаемым лицом, позволяя хену выговориться, ведь это не в первый раз, когда он так делает. После он осторожно убирает его руки от себя и отодвигается, не меняя выражения лица. — Я сказал тебе, потому что хотел, чтобы ты был в курсе, чтобы между нами не было секретов. Ты ведь знаешь, я люблю тебя, хён, но не так, как ты того хочешь. Прости, пожалуйста. И я никого не выбирал и не собираюсь этого делать. Чимин — мой друг, ничего более, и я верю ему, несмотря на то, что ты о нём думаешь, — он отодвигает створки и встаёт с койки, не оборачиваясь. — Мне жаль, — он непонятно за что извиняется и уходит вглубь автобуса, оставляя Юнги одиноко сидеть и сжимать руки в кулаки, сожалея о сказанных словах.