Enemies

Широкие светлые коридоры опустели, да и вообще — всё заведение сейчас кажется каким-то нежилым. Немного странно не натыкаться на дружелюбный персонал и не слышать хоть и тихий, но всё же гул голосов с этажей и комнат. Но оно и ясно — прошла лишь неделя нового года, и большинство сейчас у себя дома, они отдыхают и проводят время с родными и близкими. Чонгук замечает раскрытое настежь окно и подбегает, высовываясь из него и вдыхая морозную свежесть, немного дрожа от того, что он лишь в тонкой свободной футболке и спортивках светло-голубого цвета. Всё в поле зрения покрыто пушистым слоем снега, и парень высовывает язык, пытаясь ловить снежинки, что падают с неба, улыбаясь, когда несколько приземляются ему на нос и щёки, приятно холодя разгоряченную кожу. Он выставляет одну руку вперёд и с интересом и детским восторгом наблюдает, как узорчатые кристаллики тают, превращаясь в малюсенькие лужицы на ладони. В чувство его приводит урчащий живот, и Чонгук, коротко хохотнув, отходит от окошка и продолжает свой изначальный путь, слегка подпрыгивая при каждом шаге. Повсюду всё ещё висят новогодние декорации, которые они все вместе изготавливали своими руками в общей гостиной, вооружившись цветной бумагой и картоном, разноцветными ленточками и вообще всем, что только могли достать, и что им принес персонал, поощряя такой вид деятельности. Чонгук смотрит на висящую в проходе зелёную ёлочку и вспоминает Юрим-аджуму и её боевой настрой, когда она заставила чуть ли не всех в заведении подключиться к полезному делу, чтобы не только она и Чонгук трудились. Из всех знакомых здесь он почему-то особо проникся именно к этой женщине, которая взяла его под своё крыло чуть ли не в первый день его появления. Но она тоже поехала домой на каникулы, советуя и ему подумать над этим, но парень лишь качал головой, понимая, что хочет остаться тут. На самом деле, Чонгук чувствует себя немного совестно из-за того, что проводит столь важный праздник так далеко от дома, от семьи и друзей. Но совсем немного. Если он чему-то и научился в стенах заведения, то тому, что стоит избавляться от чувства вины в таком большом количестве, которое на тот момент имелось у юноши. Это было сложно, безумно: Чонгук чувствовал себя виноватым чуть ли не насчёт всего на свете, и это съедало его изнутри, заставляя выть волком от того, как паршиво, и как много людей из-за него пострадало. Он всё ещё не уверен, что сейчас полностью контролирует свои эмоции, но он стал гораздо лучше разбираться в себе и собственных переживаниях, переключаясь и направляя негативную энергию в другое русло. Он знает, что никто на него на самом деле не в обиде: все, с кем он поддерживает контакт, понимают и принимают его решение. Да, мама немного обижалась поначалу, что сын вообще не хочет больше ни с кем общаться, изолировавшись в своём Центре, но потом поняла, что это не просто его прихоти, а то, что ему жизненно необходимо. А когда ей напоминают о том, в каком состоянии Чонгука нашли тем майским днём в своей комнате, она резко бледнеет и больше уже ничего не говорит. Лучше уж живой сын, хоть и далеко, который принимает помощь и поправляет своё ментальное здоровье, чем мёртвый — рядом. Чонгук перепрыгивает через две ступеньки сразу, и, пройдя чуть дальше по коридору, заходит, наконец, в просторную чистую столовую, здороваясь по пути с немногочисленными обитателями. Он немного сочувствует тем, кому пришлось остаться, чтобы продолжать готовить и подавать еду, однако хей — это ведь их работа. Чонгук берет с высокого шкафа большой поднос и начинает продвигаться по столу, проходясь глазами по тому, что сегодня в меню. В общем-то, за все восемь месяцев его пребывания в Центре рацион не изменился — свежие овощи и фрукты, тушеное мясо и рыба с минимумом приправ, наполненные различными витаминами салаты и каши, множество зелени и свежевыжатые соки. Чонгук просит положить ему всего понемногу, а потом ярко улыбается, когда женщина за стойкой кладёт ему пару блинчиков, подмигивая и наставляя, чтобы он быстрее их уплетал, пока ещё кто-нибудь не заметил и не стал просить. Довольный, юноша благодарит её и с подносом в руках направляется за один из многочисленных пустующих столиков. Он выбирает тот, что поближе к телевизору — сейчас тот как раз на музыкальном канале, и Чонгук качает головой в такт, расставляя тарелки и приборы по поверхности, оглядываясь, чтобы, если что, пригласить кого-нибудь к себе. Но никого знакомого не оказывается, поэтому он только пожимает плечами и остаётся наслаждаться одиночеством и тихой музыкой айдол-групп на фоне. Пока он медленно поедает овсяную кашу, на экране крутится новый клип Red Velvet. Он яркий, весёлый, заводной, должен вызывать позитивные чувства, однако Чонгук не может избавиться от лёгкого чувства ностальгии и, возможно, грусти. Да, его деятельность айдола оставила на нём большой отпечаток — унижение и стыд от того, как им пользовались так грязно, строгие расписания и диеты, изматывающие съёмки и концерты. Однако… ему нравилось выступать. Нравился шум толпы, адреналин от нахождения на сцене, эта бешенная энергетика каждого человека в зале — с таким мало что может сравниться. Если бы не те обстоятельства, он бы точно наслаждался карьерой. Поэтому сейчас Чонгук разрывается — от одной мысли о том, чтобы вновь подписать контракт и, по сути, отдать себя в распоряжение группе людей, ему становится тошно, и подкатывает истерика, с которой он успешно борется здесь, в стенах заведения. Однако с другой стороны — он рождён для сцены. Многие говорили ему это, но даже не это важно, а то, что Чонгук и сам это чувствует. Он становится другой, лучшей версией себя, когда ступает под свет софитов, тестирует свои лимиты, развивается и совершенствуется так, как не сможет больше ни в одном аспекте и ни на одной другой работе, даже если попробует. Его будто слепили, чтобы он стал айдолом. Однако что делать с этим страхом, подступающим каждый раз, стоит ему только подумать вернуться на сцену — он не знает. И пока он с этим не разберется, значит, ещё не время ему отсюда уходить. Чонгук смотрит в правый нижний угол и замечает время, а потом вспоминает, какой сегодня день. Сегодня день рождения у Чонхена, поэтому чуть позже он обязательно спустится на первый этаж и попросит позвонить. Ему не откажут. Вообще-то, никому здесь никогда не отказывают в звонках, это всё-таки не тюрьма. Телефон здесь в свободном доступе, разрешают даже пользоваться мобильными, но только ограниченное количество времени — принцип Центра в том, чтобы сосредоточиться на настоящей, реальной жизни; на том, что здесь и сейчас; на своих ощущениях, эмоциях и внутренних переживаниях, с которыми работают опытные эксперты. А мобильные телефоны и интернет — то, что отвлекает, что с лёгкостью может заставить человека вновь погрузиться в пучину бесчисленных новостей, которые не важны для них совсем. Чонгук же, несмотря на разрешение пользоваться гаджетом время от времени, ещё в самом начале решил отказаться от него совсем. Для него сотовый телефон являлся чуть ли не самым важным предметом, когда он был айдолом — постоянные звонки и сообщения касательно расписания, социальные сети, за которыми он обязан был следить и обновлять, просмотр собственных выступлений, чтобы подмечать, где он ошибся или что-то не дотянул и не додал. Но после того, что с ним произошло, в каком состоянии его нашли у себя в комнате и как он чуть не расстался с жизнью — все эти обстоятельства заставили Чонгука пересмотреть своё отношение ко многим вещам, в том числе и ко всемирной паутине и одержимости быть всегда «онлайн». Парень даже попросил родных и знакомых, которые посещали его, не рассказывать о новостях, связанных с ним самим. Он был в курсе, что СМИ уже прознали о его срыве и о том, что он берет отдых от своей деятельности на неизвестный срок, но не хотел знать ничего более. Он уже сталкивался с тем, как новостные порталы накидываются на любого айдола в надежде высосать побольше информации и эксклюзива, только чтобы поднять собственные рейтинги. Он ничего не может с этим поделать, но может ограничить себя от того, чтобы читать и узнавать обо всём этом. К его просьбе отнеслись с уважением и пониманием, и вплоть до этого момента никто даже не заикается о том, как обстоят дела за пределами Центра, и что о нём говорят и пишут. Довольно сложно быть сейчас вне радиуса камер, когда раньше ему только и твердили о том, чтобы его имя не пропадало из топа самых разыскиваемых поисков в сети. Однако абстрагирование от всего этого определенно пошло Чонгуку на пользу, он ощутил это уже на второй месяц пребывания здесь. Без мобильного в руках, без извечных указаний, без стрессовой атмосферы, а вместо этого — понимающие специалисты, которые помогают ему разобраться с каждой его мыслью и расставить всё в голове по полочкам; прекрасный свежий воздух, так как Центр находится за городом и занимает просто огромную площадь; да даже общение с другими пациентами — такими же людьми, которые проходят через свои собственные страхи и переживания и хотят их победить. Всё это очень помогает справиться с той паникой и тревожностью внутри Чонгука, ведь после суда он ощущал постоянный страх перед будущим. Теперь же он посещает индивидуальные и групповые терапии, своими глазами видит, каких результатов добились другие пациенты, рассказывающие о своём опыте — и всё это вселяет в брюнета надежду. На выздоровление. На то, что одним прекрасным днём он сможет проснуться, вдохнуть полной грудью и улыбнуться этому миру, не боясь, что тот в очередной раз обмакнет его головой в дерьмо в ответ. Что прислушается к себе и ощутит только спокойствие и уверенность в предстоящем дне, желание жить и дальше делать что-то со своей жизнью. От собственных мыслей Чонгука отвлекает знакомое до боли имя, которое сейчас звучит по телевизору, и он возвращается в настоящее, навострив уши и глядя на экран, так и не донеся ложку до рта. «… нашли в одном из районов Кантхо. Он и его охрана сопротивлялись, поэтому были взяты силой. Сейчас Кан Сохен и все причастные к его побегу взяты под стражу и возвращены обратно в Сеул, Южная Корея, чтобы вскоре предстать перед судом. Напоминаем, что восемь месяцев назад СЕО был объявлен в международный розыск после его судебного разбирательства с группой своего лейбла — «Пуленепробиваемые». За это время нашлись еще доказательства его виновности, и всё больше корейских знаменитостей стали высказываться и рассказывать о том, что им пришлось пережить, пока они работали с Кан Сохеном. Родители нескольких несовершеннолетних трейни также подали на известного директора в суд за домогательства и сексуальное принуждение…» «… грозит пожизненное лишение свободы без возможности…» «… конфискуется всё имущество, а также…» «…исполнительная власть будет передана в руки…» Чонгук слушает и слушает, совершенно позабыв про еду перед собой. Он пялится в одну точку и пытается переварить то, что услышал, хотя голос диктора всё ещё продолжает монотонно зачитывать подробности. Внезапно какой-либо аппетит, что был у него до этого, пропадает совсем. За все восемь месяцев пребывания тут парень отказался от мыслей обо всём, что делает ему больно. С глаз долой — из сердца вон. Однако когда собственное самочувствие стало приходить в относительную норму, он стал позволять себе чувствовать такие эмоции как чувство несправедливости от того, что Сохен так и не получил должного наказания, например. Да, Чонгук старался сосредоточиться только на себе, однако всё равно — да, они выиграли дело тогда, но… разве не должны все получить по заслугам? Даже сам Чонгук получил — и вот, теперь тут, в нескольких сотнях километров от города, в полной изоляции от остальной цивилизации. Но сейчас… Парень резко встаёт с места и даже не удосуживается убрать за собой. В голове бьётся только одна мысль — позвонить родным. Позвонить маме, отцу, брату, Минхёку, Юнги, хоть кому-нибудь, чтобы убедиться, что да, Сохена нашли, его поймали, что это был не глюк его насквозь пропитанного терапиями сознания. Он должен услышать это от кого-нибудь, кто имеет настоящую связь с цивилизацией сейчас, кто точно убедит его в реальности происходящего. Чонгук бежит вниз, на первый этаж, и задыхается, потому что снова чувств слишком много, а за всё время, проведённое тут, он отвык от этого ощущения переполненности. В этих стенах всё в неторопливом и спокойном темпе; чрезмерную эмоциональность стараются успокоить, подавить, вызывают на разговор, чтобы пациент высказался, что именно так его возбудило, и почему организм реагирует подобным образом. Чонгук старается успокоиться, специально замедляет темп, и последний лестничный проход уже идёт пешком, глубоко дыша и пытаясь взять себя в руки. Он чувствует гордость, когда его сердцебиение потихоньку приходит в норму, а та непонятная каша в голове немного проясняется. Он почти доходит до нужного коридора, когда справа его зовут: — Чон! — парень резко разворачивается, не ожидавший, что он кому-то понадобится сегодня, да и вообще в эти несколько недель. Он видит одного из охранников, который кивает ему и большим пальцем указывает в сторону входа. — У тебя посетители. Чонгук хмурится непроизвольно, прикидывая в голове, кто может приехать к нему. С родителями он виделся не так давно, и они разговаривали вчера по телефону — те бы точно сказали, если бы решили навестить его сегодня. Минхёк тоже заявлялся недавно, чтобы поделиться последними сплетнями и держать Чонгука в курсе событий, хотя бы касательно мемберов. Однако Ли тоже молчал и не говорил, что кто-то из них собирается сюда к нему. Так кто, чёрт возьми, заявился? — Кто-то из моих? — спрашивает у охранника юноша, ведь тот знает немногочисленную группку людей, которая наведывается к бывшему айдолу. Эта группа не такая уж и большая, поэтому несложно было её запомнить. Но мужчина качает головой: — Я не знаю его, впервые вижу. Но он сказал, что твой друг, — а затем строго смотрит на Чонгука: — Ты знаешь нашу политику, малой. Мы его обыскали, конечно, но если что, дай только знак — и мы расправимся с ним. Я сразу за стенкой, — он легонько хлопает его по плечу и открывает двери, впуская того в специально отведённую для встреч комнату. Она большая и отделана в кремовых тонах, и, несмотря на довольно скудный интерьер, от неё не веет холодом и неприветливостью. По периметру разбросаны мягкие диванчики и кресла, несколько небольших столиков, а еще множество комнатных растений. Так как вход в сам Центр строго воспрещён посторонним, то все, приехавшие проведать пациентов, встречаются с ними именно в этой комнате. Обычно в ней и так немного народу, но сейчас из-за каникул тут никого, не считая одинокой фигуры на одном из кресел, что сидит, сложив руки в замок, и нервно дёргает ногами. Чонгук будто со всего маху врезается в огромную невидимую стену, так резко он тормозит на месте и округляет глаза. Потому что перед ним… Чимин. Живой и настоящий, реагирующий на шум захлопнувшейся двери и тут же встающий с места, глядя так же взволнованно и неуверенно. Он стоит на своих двоих, и Чонгук не замечает ни костылей, ни чего-нибудь похожего, и потому делает вывод, что тот уже может самостоятельно передвигаться и даже больше. Удивительно, как Чонгук вообще соображает, принимая во внимание самый настоящий шок, что он испытывает сейчас. Он старался отгородиться от любых мыслей касательно Чимина, и всё равно, несмотря ни на что, тот сейчас стоит прямо перед ним, на расстоянии буквально в пару метров, мнётся на месте так, словно не он сам пришёл сюда и непонятно как вообще узнал о том, что Чонгук здесь. Как, зачем, для чего, почему — столько вопросов крутятся в голове юноши, но он будто воды в рот набрал. Все знакомые будто придерживались негласного правила не говорить с Чонгуком о Чимине, будто того и не было никогда в его жизни. Чонгук не спрашивал — те не говорили. Так и повелось. Хотя иногда он слышал по интонации, что Юнги или Минхёк так и хотели сказать что-то по этому поводу, но в итоге, видимо, видели что-то такое в лице Чонгука, что решали не резать по больному, и потому переводили тему на менее опасную. Особенно Юнги, так как он был в курсе произошедшего тогда в больнице. Он никогда не говорил вслух, но брюнет подозревает, что Юнги большую часть вины из-за срыва Чонгука скидывает именно на Чимина и его слова. Младший так и не двигается с места, слишком пораженный, чтобы хоть что-то сделать, кроме как хлопать глазами и покрываться мелким по́том. Он впитывает образ Чимина, подмечая, что тот выглядит очень уставшим, хоть и здоровым на вид. Чонгук слишком хорошо запомнил, как хён выглядел в тот последний раз в больнице, и потому сейчас чувствует невероятное облегчение от того, что Чимин снова стал похож на себя прежнего. Что бы Чонгук ни твердил сам себе, как бы ни старался избавиться от мыслей о старшем, всё коту под хвост, когда он видит Чимина. Словно и не было этих восьми месяцев, словно это не Чонгук боролся с собой и внушал, что ему не нужен никто, что он сильный и справится сам. А если и этого было недостаточно, то он вспоминал те слова в больнице — в конце концов, Чимин разбил его ими, ранил так глубоко, что Чонгук уже и не думал, что может быть еще больнее. Но у него было много времени вернуться в тот самый момент, рассмотреть его с разных сторон, много времени почитать и изучить диагноз Чимина, чтобы начать сомневаться — а было ли то, что старший ему сказал там, до конца осознанным? Он читал, что после такой физической травмы пациенты могут испытывать крайнюю гневливость и агрессивность, отталкивать любого, кто предложит помощь, и отказываться от лечения, считая, что они — безнадёжный случай. Да, Чонгуку больно до сих пор вспоминать того Чимина и сказанное им, но в то же время он понимает, что давно уже простил его. На самом деле, Чонгуку стало так легко дышаться, когда он отпустил из себя весь негатив, простил всех, на кого держал обиду. Это было одним из советов терапевта, и хотя выполнить его было не так-то просто, сейчас младший понимает, что должен был поступить так очень давно. С пятнадцати лет он живёт с огромным чёрным зловонным клубком внутри. Началось всё с Чимина в тренировочном центре, потом продолжалась с Сохеном, далее было ещё множество людей, на которых Чонгук злился и обижался. И вместо того, чтобы поговорить с ними и разобраться во всём сразу, он предпочёл держать всё это в себе — накапливать, нагнетать, взращивать и умножать. Но после прихода сюда Чонгук всё это просто отпустил. И никогда не чувствовал себя более невесомым. Возможно, всему просто своё время. — Привет, Чонгук, — слышится тихий голос Чимина, и парень моргает пару раз, возвращая себе чёткость зрения, вырываясь из воспоминаний. Тот медленно и боязливо подходит ближе, словно младший — дикий неприрученный зверь, который при любом неправильном движении ринется вперёд и сожрёт его всего без остатка. — Эм, — шумно сглатывает старший, пряча взгляд в пол, но потом всё же поднимает голову и смотрит прямо на Чонгука. — Трудно же было разузнать, где ты, — он пытается улыбнуться, но ничего не выходит. — Никто не хотел ничего мне говорить, — он чешет макушку. Чонгук на долю секунды поворачивает голову в ту сторону где, он знает, наблюдает за ними охранник, и думает даже дать тому знак, что он не хочет здесь находиться, но потом отметает эту затею. Хватит. Хватит убегать, прятаться, хватит держать всё в себе. Пока у Чонгука еще не было возможности испытать свои новоприобретенный настрой и философию на практике, но можно сейчас как раз начать. — Зачем ты здесь? — подаёт, наконец, голос Чонгук. Он встаёт ровнее, выпрямляет спину, не стесняясь стандартной формы Центра, ведь, если Чимин здесь, он в курсе, что это за заведение такое. — Почему сейчас? Чимин снова теряется, а затем неловко оглядывается. — Может, сядем? А то странно как-то стоять тут, — они перемещаются на диван, садясь по разные стороны на приличное расстояние. — Я привёз тебе фруктов и ещё всякого, но у меня забрали. Это не ответ, но Чонгук решает подыграть. — Здесь свой рацион, — кратко, чтобы дать понять, что он не особо настроен на бессмысленную болтовню. — Верно, — Чимин молчит, но потом вздыхает, чувствуя настрой парня. — Слушай, я понимаю, что ты, наверное, не хочешь видеть меня, но я не могу оставить всё в таком положении, понимаешь? Мне так… так чертовски… — он подбирает слова, и младший не прерывает. — Чонгук, я облажался, я знаю. Опять, — хмыкает он, играясь с замком своей куртки. — Я не буду оправдываться сейчас, сам знаю, что наговорил дерьма. Просто… — он сдувается, прикладывая ладонь ко лбу. — Я сам только неделю назад выписался из больницы. Представь? Восемь месяцев восстановительного курса, и, как видишь, и разговариваю нормально, и хожу. Выступать, правда, вряд ли смогу после такого, доктора запрещают даже думать об этом. И нет, я не хочу сейчас ныть и переводить всё на себя. Просто хочу, чтобы ты понял. Тогда я думал, что всё, понимаешь? — он заглядывает Чонгуку в глаза с самым честным выражением. — Я не мог шевелиться, не мог разговаривать, ел через трубочку, да даже дышал при помощи чёртового аппарата. И мне… мне было так… я не знаю, так обидно, что ли, что я повёл себя, как самая настоящая свинья. Блять, — он зажмуривается и подносит руки к лицу. — Я обидел всех, кого только мог. А когда мне сказали, что с тобой произошло… Чонгук поджимает губы и слушает, не перебивает. Он хочет казаться невозмутимым, но поджилки-то трясутся, руки подрагивают от того, как же хочется положить их на чужие и сжать ободряюще. Он ловит каждое слово, каждый вздох, каждую интонацию. Чимину тоже было несладко, судя по его рассказу, и Чонгук хочет его приободрить, но не знает, готов ли он к этому. Потому что он знает, что последует за этим. У них с Чимином всегда так было, есть и будет, и ничто не в силах объяснить это «самое» между ними. — Хотя бы ответь, тебе лучше? — спрашивает через какое-то время Чимин, всё ещё не смея придвигаться ближе. — Тебе помогает всё это? — он обводит комнату рукой, и Чонгук кивает. — Домой не хочется? — Ещё не время, — отвечает младший, разглядывая свои пальцы. — Я чувствую, что не готов ещё возвращаться. — Конечно, — с широко раскрытыми глазами часто кивает Чимин, — я понимаю. Чонгук хотел держаться отстранённо, не показывать, как на самом деле действует на него нахождение хёна тут, но Чимину всё же удаётся немного растормошить того и завлечь в разговор. Он весь — сплошной энтузиазм: расспрашивает о терапиях и том, чем они занимаются в свободное время; интересуется насчёт еды и других пациентов. И Чонгук сначала неохотно, но вскоре уже более раскрепощённо рассказывает обо всём, в замешательстве думая, как Чимину это удаётся. — Я могу ещё приехать к тебе? — спрашивает старший, явно волнуясь. — Не надо, — тут же просит Чонгук. — Почему? — помимо воли вырывается из Чимина, и он явно сразу же сожалеет о сказанном. — Нет, не отвечай, раз ты так говоришь, значит, у тебя есть причины. После этого разговор явно не клеится. Они сидят по несколько секунд в абсолютной тишине, не зная, что сказать или спросить. Чимин после недавнего отказа вообще боится лишнего слова сказать, а Чонгук, хоть и понимает, что сам повернул разговор в такое русло, всё же не сожалеет о сказанном. Он действительно не хочет, чтобы Чимин наведывался к нему ещё, и прямо сказал об этом. Если и что — он гордится собой, что озвучил свои желания чётко и ясно, и не поддался, даже когда ясно видел, что хён надеялся на другой ответ. Чимин молчит, потому что темы для разговора явно иссякли, и Чонгук тоже не горит желанием быть инициатором. В конце концов, через какое-то время старший заявляет, что им пора, наверное, попрощаться. Чимин застегивает куртку до горла, завязывает теплый шарф и надевает свою шапку, становясь в таком виде похожим на большой пушистый шарик. Чонгук старается подавить улыбку, что так и лезет на лицо. Уже около выхода из комнаты Чимин разворачивается: — Я буду ждать, Чонгук, — он сжимает хватку на ручке двери. — Сколько времени тебе нужно, когда ты будешь уверен, что готов поехать домой… я буду ждать. Что бы между нами ни произошло, пожалуйста, не забывай, что мы друзья, и что я… — он запинается, — забочусь о тебе, всегда. По пути к телефонной будке Чонгук не может выбросить из головы ту секундную заминку хёна, гадая, хотел ли он сказать что-то другое. Он благодарен старшему, что тот выбрал именно эту формулировку, не усложняя еще больше и так непростую ситуацию. Им обоим предстоит ещё со многим разобраться по отдельности, прежде чем даже думать о чём-то совместном. И, возможно, когда придёт время, они встретятся вновь и будут знать, что в этот раз всё точно получится. Ну, а пока Чонгук набирает знакомый номер. — Боже мой, сынок, ты не поверишь, что сейчас во всех новостях..!