Enemies

— Я в норме, — кажется, в двадцатый раз за этот день повторяет Чонгук и расстегивает пару верхних пуговиц белоснежной классической рубашки. Он стряхивает невидимые пылинки с чёрного пиджака и, завидев, как дрожат его пальцы, тут же убирает их в карман, пока кто-либо еще не заметил. Когда он разворачивается, то натыкается на Юнги, который оглядывает его фигуру цепким взглядом, выискивая хоть одну деталь, которая бы выдала то, как на самом деле чувствует себя Чонгук. С каких пор тот стал таким искусным актером? — Серьёзно, хён, — закатывает глаза парень и хлопает его по плечу, обходя старшего. — Нас уже ждут, пошли. Юнги провожает младшего взглядом, и когда тот скрывается за дверью, тихо чертыхается и идёт в противоположную сторону комнаты, чтобы открыть окно. Первая затяжка не кажется чем-то расслабляющим — когда слишком часто куришь, любой эффект проходит. Сейчас, когда парень не под пристальным вниманием, и ему не говорят каждую минуту, что он может делать, а что нет, он без проблем дымит, как паровоз, позволяя себе делать запретное раньше дело гораздо чаще. Здание суда вот уже который месяц кишит людьми, а главный вход окружают репортеры и журналисты, стараясь не упустить ни один важный момент столь громкого дела. И конечно, судебное разбирательство Кан Сохена и «Пуленепробиваемых» становится чуть ли не событием десятилетия, настолько большой размах оно приобрело. Юнги кривится и стряхивает пепел прямо в окно, наблюдая за гулом, что доносится снизу. Возможно, это самовнушение, а может, никотин и правда делает свое дело, но через некоторое время Юнги успокаивается и достаёт третью сигарету, поджигая её и выдыхая дым, доставая телефон из кармана. В диалогах последнее сообщение от Намджуна, где он кратко информирует о состоянии Чимина, которое… ничуть не изменилось. Но, по крайней мере, тот живой, хотя врачи ежедневно борются за его жизнь, потому что он всё ещё не приходит в себя. У них даже не было времени толком разобраться с его состоянием, потому что суды стали забирать слишком много времени и сил. К тому же, почти сразу же после аварии появились новые детали и потенциальные доказательства виновности Сохена. То, что начиналось как борьба за свободу и возможность разорвать все связи с компанией и лейблом, в итоге переросло в куда большее. Телефон разрывается стандартной мелодией, и Юнги выдыхает дым, прежде чем принять звонок. — Ты как? — тут же слышится усталый голос Намджуна. Тому тоже не позавидуешь: один из мемберов в тяжелом состоянии прямо посреди групповой активности и промо; давление изо всех сторон, что от начальства, что от прессы; ужас от неизвестности, выберется ли Чимин, и если да, то таким же как раньше, или..? В итоге Намджун пытается успокоить собственных мемберов, которые места себе не находят, разбушевавшихся фанатов, которые, конечно же, обо всём узнали, родителей Чимина, приехавших почти сразу же, как услышали о трагедии. И всё это поверх того, что сам он старается не поддаться панике, потому что из всех возможных людей борется за жизнь сейчас именно Чимин. И чувства к нему никуда не делись. В Юнги Намджун находит странную отдушину, потому что тот, наверное, единственный, кто не лезет к нему с вечными расспросами, не давит на мозг так, что хочется сжать голову руками и заорать, чтобы все заткнули, наконец, свои рты, потому что и без них тошно. Юнги говорит редко, зато по делу, и юноше именно это сейчас и нужно. — В какой момент наши жизни пошли по пизде? — задаёт риторический вопрос, и слышит невесёлый смешок на той линии, отчего и сам ухмыляется криво, подмечая подъезжающую к главному входу машину. — О, Сохен приехал. — Уже идти надо? — Не, — отмахивается Юнги, потому что знает, что у них есть еще минут пятнадцать, которые он лучше проведёт здесь, чем со всеми остальными, поддаваясь всеобщей истерии. — Как думаешь, мы реально сможем выиграть? Странно спрашивать об этом Намджуна, который даже толком не в курсе всех деталей разбирательства, имея столько же информации, сколько и все остальные жители Южной Кореи, которые наблюдают за процессом в прямом эфире и слушают новости. Но Юнги надо хоть от кого-то услышать, что весь ад, через который они сейчас проходят, в итоге будет чего-то стоить. Что они через себя переступают, обнажают скелеты в шкафу, перед всей страной рассказывают то, что хотелось бы забетонировать под асфальтом и никому не показывать — что всё это окупится. Что Чонгук сейчас похож на чёрт знает кого не ради того, чтобы в итоге услышать «ничего не получилось». — Скажу честно, поначалу у меня были сомнения, — говорит Намджун и звучит чуть приглушенно. — Но после того, что Чимину удалось добиться, суд не сможет проигнорировать такое. Юнги затягивается и выкидывает бычок прямо в окно, наблюдая, как тот исчезает среди листвы внизу. У него были свои идеи насчёт Пак Чимина, но нельзя отрицать, как сильно он помог делу. Жаль только, что нельзя сейчас поблагодарить его лично, потому что Сохен, конечно же, запустил механизм и решил пошатнуть их всех таким образом. Но Чимин и правда не сидел, сложа руки, каким-то неизвестным образом уговорив парочку айдолов дать показания против Сохена поверх немного грязноватых, но всё же аудиозаписей весьма… интересного содержания. Это… это немыслимо. И Юнги всё ещё не понимает, как Чимину это удалось. Одно дело «Пуленепробиваемые» — это касается непосредственно их и их будущего, но вот чтобы кто-либо посторонний по собственной воле решил пойти против Кана… Зная, что это будет значить для них самих. Что бы Юнги ни испытывал к Чимину, но должное отдать ему надо. После всех этих новых показаний дело развернулось будто на 180 градусов: у стороны Чонгука (неофициальное название, потому что все понимают, что пошли они на всё это, по сути, ради макнэ) появилось второе дыхание, и они с новыми силами ринулись в бой, осознавая, что смогут не только разорвать контракт, но и заставить директора взять ответственность за всё то, что он творил с парнем на протяжении стольких лет. Юнги хочет этого так сильно, ведь для него это некая возможность загладить вину перед Чонгуком за то, что не смог ничего сделать раньше, хотя знал о том, что творится, почти с самого начала. Да, струсил, да, побоялся, что его вышвырнут из группы и индустрии, поставив собственное будущее выше Чонгука. А Сохен же явно потерял былую спесь, понимая, что всё идёт совсем не так, как он задумал. Именно поэтому все эти угрозы, которые больше не прокатывают, поэтому новый адвокат и вообще, Кан сменил почти всю свою команду. Последним его финтом стала та авария Чимина. Таким образом он хотел показать, что уже не остановится ни перед чем, и что теперь это война не на жизнь, а насмерть. — Я переживаю за Чонгука, — вздыхает Юнги и трёт висок. — Он сам не свой. Нельзя, чтобы сейчас он замкнулся, когда мы уже так близко. — Разве? — удивляется Намджун. — Я смотрел пару роликов, он выглядел воодушевленным и уверенным, как никогда. Юнги на это хмыкает. — О, это точно. Ты еще не видел, что он на самих заседаниях вытворяет. Пару раз его даже пришлось приструнить, чуть охрана не подключилась. — И в чём тогда проблема? — В том, что это не он, — отчаянно проговаривает Юнги. — Я вижу это в его глазах — он держится из последних сил. Новость про Чимина его ощутимо подкосила. И знаешь, если я боялся, что он будет истерить и рваться к нему, то сейчас понимаю, что куда страшнее то, как он ведёт себя сейчас. Бомба замедленного действия, я иногда не могу сдержать дрожи, когда смотрю на него, — Юнги вспоминает иногда взгляды Чонгука, его выражение лица, этот нездоровый блеск в глазах. — Он отдаётся этим заседаниям полностью, как будто от исхода зависит, выберется Чимин или нет. Это… это нездоро́во. Мы все стараемся за ним приглядывать, и он вообще с Минхёком сейчас живёт, и тот говорит, что малой на таблетках весь, ходячий невроз. — Ему нельзя оставаться одному, — серьёзно говорит Намджун в трубке. — Спасибо, блять, доктор! — срывается Юнги, но потом прикрывает глаза. — Чёрт, извини, просто на нервах весь, — он слышит, как приходит входящее сообщение, и всё ещё не разрывая звонка, открывает его. Оно от Ары, та зовёт его в зал. — Да ничего, — Намджун звучит таким же заёбанным, и Юнги вдруг понимает, что только вываливает собственные проблемы на того, у кого их и так выше крыши. Поэтому он торопливо добавляет: — Мы заглянем в больницу, как сможем, — обещает. — А толку-то? Чимин всё ещё в коме, — он тяжело выдыхает. — Всё так плохо? — уже тише спрашивает Юнги, и ему даже представить страшно, каково сейчас юноше — наблюдать за тем, как собственный мембер, друг, да еще и объект влюбленности полностью отдаётся на милость врачам, держится на волоске, а сам ты ничего поделать не можешь. В голову невольно лезут плохие мысли, вспоминаются все моменты, когда ты поступил неправильно, когда мог бы по-другому, когда говорил гадости, а теперь можешь с этим человеком больше никогда не поговорить. Да, Чимину сложно, но тем, кто сейчас рядом и ждёт и молится — точно так же несладко. — Да, — кратко отвечает Намджун и тут же продолжает: — Слушай, мне тут идти надо… — Да, да, мне тоже, — поспешно прерывает его Юнги. — Спасибо, что позвонил. На связи? — Ага. Юнги заканчивает разговор, даёт себе буквально пару секунд, чтобы настроиться на очередные часы головной боли и стресса и, наконец, выходит из комнаты. Конечно, Чонгук уже там, чуть ли не подпрыгивает на месте, так хочет, чтобы слушание началось. Он о чём-то переговаривается с мужчиной рядом, задавая множество вопросов, и даже отсюда видно, как он пышет энтузиазмом. И Намджун прав, это хорошо, да, для дела. Но не для самого Чонгука. Юнги бесшумно подсаживается к Минхёку, который обсуждает что-то с рядом сидящей Арой, и оба даже внимания на него не обращают. Да, все поняли, что нет уже смысла ей прятаться, ведь всё равно прознали, что она участвует в деле, и не на стороне своего отца. Это дало определенную пользу, хотя и весь процесс пошёл теперь будто в два раза быстрее, и голова у всех идёт кругом от того, как стремительно меняются события. — Что там с мелким? — шепчет Юнги на ухо одногруппнику, когда тот заканчивает и садится ровно. — Сам не видишь? — хмурится Минхёк, и они одновременно глядят на Чонгука, который отстукивает пальцами по столу. — Клянусь, к концу всего этого он согнётся. — Не говори так! — шипит Юнги и смотрит строго. — Что с тобой не так? — А от моих слов что-то изменится? — они все на пределе, и потому уже не контролируют ни уровень агрессии, ни громкость голосов. Цепляются за любое слово, ссорятся и орут друг на друга, потому что эти месяцы невероятно измотали их всех. — Напомни-ка, кто вообще живёт с ним? Что-то я не видел, чтобы были еще добровольцы! — Он сам не захотел ко мне, — бурчит на это лидер, вспоминая, как предлагал Чонгуку пожить с ним, но тот отказался, предпочитая компанию Ли. — Он что, мешает тебе? — Я этого не говорил, — отвечает Минхёк и старается взять себя в руки. Будет чудом, если по окончании они друг друга не придушат и останутся в более-менее дружеских отношениях. — Но меня настораживает этот его защитный механизм, за которым он прячется с тех пор, как узнал о Чимине. Думаешь, нормально, что он вообще никак не отреагировал, даже интересоваться не стал, что с ним и как, не хочет ехать в больницу, а вместо этого весь погрузился вот в это? Знаешь, что он делает, когда мы приезжаем домой? — Юнги приподнимает брови вместо ответа, и парень продолжает: — Часами рассматривает и изучает документы, он даже попросил переслать копии себе на почту, представляешь? Мне иногда приходится заставлять его что-нибудь поесть, потому что он не выходит из своей комнаты. Или выходит, но только чтобы принять все эти свои таблетки. Юнги сжимает челюсти и хрустит шеей. А что он может с этим поделать? Любые уговоры бесполезны, они все уже пробовали, даже Ара, которая тоже быстро смекнула, что с Чонгуком что-то не так. Он не хочет никого слушать, говорит, что всё нормально и им не стоит волноваться, а когда речь заходит о Чимине, то сразу закрывается и грубит, вновь возвращаясь к теме суда. Да куда там — чего стоило одно желание Чонгука выступить свидетелем и рассказать перед всем судом о том, что с ним происходило, и что Сохён заставлял его делать ради «блага группы». Они ведь все старались прибегнуть к этому в самом крайнем случае, и то, потому что Чонгук не хотел, для него это было унизительно и сложно, а ещё крайне рискованно, ведь была большая вероятность, что сторона Сохена всё перевернула бы на свой лад или заявила, что все сексуальные акты были осуществлены по взаимному согласию (да, поверить трудно, учитывая множество факторов, один из которых — большая разница в возрасте). И ведь так и случилось, однако опять произошло кое-что из ряда вон — против Сохена решил дать показания один из его бывших персональных телохранителей. Сам того не осознавая, Чонгук словно стал катализатором чего-то очень масштабного — он первый прилюдно адресовал проблему, рассказал о собственном горьком опыте, не побоявшись ни возможных последствий, ни тяжелых взглядов самого Сохена, который белел от каждой новой детали, что всплывала касательно него. Все понимали, что дело подходит к концу, и абсолютно все были воодушевлены и в волнении — столько месяцев упорной борьбы, столько истерик, слёз и бессонных ночей, и всё скоро может решиться. Ко всему прочему, стало известно, что состояние Чимина стабилизировалось, хотя он и не в самой лучшей форме. Все выдохнули с облегчением, и Юнги думал, что и Чонгука такие новости обрадуют, но тот только скупо кивнул на это и вышел из комнаты, заставляя их переглядываться и гадать, что же происходит у него в голове.

***

Сохен сбежал. То есть… просто сбежал, скрылся, его более нет в стране согласно госслужбам, и все из его окружения клянутся, что понятия не имеют, куда тот направился и как умудрился такое провернуть. Конечно, для него всё выглядело не лучшим образом: всё больше и больше людей стали появляться и рассказывать свою правду. Многие из них — знаменитые личности, многие даже появлялись в суде лично, после подходя к Чонгуку и говоря, как они восхищаются его храбростью и мужеством. Но факт остаётся фактом — Сохен сбежал, потому что против него слишком много улик, всё указывает на его виновность, где помимо различных махинаций числятся такие весомые аргументы как «сексуальное принуждение несовершеннолетних» и множество нелегальных сделок и заведений. Словно эффект домино, за одним стало всплывать другое, словно жизнь сама подталкивает к тому, что пора бы платить по счетам. Каких бы блестящих адвокатов Кан ни нанял, никто не в силах отмыть его от таких дел. И вместо того, чтобы выслушать финальный приговор суда, как достойный человек, тот предпочёл оперативно, буквально за ночь, сбежать из страны. Чонгука словно засасывает в круговорот после этого, и он даже не может толком обработать всю информацию, что получает его мозг: вот постановлением суда объявляют, что все контракты «Пуленепробиваемых» с компанией и лейблом расторгнуты и более не имеют юридической силы; вот Сохёна признают виновным сразу по нескольким статьям и объявляют его в международный розыск, вот они выходят из зала и дают, наконец, волю чувствам. Парня обнимают, все вокруг что-то кричат и размахивают руками, поздравляют друг друга, кто-то даже поддаётся эмоциям и плачет, но… Чонгук не чувствует ничего. Всё это происходит будто через какую-то призму, сквозь плотный слой ваты так, что до него ничего из этого не доходит. Он смотрит на людей вокруг себя, видит их радостные лица, чувствует похлопывания по спине; где-то там, малюсенькой частью мозга понимает, что всё закончилось, что они выиграли. Это конец — почти полгода борьбы, и они вышли победителями. И он не может понять, что не так, почему он сейчас не улыбается вместе со всеми, не вздыхает с облегчением, не спешит звонить родным и говорить о радостных новостях, а вместо этого оглядывается потерянно, моргая и не понимая, что ему делать дальше. Люди — знакомые и нет — твердят ему, какой он молодец, как они гордятся им, но всё будто мимо, будто сквозь. Вспышки ослепляют, а крики отпечатываются в барабанных перепонках, когда они выходят из заведения. Их о чём-то спрашивают, и Ара, вроде как, отвечает, но Чонгук ничего не хочет, он просто следует за охраной к машине и смотрит под ноги, морщась от того, как людно и громко. Видно, что репортёры хотят получить эксклюзив именно от Чонгука, но его окружают плотным кольцом и не дают приблизиться ближе. Уже в машине такое дело предлагают отметить, ведь это грандиозная победа. Да, Сохен сбежал, однако он теперь будет под прицелом почти у всех, и, к тому же, его разыскивают. Это лишь подтверждает его виновность. Все считают, что на Чонгуке лица нет, потому что тот так и не увидел, как его директор получает по заслугам, но это не так. Если честно, он и сам не знает, что с ним. Ему надо радоваться, ведь теперь он свободен, как и мечтал, как и хотел, и сейчас волен делать, что захочет. Весь ужас позади, вроде как, и юноша не хочет портить праздник, говоря, что сейчас ему так паршиво, как никогда. — Я хочу к Чимину-хёну, — прерывает он разговор на полуслове, и пару секунд в салоне звенит тишина. — Чонгук, я не думаю, что сейчас, после такого, мудро сразу же ехать к нему, — начинает Минхёк, тщательно подбирая слова. — К тому же, к нему не пускают пока никого, — добавляет Юнги. — Одного Намджуна еле как пропустили, и родителей, когда они приезжают. Младший молчит и слушает все аргументы против его затеи увидеться с хёном. И да, он понимает, что сейчас этого делать не стоит, да и проблематично, но он должен его увидеть. Да, он душил всё в себе, сковал сердце в железные тиски, чтобы не смело рыпаться в такой момент, когда на кону было всё. Потому что знал, что не выдержит, если зациклится на аварии и том, каково сейчас Чимину. Из-за него. Глупо опровергать это, кто бы что ни говорил. Сохен это устроил, но ведь всё случилось из-за Чонгука, это его вина, что Чимин в таком состоянии, что еле выжил. А ведь брюнет даже не знает, что именно с ним, потому что не спрашивал, потому что отказывался слушать, когда ему предлагали рассказать. И сейчас он даже не уверен, что имеет право увидеться с хёном. А ведь Чимин еще и так помог делу! Сдвинул его с мёртвой точки, убедил людей дать показания, добыл доказательства — столько всего, и Чонгук даже не имеет возможности сказать ему «спасибо» за всё это. Если с первой частью разбирательств брюнет справлялся, будучи уверенным, что за его спиной стоит Чимин, то после аварии он жил мыслью, что тот обязательно поправится, если он доведёт дело до победного конца. Чонгук не знает, что это с ним было, но он все силы вложил в то, чтобы выиграть, потому что думал, что таким образом сможет хоть частично отплатить парню за всё, что тот для него сделал. Может, он даже надеялся, что с ним всё обойдётся, но… К Чонгуку прилетели родители и брат, и следующие несколько дней они просто благодарят всех и вся, что сейчас всё это позади, и что они вместе и в безопасности. Они проводят дни в квартире младшего Чона, делятся последними новостями, обсуждают судебный процесс и финальный вердикт, льют много светлых слёз и обнимаются, и Чонгуку после этого кажется, что ему становится легче дышать. Какая-то огромная часть него, наконец, получает должный кислород, и впервые за, кажется, вечность юноша улыбается, когда под ночь к нему в комнату заходит мама, утыкает его одеялом, совсем как в детстве, и целует в лоб, проходясь ласковой теплой ладонью по щеке. У Чонгука всё ещё нет никаких планов на будущее. Суд забрал так много сил, что сейчас он хочет просто от всего отдохнуть с семьёй. Когда они предлагают уехать в Пусан, юноша недолго колеблется, прежде чем согласиться. Менеджер технично пытается выведать, когда Чонгук захочет вернуться в рабочий строй, ведь сейчас он на слуху у целой страны, и в его сторону летят предложения за предложениями, такие уникальные возможности, за которые сразу же стоит хвататься, ведь больше шанса быть и не может. Чонгук на всё это только качает головой и заявляет, что пока возвращаться к работе точно не намерен. Он морально истощён, он так устал, и ему всё ещё не по себе, хотя при семье и знакомых он и пытается держать лицо, когда решаются последние детали их судебного разбирательства. Он не знает, что именно с ним происходит, но бывают секунды, когда он чует запах кабинета Сохена или дёргается, завидев в тёмном углу своего директора, которого просто не может там быть, ведь он вообще не в этой стране и в розыске. Чонгук старается не паниковать, придумывает слабые отговорки, когда его спрашивают, почему он так побледнел, но на деле его сердцебиение ускоряется каждый раз, когда он чувствует настолько настоящие прикосновения морщинистых ладоней к своей шее. Они так реальны, что Чонгук даже кладёт собственные руки на горло, чтобы проверить, но ничего не обнаруживает. Его пугает это до усрачки, но он списывает всё на то, что давно не спал, как следует, и что организм просто переутомился за эти месяцы. Однако он уже который день спит по девять часов, а галлюцинации никак не проходят, и он не хочет омрачать всеобщее приподнятое настроение своими тараканами. Все поддерживают решение парня поехать с семьёй в Пусан, подальше от всего этого, в родные места и родительский дом. Но Чонгук не может уехать просто так, даже не увидев Чимина и не рассказать ему если не обо всём, то хотя бы о том, что у них получилось. Наверняка старшему уже всё рассказали, но он всё равно хочет увидеться лично. Когда Чонгуку говорят про диагноз Чимина — диффузное аксональное повреждение головного мозга, он просто отключается на несколько секунд. Он никогда не был силён в медицинской терминологии, и, несмотря на все предупреждения, что Чимин сейчас не в состоянии разговаривать, что ему нужен отдых и реабилитация, Чонгук лишь говорит, что он нуждается увидеть его. Он не собирается его беспокоить, просто хочет взглянуть на старшего хоть одним глазком после долгого времени разлуки и аварии. С горем пополам, но ему всё-таки удаётся уломать менеджера устроить ему встречу и договориться с больницей, чтобы его пустили на несколько минут в отдельную палату Чимина, так как тот отделён от остальных, и к нему практически невозможно пробраться. И если до этого Чонгук храбрился и умолял о встрече, то сейчас, когда от старшего его отделяет лишь одна дверь, он не может собраться с силами. Он понимает, что теряет драгоценное время, ведь ему дали минут десять, не больше, однако он начинает часто дышать, вдруг страшась того, что может увидеть. Но его успокаивает мысль, что это ведь Чимин, его Чимин, его любимый хён, и он живой, а Чонгук тут ломается непонятно почему. Он сжимает крепко челюсти и, наконец, заходит внутрь. Палата белоснежная и абсолютно пустая на вид, и только через несколько мгновений Чонгук замечает маленькую фигурку на кровати, которая никак не реагирует на шум. Младший широко раскрывает глаза и замирает, чувствует, как сердце начинает биться чаще, потому что при всей подготовке, при всех предупреждениях, он всё равно оказывается не готовым увидеть Чимина… таким. Чонгук медленно и боязливо подходит ближе, подмечая на маленьком столике поднос с какой-то жидкостью и аппарат искусственной вентиляции лёгких, от которой тянется толстая трубка, прикрепляющаяся к кислородной маске, что сейчас надета на лицо хёна. Помимо одной большой трубки ведутся еще несколько мелких, и Чонгук видит, что одна воткнута в вену на руке Чимина. Парень часто хлопает глазами и, наконец, переводит взгляд на само лицо юноши. Чимин, до этого и так отличающийся довольно компактной комплекцией, сейчас стал еще худее и тоньше, от него практически ничего не осталось, и Чонгук невольно смотрит на худенькие запястья, которые на вид, если прикоснешься к ним слишком сильно, могут поломаться. Вены отчетливо выделяются на тыльной стороне ладоней, а пальцы настолько тоненькие, что смотреть страшно. Лицо Чимина осунулось, щеки впали до невозможности, и сам он будто утопает в кровати и сливается с белым интерьером. Глаза у него закрыты, и Чонгук уже перепугался бы, если бы не заметил еле заметное движение в районе грудной клетки. Наверное, он уже никогда не сможет забыть хёна, выглядящего таким образом. Все подготовленные слова и сценарии вылетают из головы, потому что зрелище перед ним настолько выбивает Чонгука из колеи, что он даже не знает, что делать. Да, его предупреждали о состоянии и внешнем облике Чимина, но он и представить себе не мог, что всё настолько… плачевно. Страшно. Глаза помимо воли увлажняются, и юноша крепко сцепляет зубы, чтобы ещё не дай боже не поддаться эмоциям. Это последнее, что нужно в данный момент. Вместо этого он приказывает себе успокоиться, подходит еще ближе и топчется на месте, не зная, можно ли ему присесть или дотронуться. Ему ничего на этот счёт не говорили, лишь предупредили, чтобы он не обременял пациента и не расстраивал или злил его. Тому нужен покой, и Чонгук и так очень сильно рискует сейчас, напросившись в палату. Он думает, что ему повезло, что сегодня в больницу не приехали его родители, ведь он бы не вынес встречи с ними, не смог бы посмотреть им в глаза. Он сглатывает огромный ком в горле и шепчет: — Чимин-а… Сначала он думает, что его не слышат, но уже через пару секунд ресницы Чимина начинают трепетать, и вскоре он медленно открывает глаза. Ему требуется время, чтобы сфокусировать взгляд и понять, кто именно перед ним, после чего степень его удивления выдают лишь слегка приподнятые вверх брови. Но у Чонгука и от этого короткого зрительного контакта ладони потеют, и он неловко вытирает их о своих штаны, переминаясь с ноги на ногу. Чимин этим временем правой рукой нажимает на какую-то кнопку маленького пульта, что всё это время был в его ладонях, и уже через пару секунд в палату заходит медсестра, которая не обращает никакого внимания на Чонгука, подбегая к парню и спрашивая, что тому нужно. Тот жестами объясняет, что хочет снять маску, и девушка слушается, перед этим напоминая, что она зайдёт через пять минут, ведь тому нельзя долго без поддержки легких. Чимин нетерпеливо кивает на это, с её помощью принимая сидячее положение, опираясь спиной на подушку. Медсестра коротко кланяется обоим и выходит из палаты, бросив последний критический взгляд на двоих парней. Чонгук не решается сказать что-то ещё, наблюдая, с каким трудом парню перед ним дышится, как он прикрывает глаза, потому что даже это отнимает слишком много сил. Младший хочет дотронуться, хочет взять за руку, ободряюще сжать, передать хотя бы прикосновением то, что словами не может, но боится. Боится, что сломает до конца, или что тот оттолкнёт, хотя и понимает, что физически он этого сделать просто не сможет. Ему остаётся только ждать, пока Чимин наберется сил, чтобы выдавить слегка нечленораздельно: — Позд… дравл-ляю, — одно это слово он выговаривает почти десять секунд, и Чонгук закусывает губу. Да, он и сам приехал по большей части, чтобы сказать о большой победе; что они смогли, но сейчас одно это слово кажется какой-то насмешкой судьбы. «Поздравляю» сочится ядом и иронией, ведь чего стоила эта победа? Чимин еле говорит, а слова у него смазанные так, будто он учится заново разговаривать. На задворках сознания Чонгук вспоминает, что ему говорили о том, что после выхода из комы у Чимина нарушился речевой аспект так, что ему придётся тренироваться с логопедом над тем, чтобы устранить проблемы речи и дикции. И даже это не всё — мышечная скованность, сильные головные боли, дискоординация — сейчас все эти термины сыплются на неподготовленного брюнета, когда он своими глазами видит, что стало с Чимином. — Хён, мне… — слова застревают в глотке, любые фразы кажутся пустышками, — мне так жаль, — всё-таки договаривает он, хоть это не передаёт даже доли того, что он чувствует сейчас. — Я так виноват, это из-за меня ты сейчас… — он запинается, когда видит, что Чимин снова устало прикрывает глаза. — Прошу, прости меня, — Чимин ничего не говорит и не смотрит, и Чонгук продолжает: — И прости, что не приехал раньше, я… все эти судебные дела такие муторные, так много нюансов и документации после, — натурально начинает бормотать он, как и всегда, когда волнуется, он начинает говорить со скоростью света и нести всякую чушь. — … и его объявили в международный розыск, хотя, наверное, тебе это уже сказали, — он паникует, когда хён открывает глаза и смотрит прямо на него. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом вздыхает тяжело и умолкает на некоторое время, после чего пробует снова. — Что? — наклоняется ниже Чонгук, чтобы расслышать. — Что такое, хён? Тебе что-нибудь нужно? Позвать медсестру? — Уходи, — шепчет Чимин, и младший сначала думает, что ему послышалось. — Что? — широко раскрывает он глаза и смотрит в лицо Чимину, будто пытается найти в нём ответ. Между ними расстояние сантиметров двадцать, и отсюда брюнет отчётливо видит, как плохо хён выглядит. Нездоровым, больным. И недовольным. — Что ты говоришь такое? — У…ходи, — уже чётче и громче выговаривает Чимин, и даже несмотря на ограниченную в данный момент мимику младший понимает, что тот хмурится. — Не хочу. Тебя. Видеть, — по слогам выдыхает он. Чонгук вдруг перемещается во времени, прямо в день своего финального выступления, когда он был трейни. В тот разговор между ним и Чимином, который стал последним перед долгой разлукой. И хотя по сути своей эти два момента совершенно разные, но бьёт одинаково сильно. И Чонгук как не понимал тогда, почему хён так поступает и что говорит — не понимает и сейчас. Будто круг замкнулся, и сейчас всё происходит по новой. Он смотрит на Чимина, и тот тоже не отводит взгляда. В глазах — адекватность, так что нельзя списать его слова на какое-нибудь помутнение рассудка. Он говорит осознано, от сердца, говорит то, что Чонгук уже никогда не думал услышать от него, не после того, через что они прошли и как друг другу раскрылись. Почему это опять происходит? — Чимин, — потерянно моргает Чонгук, не находя слов, благо, ему и не нужно, потому что хён уже нажимает на кнопку, и девушка, будто только и ждавшая, когда её позовут, тут же заходит в палату. — Но… почему? — не удерживается от вопроса парень, у которого всё рушится заново. Ему уже всё равно, что рядом посторонние, что повышает голос, что он, по сути, в больнице, где сцены устраивать категорически нельзя. Ему плевать, ясно? — Что я сделал? — уже на грани истерики, и медсестра резко разворачивается к нему с выражением полного негодования. — Я не виноват, Чимин-хён, зачем ты делаешь это со мной?! — Молодой человек! — прикрикивает на него девушка, но с таким же успехом она могла бы и ничего не говорить, потому что на неё не обращают внимания. Чонгук не знает, что бы случилось, если бы на шум не сбежались еще несколько врачей и не уволокли его, всё ещё кричащего что-то, из палаты и на первый этаж, где его отчитали, как маленького ребёнка, приговаривая, что больше не пойдут на уговоры и не будут никого постороннего к пациентам пускать, какими бы знаменитыми они ни были. Юнги, сидящий внизу и ждущий Чонгука, резко встаёт со стула и интересуется, какого чёрта произошло. Рядом с ним оказывается и Намджун, который, можно сказать, прописался в больнице с тех пор, как сюда поступил Чимин. Он подозрительно оглядывает парня, и Чонгук ещё никогда не наблюдал за ним такого недружелюбного взгляда. Юноша игнорирует его, и вместо этого кратко рассказывает всё Юнги, цепляясь за свои волосы и не понимая такого настроя Чимина к нему. Объяснения получаются рваными и беспорядочными, но Юнги всё понимает и успокаивает, говорит, что Чимин сейчас просто не в себе, плюс действуют все лекарства, что он принимает, поэтому он так и ведёт себя. Но Намджун, видимо, имеет иное мнение: — Ну что, увиделся с ним? — тон его холоднее льда. Он встаёт с места и подходит ближе. — Легче стало? Прекрасно выглядит, скажи? — Намджун, — предупреждающе говорит Юнги, уже чувствуя, что пахнет жареным. Ему вообще не нравится вся эта ситуация. Последние недели все были на пределе и работали на износ, и им всем необходимо успокоиться, иначе беды не миновать. Однако он не ожидал, что обычно хладнокровный и рассудительный Намджун тоже поддастся этому тёмному настрою и решит вывалить всё на Чонгука, которому и так несладко, и который опять получил новую порцию дерьма от судьбы-проказницы. Юнги так надеялся, что хоть Намджун из всех возможных людей поддержит его, поймёт, что состояние Чонгука далеко от нормального, несмотря на то, как сильно тот пытается это скрыть, но вместо того, чтобы облегчить это, Намджун решил пойти напролом и тоже начать разбрасываться обвинениями. — Я думаю, тебе разъяснять не надо, из-за кого Чимин в таком состоянии? — продолжает парень, будто и не слыша ничего. — Ты хоть понимаешь, что наделал? — Намджун! — рявкает Юнги и поворачивается к парню, толкая его в грудь. — Какого хуя? Думай, что говоришь, придурок! А Чонгуку большего и не надо. Он слышит ругательство хёнов и медицинского персонала, осознаёт, что его куда-то ведут, что-то говорят, что-то делают, но слова, сказанные Чимином и Намджуном, всё ещё звучат в его голове, и он никуда не может от них деться. Смысл самовнушения, если вот уже два человека прямо говорят о том, что это он во всём виноват? И что, если это действительно правда? Два против одного. Даже когда он возвращается с семьёй в Пусан, даже когда трогает стены родительской квартиры и вдыхает родной воздух, он не в силах изолироваться от своих же мыслей, что разъедают его даже во сне. Давайте посмотрим правде в глаза — что он имеет по факту? Чонгуку двадцать лет, и у него полный набор психических болячек. С пятнадцати его регулярно насиловал и шантажировал его же директор, вследствие чего у брюнета развился мощный посттравматический синдром, с которым, как бы сильно он ни старался, справиться не получается. Он выиграл дело против Сохена — это да, это он молодец, и сейчас он легально свободен от этих оков, но что с другой стороны? А с другой стороны — разрушенный Чимин, которому так сильно попало только потому, что он решил поддержать Чонгука и помочь ему. И на чаше весов парня ситуация с Чимином — слишком большая цена. Он и сам не понял, когда именно хён стал для него той самой надеждой, тем самым объектом настолько большой любви и привязанности, что без него сейчас все победы, все достижения просто меркнут, не знача практически ничего. Чонгук даже не осознаёт, как становится зависим от успокоительных и снотворных, пока не выдавливает последнюю таблетку из пластины. А ведь он закупался только месяц назад, и взял себе сразу десять штук, чтобы наверняка, и чтобы не паниковать лишний раз, когда остро требуется успокоиться, а под рукой ничего нужного. И он старается ограничить себя, но тогда у него начинается конкретная ломка — когда он долго ничего не принимает, у него начинает жутко болеть голова, мышцы ноют, а навязчивые и беспокойные мысли становятся всё более шумными, грозясь свести его с ума. А так — хоть какое-то время тишины и спокойствия. Родители сразу замечают изменения в сыне. Тот замыкается в себе, может не говорить ни с кем часами, находясь в одном доме, да даже в одной комнате — пялится в одну точку, уходя глубоко в свои мысли. У него нет ни настроения, ни желания что-либо делать, куда-то ходить, и никакие уговоры не действуют. Даже когда мама просит его пойти в больницу на приём, даже записывает его — тот не выходит из четырёх стен. Он не кричит, не ругается, не буянит — просто ничего. Абсолютно апатичный. Таким видят его все окружающие, но внутри у Чонгука творится самая настоящая буря, и темнота, которая раньше лишь выглядывала из-за угла, теперь уже стоит напротив него и зазывает в свои объятья, приветливо распахивая руки. Юноша видит Чимина и Сохена, которые о чём-то шепчутся вместе и поворачиваются к нему, хитро улыбаясь, словно задумали что-то. А потом он видит, как огромный грузовик врезается в чёрный джип, на заднем сидении которого сидит Чимин, а потом реки, реки крови, такой густой и отдающей железом, что вывернуться наизнанку хочется. А ещё Чонхён заявляет, что нашёл себе работу, и вот он стоит, гордо улыбаясь, а из-за его спины машет Сохен, кладя руку тому на поясницу. Тысячи образов проносятся перед глазами парня, и он не может различить, какие из них настоящие, а какие — плод его воображения. Всё это настолько ярко, что кажется настоящим, и Чонгук каменеет от ужаса, не может ничего сказать или сделать. Всё это копится и копится в нём днями и неделями, пока, наконец, не взрывается. Восемнадцатого мая две тысячи двадцатого года в 16:29 Чонгука находят на полу своей комнаты со сжатым телефоном в руках.