Можжевеловый вкус

      В доме Алвора ночь наступила незаметно.       Пламя в очаге потрескивало, и этот звук был единственным, что напоминало о движении времени. Всё остальное словно застыло. Тени на стенах дрожали, вытягивались, снова оседали, и в их зыбкости было что-то тревожащее — будто дом дышал вместе с теми, кто находился внутри.       Хадвар лежал неподвижно. Его грудь поднималась с усилием, неровно, словно каждый вдох приходилось вырывать у боли. Иногда он тихо стонал во сне — коротко, глухо, почти неслышно. Не крик. Даже не слово. Просто звук, от которого у Азалии внутри что-то сжималось. Каждый такой звук отдавался в ней резким уколом, и она ловила себя на том, что задерживает дыхание вместе с ним, боясь пропустить следующий вдох. Она не позволяла себе отвлекаться. Считала его вдохи. Считала паузы между ними. Раз. Два. Три… Слишком длинная пауза.       Её пальцы невольно сжимали край одеяла. Когда он снова втягивал воздух, судорожно и резко, она медленно выдыхала вместе с ним.       Она сидела рядом, не меняя позы уже долгое время. Пальцы ныли от усталости, но она продолжала держать ладонь на краю одеяла — как будто это могло удержать его здесь, не дать скользнуть куда-то дальше. Азалия поправляла повязки, на лбу Хадвара блестел пот. Девушка осторожно приподняла его голову, сменяя мокрую тряпицу. Делала всё медленно, осторожно, словно любое лишнее движение могло нарушить хрупкое равновесие. Кожа под пальцами была горячей, но не такой, как у тех, кто уже горит в бреду. Она знала эту разницу — и не помнила, откуда. — Тише… — прошептала она едва слышно, хотя он не мог её услышать.       Он вздрогнул. Рука, перебинтованная и тяжёлая, чуть дёрнулась — и на мгновение его пальцы коснулись её запястья. Неосознанно. Слабо. Но хватка была настоящей.       Азалия замерла.       Его пальцы медленно разжались, но тепло осталось. И вместе с ним — страх. Острый, животный, слишком живой.       В какой-то момент Сигрид принесла кружку горячего настоя из можжевельника. Пар поднимался тонкой струйкой, пахло горько и терпко. — Тебе стоит отдохнуть, дитя, — сказала она мягко, но в её голосе слышалось беспокойство. Эдьфийка только покачала головой не поднимая взгляда. — Нет. Если я усну... — слова застряли в горле. Она сглотнула. — Он может не проснуться.       Сигрид вздохнула, но спорить не стала. Она знала этот взгляд своей юной помошницы — упрямый, полный скрытой силы. Женщина посмотрела на эльфийку долгим, внимательным взглядом — тем самым, каким смотрят женщины, пережившие слишком много зим. В её взгляде не было ни осуждения, ни упрёка — только усталое понимание. — Даже стражи падают, если не спят, — тихо сказала она. — А ты не страж.

«Я не просила этого... » —почему-то мелькнуло в голове Азалии.

      Но вслух девушка предпочла ничего не говорить.       Не получив ответа женщина просто поставила кружку рядом и ушла, оставив за собой тишину и запах трав.       Когда Сигрид ушла, дом вновь погрузился в тишину. Только огонь потрескивал да ветер тихо шевелил ставни. С улицы доносилась бурлящая беззаботная жизнь маленького поселения.       Часы тянулись мучительно долго.       Азалия сидела неподвижно, пока усталость не начала медленно разъедать её изнутри. Пальцы дрожали. Спина ныла. Глаза жгло так, будто в них насыпали песка. Мысли путались — одна накладывалась на другую, обрывалась, исчезала. Она моргала чаще, стараясь не закрывать глаза, но тьма всё равно накрывала её короткими, предательскими провалами.       Девушка попыталась встать — ноги предательски подкосились. Пришлось опереться ладонью о край изголовья кровати.       На мгновение ей показалось, что комната стала дальше. Очаг — тусклее. Звуки — глуше.       Златовласая вновь бросила взгляд на Хадвара оценивая его состояние. — Не уходи, — прошептала она, сама не понимая, к кому обращается.       Но как и ожидалось ответа так и не последовало. Сев на небольшой, словно детский, стульчик рядом с мужчиной она продолжила молча наблюдать. Со временем мышцы друга расслабились и тот уже мирно сопел погрузившись в глубокий сон. Жар медленно сходил на нет. На лбу и линии шеи появилась легкая испарина. И только тогда Азалия позволила себе опустить голову на край кровати.       Всего на миг.       Сон забрал её без предупреждения.

***

      Сон оказался вихрем.       Сначала было тепло.       Не человеческое — не от огня камина и не от тела. Оно окружало её со всех сторон, мягко, обволакивающе, будто она снова находилась там, где не нужно лишь дышать и не нужно ничего помнить.       Затем следом пришёл звук.       Капли. Медленные. Гулкие. Каждая — как удар по стеклу.       Азалия попыталась открыть глаза, но поняла, что у неё их нет. Или они больше не нужны. Пространство существовало и без них: вязкое, тёмное, наполненное движением, которое нельзя было увидеть — только чувствовать.       Чернильная вода колыхалась под ней. Или над ней. Направления не имели значения. Из глубины поднимались глаза.       Сотни. Тысячи глаз что уставились на нее и в то же время куда-то или же на что-то.       Они не смотрели — они знали. — Ты снова здесь… — прошептало пространство.       Голос не имел источника. Он звучал сразу внутри и снаружи, растягивался, переплетался с эхом, будто каждое слово произносилось сразу несколькими ртами.       Азалия попыталась отстраниться, но обнаружила, что стоит босыми ногами на поверхности воды. Та не рвалась, не колыхалась — держала её, как память держит то, что не хочет отпускать.       Вокруг начали всплывать книги.       Они поднимались из глубины медленно, лениво, словно утопленники. Переплёты были разными — кожа, металл, нечто живое. Некоторые шевелились, будто дышали.       Одна из ситен этих книг была иной. Чёрная. Без названия. Опоясанная необычной цепью. Словно потоки магии, древних заклинаний и рун сплелись воедино в этом замке. Cловно так пытались запечатать то, что она хранила на пергаменте своих страниц.       Она знала её. Знала слишком хорошо. — Наивное дитя… — голос стал ближе, гуще. — Ты помнишь, как я учил тебя читать между строк? Как ты открывала страницы, не касаясь их?       Щупальца скользнули по поверхности воды. Одно из них приблизилось, остановилось в дюйме от её лица — и она увидела, что на внутренней стороне пульсируют строки. Слова. Формулы. Имена. — Я дал тебе знание, — продолжал он ласково. — А ты дала мне кровь.—голос, густой и вязкий, проникал в самую душу.       Вода вокруг её ног стала тёплой. Слишком тёплой и липкой. В нос ударил знакомый запах оставляющий противный привкус метала во рту.       Азалия посмотрела вниз — и увидела, что её руки по локоть в крови. Она не знала, чья она. Не чувствовала вины. Только тяжесть. — Нет… — попыталась сказать она.       Но рот не открылся. Слова растворились прежде, чем успели родиться.       И тогда — тишина.       Щупальца замерли. Глаза погасли. Книги остановились в воздухе, словно кто-то удерживал само время. Тьма раздвинулась. Но лишь для того что бы захлестнуть ее с новой силой.       Всё смешалось, завихрилось, превратилось в невыносимую агонию. Она пыталась закричать, но горло сжимало — крик тону в чёрной воде. И вдруг — первый звук. Сквозь хаос пробился иной голос: мягкий, женский, ласковый. Он окутал её, словно тёплый кокон, укрывая от шипящих шёпотов многоглазого чудовища и от боли воспоминаний.

"Спи, дитя моё… ещё рано… твой разум слишком хрупок, но время придёт…Ты не должна помнить всё сразу."

      Этот голос она уже слышала прежде — в повозке по пути в Хелген, в тот первый тревожный сон, где не было ни образов, ни лиц, лишь ощущение чьего-то присутствия. Теперь же он звучал отчётливее. Он пытался предупредить, донести что-то важное.       Азалия почувствовала, как что-то мягко касается её лба. Не прикосновение — присутствие.

"— Они ждут тебя… они позовут… кровь и семья…"

      Девушка пыталась ухватиться за слова, но словно уходила под воду: звук становился глуше, искажался, уходил прочь. Последнее, что она уловила — шёпот, полный материнской нежности и древней силы:

— "Не бойся… — последнее, что она услышала. — Ты не одна" .

      И тут мир разорвался.       Огонь. Крики. Камень под ногами. Какой-то знакомый и в то же время чужой город, залитый красным светом. Лица в масках. Смех, который она знала слишком хорошо. Она закричала, но звука не последовало. Её руки были в крови, кровь стекала по книгам, что падали в бездну. А среди этих книг — чёрная, запечатанная, словно цепью. Не привычной, словно магия, формулы и руны сплелись воедино дабы запечатать или удержать то, что хранилось на выцветшем, местами заплесневевшем пергаменте страниц чёрного фолианта. Книга вела её, манила. Затем — резкий всполох.       Сначала был он. Не лицо — присутствие.       Азалия почувствовала его раньше, чем увидела. Пространство изменилось, будто само существование сделало шаг назад, уступая ему место. Воздух стал плотнее. Теплее. Он вышел из полумрака, и тьма расступилась так охотно, словно знала его.       Высокий. Тёмные волосы, тронутые легким огненным отблеском, будто свет шёл не извне, а изнутри него. Лицо — резкое, живое, слишком настоящее для сна. В нём не было жестокости. Только усталость. И что-то ещё — боль, которую он нёс давно и молча. Когда их взгляды встретились, у неё перехватило дыхание.       Сердце ударило так резко, что на мгновение стало больно. Она не могла впомнить, кто этот мужчина или где она могла с ним видеться ранее.       Но знала — он важен.       Такое узнавание не приходит из памяти. Оно поднимается из глубины, оттуда, где живут вещи, пережитые слишком давно, чтобы иметь имена.       Мужчина сделал шаг — и её тело отозвалось. Колени ослабли, пальцы задрожали. Не от страха. От чего-то гораздо более опасного. — Ты всё ещё ищешь свет… — сказал он тихо.       Голос был низким, тёплым. В нём звучала нежность, которой хотелось верить. Хотелось сделать шаг навстречу, даже если впереди — пропасть. — Я… — Азалия попыталась ответить, но слова не нашли дорогу.       Он был уже рядом.       Тепло его ладоней было настоящим. Слишком настоящим для сна. Когда он коснулся её лица, в груди что-то оборвалось — и тут же вновь затрепетало, как птица, впервые увидевшая небо.       Она не помнила, чтобы когда-либо чувствовала себя такой живой. Мужчина притянул её к себе.       Объятие было крепким. Защитным. Таким, в котором можно было раствориться, забыть, кем ты была и кем должна стать. И в этот миг — он больше не держал её. Он казнил. Острое лезвие его кинжала резко где-то под её ребрами обожгло холодом. А в шею укусом в то же мгновение впились острые клыки. — Ты всегда выбирала неправильно. — сказал он спокойно, превращая укус с поцелуй.       Голос был тем же. И именно это было страшнее всего. Она попыталась оттолкнуть его — руки прошли сквозь пустоту. Но мужчина уже отступал, растворяясь в огненном свете, оставляя её падать возвращаясь к огненному аду: разрушенный город "Кватч", горящие дома, крики людей облаченных в облегающие доспехи из вареной кожи, выкрашенной в цвет безлунной ночи чьё ремесло не терпит свидетелей , лицо какого-то мера, которое исчезало в огне. Его протянутая рука — и её, не успевшую схватить его пальцы. Следующий миг — тёмный коридор в Обливионе, за спиной замыкаются врата, а впереди — холодный смех. И тогда тьма содрогнулась.       Когда огонь поглотил всё — когда боль стала единственным ощущением, когда алые глаза превратились в пламя Обливиона — тьма не рухнула. Она собралась. Не вязкая, не жадная, не живая, как та, что шептала ей о знаниях. Иная. Тихая.       Щупальца замерли. Мир застыл, словно кто-то сжал его в ладони. Капля крови, сорвавшаяся с её губ, зависла в воздухе, не достигнув пола. Пламя застыло, вытянувшись вверх, словно замёрзшее. — Довольно.       Голос был мягким. Не громче шёпота — и всё же его невозможно было ослушаться. Боль под рёбрами не исчезла мгновенно. Она не исцеляла — она отодвигала. Как мать отодвигает ребёнка от слишком острого клинка.       Тьма вокруг Азалии изменилась. Стала глубже, но чище. В ней не было липкости Обливиона. В ней была… тишина между ударами сердца. — Ты не готова помнить это. — произнёс голос.       И в этих словах не было ни приказа, ни угрозы. Только знание. Азалия чувствовала, как её окутывают — не руками, не щупальцами, а самой сущностью ночи. Но эта ночь не пожирала. Она хранила. Где-то очень далеко, словно за гранью слышимости, прозвучал другой ритм. Не шёпот. Удар. Глубокий. Мерный. Как если бы само время сделало вдох.       Женский голос замолчал на короткое мгновение. И в этой паузе было больше смысла, чем в словах. — В тебе слишком много света, — произнесла она почти с нежной усмешкой. — И слишком много тьмы.       Тьма вокруг вновь отозвалась едва заметной вибрацией. — Они думают, что ты принадлежишь им, — продолжала она тихо. — Что душа — это вещь, которую можно удержать.       Пламя окончательно погасло. Кинжал растворился, как тень на рассвете. — Но ты — не трофей.       В её теплом материнском голосе впервые прозвучала холодная, древняя твёрдость. — Даже Отец Ужаса знает это.       Имя не было произнесено. Оно и не требовалось. Где-то в глубине сна, за гранью её понимания, шевельнулось недовольство. Словно нечто древнее и бесформенное наблюдало — и терпело. — Ты придёшь к нему сама, — сказала Мать спокойно. — И потому твоё служение будет ценнее любой клятвы.       Тьма мягко коснулась лба эльфийки так, словно обрела физическую оболочку. Слух уловил необычный звук, похожий на шепот. Иной, и близко не походящий ни на один из услышанных до этого звуков задающий какой-то особый ритм, резонирующий с мамой её сущностью. — Но прежде ты вспомнишь, что время не подчиняется страху.—       Тот далёкий ритм — мерный, древний — стал на мгновение отчётливее. Не как звук. Как пульс под кожей мира. — Спи, дитя.       И теперь в этом слове звучало не только Ситисово родство. В нём было что-то ещё — слишком древнее, чтобы иметь имя. — Когда придёт час, ты выберешь. И никто не отнимет у тебя право на этот выбор.       Время снова двинулось. Капля крови вновь упала. Огонь вспыхнул — и тут же погас. Сон рассыпался треснув подобно разбитому зеркалу.       Азалия проснулась от тишины. Не резкой, не пугающей — той, что приходит перед рассветом, когда ночь уже отпустила мир, но утро ещё не решилось войти. Пламя в очаге почти угасло, лишь редкие угли тлели, отбрасывая тусклый, красноватый свет. Её тело было тяжёлым. Не от боли — от усталости, будто она прожила несколько жизней за один сон.       Она медленно выдохнула и только тогда осознала: сердце бьётся ровно. Слишком ровно для того, кто только что вырвался из кошмара. В груди оставалось странное ощущение — не страх и не тревога, а… отзвук. Как если бы внутри неё всё ещё звучал далёкий, мерный ритм, которому она не могла дать имени.       Азалия провела ладонью по груди, чуть выше ключиц. Никакой раны. Никакой крови. Под ребрами тоже.       И всё же память о боли была слишком отчётливой, чтобы быть просто сном.       Она приподнялась и взглянула на кровать. Хадвар спал. Его лицо было бледным, черты заострёнными, но дыхание стало глубже, спокойнее. Повязки под рубахой едва заметно приподнимались и опадали вместе с грудью. Жив. От этого осознания что-то мягко сжало её изнутри.       Девушка поднялась и подошла ближе, осторожно, будто боялась разбудить его даже движением воздуха. Она поправила край одеяла, задержала ладонь у его плеча — всего на миг. И тут почувствовала это снова.       Ритм.       Не его сердце. Не её собственное. Что-то иное, глубже, будто мир на секунду напомнил ей о своём существовании. Она резко убрала руку.

«Это просто усталость», — сказала она себе.

      Девушка подошла к окну. За мутным стеклом только начинало светлеть небо — серо-голубое, холодное. Ривервуд ещё спал. Мир был обычным. Целым. И всё же Азалия знала: что-то в ней сдвинулось. Не сломалось. Не пробудилось полностью. Просто — сместилось, как шестерёнка, вставшая на новый зубец. Она попыталась вспомнить лицо мужчины из сна. Внешность ускользала. Остались лишь ощущения. Тепло его рук — и холод клинка. Нежность — и безжалостность. Чувство, будто он знал её слишком хорошо… и именно поэтому смог причинить боль. Имени не было. Образ рассыпался, стоило ей попытаться ухватить его. И, странным образом, это пугало больше всего.       Азалия отвернулась от окна и тихо опустилась на табурет у стены. Она сжала пальцы, чувствуя, как под кожей медленно гаснет что-то горячее, янтарное. Когда стало ясно, что сна больше не будет, эльфийка тихо поднялась.       Дом сейчас казался тесным — не физически, а внутренне. Стены словно удерживали слишком много мыслей. Ей нужно было выйти остудить голову и сбросить с себя наваждение кошмара. Она накинула плащ и, стараясь не шуметь, тихонечко выскользнула наружу. Утренний воздух оказался холодным, чистым, почти звенящим. В Ривервуде день начинался медленно: где-то хлопнула дверь, заскрипела телега, залаяла собака. Было тихо, практически все еще спали или нежелись в теплых постелях. Даже самые ранние петухи, чей звонкий клич обычно служит будильником для всей округи, ещё дремали. Уткнув клювы в перья, они неподвижно замерли на своих жердочках в глубине тёмных курятников и хлевов, словно оберегая чуткий предутренний сон деревни.       Река звала тише, чем ветер. Странница спустилась к воде по знакомой тропинке. Трава ещё держала ночную влагу, цеплялась за подол. Солнце только поднималось из-за холмов, и его свет скользил по поверхности реки длинной серебряной полосой.       Она присела у берега. Вода текла спокойно — прозрачная, холодная. Девушка зачерпнула ладонями и поднесла к лицу. Лёгкое жжение от холода отрезвило мысли. Ещё раз. Глубже вдох. Здесь было легче. Шум течения убаюкивал тревогу, и на короткий миг ей показалось, что ночь была просто ночью — без теней, без чужих взглядов. Азалия поднялась, собираясь пройтись вдоль берега — будто за травами, будто просто так. Ноги сами вели к изгибу реки, где деревья росли гуще.       И тогда она это увидела. На другом берегу, меж широкими стволами вековых сосен. Слишком стройный силуэт для взрослого, и слишком неподвижный для ребёнка. Тень стояла у кромки леса. Свет не падал на лицо — только очертание. Платье? Или просто длинная рубашка? Невозможно разобрать. Но поза — внимательная. Наклон головы. Наблюдение, или, вернее больше любопытство. Девушка замерла, не сразу осознав, что задержала дыхание. Секунда. Две.       Вода продолжала течь, птица вспорхнула с ветки. Она моргнула — всего лишь, чтобы убрать блик солнца с глаз. И силуэт исчез. Не растворился постепенно. Не ушёл вглубь леса. Просто… не стало, словно никого и не было.

"— Разум играет злые шутки со мной"

      На другом берегу стояли только деревья. Плотные, молчаливые. Эльфийка не стала вглядываться. Не побежала. Не окликнула. Она лишь медленно опустила взгляд на воду. И в отражении, среди солнечных бликов, на миг показалось ещё одно лицо — бледное, слишком спокойное, с выражением, которое не принадлежит детству. Когда поверхность колыхнулась, отражение распалось. Течение было прежним. Но ощущение — нет. Это не было случайным взглядом прохожего. Это было узнавание. И почему-то мысль, пришедшая следом, была странно ясной:

"Она ждёт."

      Не сейчас. Не здесь. Просто — ждёт.

"—Какого даэдра... О Девятеро уберегите меня, похоже Лорд Безумия явно меня посетил. Или скоро посетит."— от своих мыслей девушка пустила смешок.

      Она осталась у воды. Не потому, что хотела — потому что ноги не понесли обратно. Слишком рано. Слишком много внутри ещё шевелилось, будто ночной кошмар не закончился, а лишь сменил форму.       Холод от реки постепенно проникал под кожу. Это было почти приятно — как якорь. Как напоминание о теле, о настоящем моменте. О том, что она здесь, а не там, где алые глаза горели, как разверстый Обливион.       Эльфийка медленно прошлась вдоль берега, позволяя пальцам скользить по стеблям трав. Она не думала о том, что ищет. Руки двигались сами — наклон, лёгкое усилие, аккуратный поворот, чтобы не повредить корень. Листья с терпким запахом, тонкие стебли с серебристым налётом и разные мелкие цветы, которые легко не заметить, если не знать, куда смотреть.       Азалия собирала их молча, почти рассеянно, складывая в небольшой мешочек. В голове было пусто — ни мыслей, ни объяснений. Только странное чувство правильности, будто всё происходящее уже случалось раньше. Не во сне. И не в этой жизни. Иногда пальцы замирали на мгновение дольше, чем нужно. Будто что-то внутри проверяло — то ли это. И каждый раз тело отвечало безошибочно. Не память. Навык.       Где-то глубоко, за гранью слов, хранилось знание — как дыхание, как умение держать равновесие. Оно не принадлежало текущему «я», но всё ещё жило в нём. Ветер прошёлся по воде, и поверхность реки дрогнула. Девушка подняла взгляд — почти машинально — туда, где недавно видела силуэт.       Всё так же пусто. Но ощущение чужого присутствия не ушло. Оно не давило, не пугало — скорее наблюдало издалека, терпеливо, как делают те, кто знает: время работает на них. Она вновь опустилась на колени, смывая землю с пальцев. В отражении воды её лицо казалось спокойнее, чем она себя чувствовала. Тени под глазами, след ночи — но взгляд уже не был потерянным. Кошмар оставил след. Не страх — напряжение. Как после удара, к которому тело оказалось готово раньше, чем разум.       Когда мешочек наполнился, она завязала его и лишь тогда задумалась — зачем. Ответ не пришёл. И это почему-то не обеспокоило. Она просто знала: это пригодится. Река тихо текла дальше, унося с собой остатки ночи. А где-то между деревьями, за пределами взгляда, тень уже исчезла окончательно — выполнив то, за чем приходила.       Когда эльфийка поднялась к дому, солнце уже коснулось крыш. Деревня просыпалась. Где-то раздался стук молота — Алвор всегда начинал работу раньше других. Запах дыма стал гуще, теплее. Мир входил в привычный ритм.       Её шаги были спокойными, размеренными. Лишь у самой двери она на секунду задержалась, будто прислушиваясь — не к звукам, а к внутреннему ощущению. Тихо. Она осторожно вошла.       Дверь закрылась почти беззвучно, будто и сама не хотела нарушать покой. Дом был полон густого предрассветного полумрака. Первые солнечные лучи еще только плясали солнечными зайчиками на стеклах окошка чердака. От очага всё ещё веяло мягким, обволакивающим теплом, а воздух был пропитан терпким ароматом свеженаколотых еловых поленьев. В этой тишине особенно отчетливо слышалось чужое дыхание — мерное, спокойное, оно вдруг стало тем самым "якорем" , без которого этот дом казался бы пустым. Девушка машинально сняла перчатки. Сигрид, точно ранняя пташка, уже тихонько хлопотала у очага, раздувая тлеющие угли. Заметив вернувшуюся, она лишь кивнула — без лишних вопросов. Взгляд женщины на мгновение скользнул к мешочку в руке девушки, но нордка промолчала. Та прошла к столу, развязала кожаный шнурок и разложила травы на щербатую деревянную поверхность       Пучки трав легли ровно, привычно — так, как ложились сотни раз до этого. В голове мелькнул и тут же погас вопрос:

"Почему именно эти?".

      Но ответа не было. Тело знало лучше, подчиняясь древней памяти пальцев. Только теперь она по-настоящему посмотрела на них. Рука медленно перебирала сорванные стебли и сухие соцветия. Можжевельник — колючий, пахнущий ледяным ветром. Горная трава с густым и горьким, как сама обида, соком. И ещё одна — с едва заметным серебристым отливом на листьях. Девушка замерла.       И только сейчас осознала, что каждая из них — именно то, что нужно при внутреннем кровотечении и жаре. Ни одной случайной. Лёгкое напряжение скользнуло по позвоночнику. Она не помнила, чтобы искала их осознанно.       Сигрид подошла ближе, взяла один из стеблей, растёрла между пальцами и удивлённо посмотрела на неё. — Это поможет, — тихо сказала женщина. — Кто тебя учил?       Вопрос повис в воздухе.       Эльфийка не сразу ответила. В памяти не всплыло ни лица, ни голоса, ни конкретного урока. Только ощущение чужих рук поверх её собственных — когда-то давно — направляющих движение. — Не знаю, — честно произнесла она.       И это была правда. Сигрид кивнула, не настаивая. В деревнях быстро учатся ценить тишину, особенно когда память еще полна пепла пожаров и тени драконьих крыльев.В четыре руки они быстро приготовили отвар. Тяжелый, терпкий пар поплыл по комнате, оседая на бревенчатых стенах. Когда девушка поднесла кружку к кровати, мужчина открыл глаза — он почувствовал её приближение раньше, чем она успела разомкнуть губы. Взгляд его был мутным; сквозь узкие щели век он мучительно пытался сфокусироваться на её лице — Ты… — голос был хриплым, будто пересохшим.       Помощница опустилась на край кровати. — Пей, — спокойно сказала она.       Он дернулся, пытаясь приподняться, но подвел изломанный, непослушный каркас собственного тела. В мутных глазах вспыхнула яростная, звериная злость — не на неё, на это бессилие. Девушка накрыла его плечо ладонью. Твёрдо, властно, пригвоздив к подушкам.— Не упрямься. В её голосе не было сострадания, лишь сухой северный прагматизм. Она придержала его за затылок, помогая сделать глоток. Горькое варево обожгло ему горло, он поморщился, но принял помощь. И в этот миг, чувствуя под пальцами жар его кожи и биение жилы на шее, она осознала: этот не умрет. Смерть ходила рядом, но время еще не разжало свои когти. Он оставался здесь       Мысль пришла и ушла, оставив лёгкий след — тот самый мерный ритм где-то глубоко под рёбрами. Мужчина откинулся на подушки, дыхание стало ровнее. Он посмотрел на неё внимательнее, дольше. — Ты не выглядишь как травница, — пробормотал он слабо, и в его севшем голосе прорезалось мимолётное любопытство.       Её губы едва заметно дрогнули в полуулыбке. — А ты не выглядишь как человек, который должен разговаривать.       Он тихо усмехнулся, и эта усмешка отозвалась в его груди резкой болью, заставив его зажмуриться. Но глаза он открыл уже другими.На мгновение между ними повисла тишина. Не тягостная и не неловкая — просто новая. В ней больше не было места жалости или холодному долгу. Не спаситель и спасённый. А два уцелевших в мире, который продолжает рушиться. Не чужие. Что-то ещё. Пока без названия.       Она отвела взгляд первой. Где-то в глубине дома скрипнула доска. Ветер коснулся ставни. И на долю секунды ей показалось, что за окном, между домами, мелькнул светлый силуэт — слишком быстрый, чтобы быть уверенной силуэт ли это вовсе или очередная игра воображения. Но она не обернулась. Если кто-то и наблюдал, он уже увидел достаточно.       День тянулся медленно.       После отвара мужчине стало легче — не настолько, чтобы встать, но достаточно, чтобы перестать метаться в беспамятстве. Сигрид занялась хозяйством, Алвор ушёл к кузнице, и дом наполнился обычными звуками: скрип половиц, глухие шаги, тихий звон посуды.       Эльфийка помогала молча.       Подала воды. Переменила повязку. Принесла ещё дров. Всё это — просто, без героизма. Руки работали уверенно, движения были точными. Ни суеты, ни лишних слов. В какой-то момент Сигрид попросила её нарезать хлеб. Она села за стол, взяла нож — и замерла на долю секунды.       Лезвие лежало в руке слишком привычно. Не как кухонная утварь — как продолжение ладони. Пальцы сами нашли баланс, угол, точку давления. Ровные ломти ложились один за другим: ни крошек, ни зазубрин. Сигрид мельком взглянула на её руки — и промолчала. Но этот взгляд, тяжелый и понимающий, задержался на мгновение дольше обычного. Когда работа была закончена, дом снова погрузился в полуденную тишину.       Солнечный свет ленивой золотистой полосой лёг на некрашеный пол. Мужчина спал. Она опустилась на лавку у стены, опершись затылком о шершавое дерево. Всего на минуту. Глаза закрылись сами собой, и сон вернулся — не как буря, а как старая, знакомая тропа, ведущая в темноту.       Она не увидела всё заново — ни огонь, ни лица целиком. Но теперь она знала, куда ведёт эта тропа. Алые глаза стали ближе, выплывая из темноты, а лезвие под рёбрами — ещё холоднее. Этот холод был живым. Он пульсировал в самой глубине её нутра, там, где сталь когда-то встретилась с плотью. А в голосе, что называл её тогда «дитя», теперь слышалось нечто новое — не только защита, но и жадное, тяжелое ожидание.       И ещё одна деталь. В тот миг, когда пламя разгоралось, она заметила, что тьма не просто укрывает её — она расступается, словно уступая место чему-то более древнему.       Будто за пределами сна кто-то наблюдает и считает удары времени. Этого раньше не было.       Она вскрикнула. Тело дёрнулось так резко, что спина оторвалась от стены. Мир вернулся ударом — свет, запах дерева, воздух в лёгких.       Лоб был мокрым, сердце колотилось так, будто готово вырваться наружу,что на мгновение показалось — его слышно во всём доме.       Девушка судорожно обхватила себя руками, пытаясь отдышаться. Лица — чьи лица? Пламя, глаза… кто это был? Почему её сердце тянется к тому, кто причиняет боль? — Тихо… — донёсся хриплый голос рядом.       Он смотрел на неё из-под полуопущенных век. Взгляд мутный, но живой. — Всё… хорошо? — спросил он, хотя сам едва держался на грани сознания.       Она замерла.       Этот простой вопрос оказался тяжелее любого сна. В нём не было ни долга, ни приказа, ни привычного требования — и эта простота ударила сильнее, чем лезвие под рёбрами. Не потому, что она не знала ответа, а потому, что он был слишком настоящим. Слишком человеческим. На мгновение мир вокруг неё задрожал, возвращая её в реальность. Она медленно потянулась к нему и коснулась его руки. Тёплой. Реальной. Под её пальцами билась жизнь, а не пульсировал холод. Она медленно, почти через силу кивнула, не отнимая руки, словно пытаясь окончательно заземлиться в этом "сейчас". — Всё хорошо, — тихо сказала она. — Спи. Я рядом.       Пальцы слегка дрогнули под её ладонью, потом расслабились. Дыхание стало ровнее. Веки опустились.       Эльфийка не убрала руку сразу. Сидела, глядя на него, и чувствовала, как внутри ещё дрожит остаток сна, вглядываясь в темноту где ещё мгновение назад что-то шевелилось — не образ, не память, а отголосок. Не сна даже. Чего-то большего, что пока не имело имени.       Она не сказала ему о видениях. Никто бы не понял. Она и сама не понимала, что именно приходит к ней по ночам. Не связывала это с прошлым, не искала объяснений. Знала лишь одно: стоит закрыть глаза — и тьма откликается. Не враждебно. Не дружелюбно. Просто — узнавая. И где-то глубоко внутри что-то отвечало ей тем же. Но теперь в кошмаре появилось что-то новое. Не только страх. Притяжение.       Она медленно высвободила ладонь и поднялась. Шаг к окну — как попытка сбежать из собственного разума. За стеклом тянулся обычный деревенский полдень: золотистый свет, ленивые столбы дыма над крышами, чей-то глухой топот по наезженной дороге. Мир был невозмутимо слеп к тому, что поджидало её каждый раз когда проваливалась в сон, в полосе его тени.       И вдруг мысль прошила её насквозь — неожиданно острая, ледяная:

"Если это всего лишь прошлое — почему оно меняется?"

      Она замерла, вглядываясь в пылинки, танцующие в луче света. Память должна либо блекнуть, стираясь по краям, либо зацикливаться, как заезженная пластинка. Но её видения — сны это были или нечто иное — внезапно начали обрастать новыми деталями. В них появлялись звуки, которых не было раньше, и взгляды, которые она не могла забыть, потому что считала что никогда не видела до этого.

***

3Э 432год

      Прошло достаточно времени с тех пор, как она вырвалась в Нирн.       Она ушла сама — разорвав то, что считалось нерушимым. Акхат был совершенством. Замкнутым, сияющим, безупречным. В нём не существовало сомнений, не существовало ошибки, не существовало выбора. Всё уже было вплетено в узор времени — каждый вдох, каждая гибель, каждое возвращение. Даже её собственная воля была частью этого узора, предрешённой задолго до того, как первая мысль оформилась в её сознании. И именно это стало клеткой. Золотой, сияющей, лишённой трещин и права на случайность. Убежала по собственной воле, заплатив за это формой. Человеческое тело не было её истинным обликом. Оно было оболочкой, созданной усилием — медленным, мучительным сжатием драконьей сущности в тесные пределы плоти. Она чувствовала, как её бесконечность втискивается в хрупкий костяной каркас, как жар её сердца остывает до слабого человеческого пульса, а чешуя, знавшая холод пустоты, истончается до уязвимой кожи. Чтобы ступить в мир смертных, ей пришлось сделать то, на что ни один из её сородичей не пошёл бы добровольно: ограничить себя, превратив вечность в короткий отрезок судьбы. Это было не падение, но осознанное отречение.       Дракон променяла незыблемый покой Акхата на хаос земного существования, где каждый шаг мог стать последним, а каждый выбор не был записан на скрижалях времени. Её братья бы взирали сверху с холодным презрением увидь что она сделала, ведь для них мощь была в единстве с замыслом, а слабость — в обособленности. Но она знала иную истину. Дракон не принимает слабость, не просит свободы. Дракон властвует, берёт её. И она взяла — заплатив свою цену за это, став первой из своего рода, кто выбрал тишину смертного часа вместо грохота вечной бури.       Но свобода оказалась холодной.       А она выбрала жить среди тех, кто стареет, сомневается и умирает.       Имперский город спал. Белый камень храмов и башен в ночи казался холодным, почти безжизненным. Лишь купол Храма Единого мягко светился — не ослепительно, а устало, будто сердце, которое продолжает биться по привычке.       Она не молилась. Она не умела молиться. Драконы не склоняют головы — в их мире нет того, кто был бы выше их права на существование, кроме самого Времени, породившего их. И всё же она пришла сюда. Пришла не как просительница, а как тот, кто потерял ориентир в пустоте. Потому что помнила. Помнила тепло «дыхания» Отца — не как голос, отдающий приказы, а как само присутствие, густое, золотое, заполняющее собой каждую пору бытия. Помнила ощущение вечного движения, где время не течёт рекой к обрыву, а существует целиком, неподвижное и монументальное. В Акхат не было страха перед завтрашним днём, потому что «завтра» уже случилось и всегда было рядом. Там не было одиночества, ибо невозможно быть одиноким, являясь частью единого, совершенного узора. Там она знала своё место, впаянное в ритм вечности. Здесь — нет. Здесь мир был рыхлым, распадающимся на тысячи случайных осколков. Здесь тишина была не наполнена смыслом, а была лишь отсутствием звука. Она стояла в этом теле, которое казалось ей слишком легким, почти прозрачным, и чувствовала, как сквозь него дует ледяной ветер чужого, безразличного мира. Каждое мгновение здесь было новым, и каждое мгновение грозило стать последним.

«Я выбрала это», — напомнила она себе, пытаясь вызвать в памяти ту ярость, что заставила её разорвать золотые нити Акхата.

      Она хотела свободы, хотела права быть не шестерёнкой в механизме, а живым, ошибающимся существом. Она сама сжала себя до этого предела, до этой хрупкой человеческой меры. Но человеческое сердце в груди отзывалось иначе. Оно не знало о гордости и о праве на волю. Оно было слишком маленьким, слишком живым и слишком настоящим для той бездны памяти, которую она принесла с собой. Запертое в тесной клетке из ребер и кожи, оно не билось в такт с пульсом вселенной. Оно колотилось быстро, сбивчиво, охваченное первобытной тревогой существа, которое осознало свою отдельность. Оно захлебывалось от непривычной, острой тоски, которую невозможно было ни излечить, ни подчинить. Оно болело. Глухо, безостановочно, напоминая о том, что за право быть собой ей придется платить этой вечной, сосущей пустотой в самой середине существа.       Внутри неё ещё существовали две тишины. Одна — древняя, гордая, холодная. Другая — хрупкая, тревожная, ищущая ответа.       Древняя сущность внутри отвечала холодным спокойствием:

"Свобода не требует подтверждения."

      Человеческое сердце отвечало иначе:

"А если это было ошибкой?"

      В груди жили две природы.       Эльфийка наблюдала течением воды в фонтане погружаясь всё больше в свои раздумья.       Тьма плавно опускалась на Имперский город. Белый камень храмов и башен приобрёл синевато-серый оттенок, и лишь купол Храма Единого светился в ночи — словно угасающее сердце Империи. Внутри ещё звучали молитвы: монахи тихо распевали гимны, прося у Дев и Единого защиты для дома Септимов.       У подножия лестницы, на каменной плите, сидела она. Молодая эльфийка с бело-золотыми волосами, отливавшими в лунном свете серебром, и глазами янтарного цвета, полными странной, глубокой тоски что казались слишком яркими для обычного смертного.

«Для чего я здесь? "— думала она, сжимая пальцы, словно желая удержать что-то скользящее.

" Для чего вообще была создана? Я чужая и среди своих, и среди смертных. В Акхат я знала тепло дыхания Отца. Я чувствовала его… Его присутствие. А теперь — пустота. Акатош молчит. Его голос — исчез. Или я просто больше не достойна его слышать?."

      На секунду ей показалось, что дыхание ночи холоднее, чем обычно. Она вздрогнула, обхватила себя руками и прошептала, обращаясь к звёздам: — Я — дитя твоё, — тихо произнесла она, глядя на купол храма.       Слова дались тяжело. Они ощущались почти унижением. — Или ты создал меня лишь как часть узора?       Ответа не последовало. — Почему я больше не слышу тебя?       Молчание не ранило дракона внутри неё. Но ранило человека.       Камень под ней медленно остывал. Или это её кожа отдавала холод — она не могла понять. Восприятие времени всё ещё путалось: мгновения растягивались, словно тонкая нить, которую можно было потянуть и удержать чуть дольше положенного. Она закрыла глаза. Люди вокруг храма дышали иначе. Их жизни звучали коротко. Ровно. Как удары часов. Она слышала их. Не ушами.       Каждый проходящий оставлял за собой лёгкий след — не запах, не звук, а продолжительность. Кто-то тянулся далеко вперёд, упрямо цепляясь за будущие дни. Кто-то обрывался почти сразу, ещё не зная об этом. Это знание приходило само. Без усилия. И каждый раз дракон внутри неё одобрял:

"Так и должно быть. Всё имеет предел. Всё имеет конец."

      Но человеческая часть отводила взгляд.

"Они не узор. Они живые."

      Девушка резко выдохнула, будто отгоняя собственные мысли. Слишком легко было скатиться в холодное безразличие. Слишком просто — признать, что смертные для неё лишь краткий миг. Она не хотела быть выше. Она хотела быть среди. И в этом желании уже скрывалась трещина.       Но было ещё и кое-что другое. Ветер, до того тихий, коснулся её волос. На мгновение ей захотелось расправить крылья. Огромные. Золотые. Разорвать эту ночь и подняться выше башен, выше города, выше всей Империи.       Она могла бы. Но тогда мир узнал бы о ней слишком рано. И она осталась сидеть на холодном камне — в облике, который был её добровольной цепью.       Лёгкий шорох. Она обернулась.       Из мрака ночной колоннады отделилась едва заметная мужская тень мягко, почти уважительно. Чёрная ткань, аккуратные движения, спокойный взгляд. Движения были беззвучны, словно он и сам был частью этой тени.       Он не выглядел испуганным. И не выглядел удивлённым. Это насторожило её сильнее всего.       Люсьен Лашанс остановился на расстоянии, которое смертный выбрал бы инстинктивно — вне досягаемости. Но в его взгляде не было той тревоги, которую люди испытывали рядом с ней, сами не понимая почему. Он склонил голову — ровно настолько, чтобы это не выглядело поклонением. — Ночь располагает к размышлениям, не так ли?       Её драконья сущность мгновенно оценила его. Внутреннее око, привыкшее мерить мир категориями Воли и Голоса, равнодушно скользнуло по его фигуре. Для неё, рожденной из шепота Акатоша, смертные были лишь краткими искрами, но этот... этот ощущался иначе. Спокоен. В его осанке не было рабской сутулости перед высшим хищником. Контролирует дыхание: дышал глубоко, будто черпал воздух для Крика, но оставлял его внутри, сохраняя тишину. Сердце бьётся ровно. Стук крови в его жилах не напоминал суматошный бой крыльев пойманной птицы. Не добыча. Слишком много «Dahr» в его взгляде. Не угроза. Он не сжимал в руках кость сородича и не тянулся к клинку. Интерес. Это чувство заставило её древнюю кровь отозваться странным гулом, похожим на эхо в Глотке Мира.       Она медленно поднялась. Движение получилось слишком плавным — почти бесшумным. Человеческая плоть обычно не ведёт себя так: в ней не должно быть той монолитной тяжести гор и одновременно легкости небесного потока. Она не просто встала — она развернулась, как само время, которое невозможно замедлить или остановить. Её глаза, цвета расплавленного эбонита с золотой искрой, на миг словно вспыхнули янтарём и впились в него. Смертные дергаются, моргают, отводят взгляд. Она же смотрела так, словно уже знала его имя на драконьем языке, но ждала, когда он сам докажет право его носить. — Для некоторых размышления — роскошь, — ответила она.       Голос прозвучал мягко, но в нём была глубина, которой не должно быть у юной эльфийки. — Чужая среди своих, чужая среди смертных, — произнёс он тихо, голосом, в котором звучало и насмешка, и сочувствие. — Ты зовёшь к свету, но в ответ слышишь лишь тьму. Может быть… тьма и есть твой ответ?       Эльфийка резко встала, её янтарные глаза блеснули недоверием. — Кто ты? — её голос дрогнул, но она не отступила. — Друг, — он слегка склонил голову. — Или враг. Всё зависит от того, что ты выберешь. Но знай: в пустоте, что обступила тебя, уже есть тот, кто слышит твой зов. Ситис слышит.       Она замерла. Имя было чужим, тягучим, но странно знакомым. Оно отзывалось эхом в её груди.       Он заметил. Люсьен не отвёл взгляд. Но в его глазах мелькнуло нечто, похожее на узнавание. Не лица. Не сущности. Несоответствия. —Не опасно ли для Вас так беспечно разгуливать и говорить подобное первым встречным? — А для вас? — спросил он спокойно.       Она выдержала паузу.

"Скажи ему правду, — холодно предложила древняя часть.— Он смертный, его жизнь не имеет значения. Она всё равно потеряется в течении времени."

"Не нужно, — возразила человеческая. — Я выбрала быть здесь."

— Для меня это необходимость, — ответила она наконец.       Тишина между ними не была неловкой. Она была плотной. Люсьен чувствовал странное ощущение — будто стоит перед человеком, который знает исход разговора, но позволяет ему продолжаться. Это было не высокомерие. Это было… старше. — Имперский город полон людей, ищущих ответов, — произнёс он мягко. — Но редко встретишь того, кто задаёт вопросы так, будто имеет право требовать ответа.       Она слегка прищурилась. — А вы считаете, что не имею?       В его улыбке не было насмешки. — Я считаю, что вы не похожи на тех, кто ждёт позволения.       На мгновение её внутренний разлом вспыхнул ярче. Дракон одобрил его наблюдательность. Человек насторожился. Она почувствовала, как внутри поднимается знакомое, тяжёлое ощущение — желание развернуть крылья не в небе, а в разговоре. Занять больше пространства. Давить присутствием. Она заставила себя остаться в человеческой мере. — Вы подошли не ради беседы. — сказала она спокойно.       Он чуть склонил голову. — Разумеется.       И в этот момент он окончательно понял: перед ним не просто одарённая девушка. В её взгляде не было страха. Не было колебаний. Была странная уверенность, словно мир для неё — не неизвестность, а территория.       И Люсьен, служитель Тьмы, впервые ощутил лёгкое, едва уловимое сомнение: не он нашёл её. Она позволила ему подойти. Ночь вокруг них оставалась спокойной. Где-то вдалеке хлопнула дверь, прошёл запоздалый стражник, вода в фонтане продолжала свой мерный круг. Мир не знал, что в тени храма встретились две силы, каждая по-своему чуждая обыденности. Мужчина не торопился говорить.       Он привык к страху — к дрожащим губам, к суетливым оправданиям, к попыткам казаться сильнее. Но перед ним стояла та, кто не пыталась казаться. Она просто была. И это его настораживало. — Вы правы, — произнёс он наконец. — Я подошёл не ради пустых слов. Я наблюдал за вами.       Она не удивилась.       Дракон внутри одобрительно отметил:" Он честен в пределах своей роли."       Человек внутри напрягся:" Наблюдал? Сколько?" — Наблюдали? — её голос остался ровным. — За чем именно?       Люсьен чуть улыбнулся, но не мягко — скорее испытующе. — За тем, как вы держитесь среди людей. За тем, как вы смотрите на них. Вы не избегаете их… но и не принадлежите им.       Слова прозвучали почти тихо, но попали точно. Она отвела взгляд на воду. Отражение показало обычную эльфийку. Слишком обычную. Слишком сжатую. В этом теле всё казалось тесным — дыхание, движения, даже мысли.

"Он видит оболочку" , — холодно заметил дракон.

"Он видит разлом" , — ответила человеческая часть.

— Принадлежность — понятие условное, — сказала она после паузы. — Люди слишком часто используют его, чтобы успокоить себя. — А вы? — спросил Люсьен. — Что используете вы?       Вопрос повис между ними. Она знала множество ответов. Могла бы сказать: «Время». Могла бы сказать: «Знание». Могла бы сказать правду — что принадлежность для неё всегда была иллюзией, даже там, где её сотворили. Но человеческое сердце выбрало иной путь. — Я использую выбор. — тихо произнесла она.       В этот момент ветер усилился, пробежав по ступеням. Пламя факела на стене качнулось, тень Люсьена удлинилась и на мгновение коснулась её ног. Он почувствовал, как по спине прошёл холод. Не страх.       Предвкушение. — Вы сделали выбор? — уточнил он.       Она посмотрела на него прямо. В её взгляде не было вызова. Было спокойное осознание. — Я сделала его давно. Теперь лишь проверяю, насколько далеко готова зайти.       Это прозвучало иначе, чем она ожидала. Слишком близко к истине. Дракон внутри не отрицал. Он всегда шёл до конца. Люсьен медленно кивнул. — Тогда, возможно, нам стоит проверить это вместе.       Он не произнёс названия. Не упомянул Ситиса. Не сказал о Братстве. Пока — нет. Он говорил о тьме так же, как она говорила о выборе: без украшений, без угроз, без обещаний. — Есть место, где люди не притворяются добродетельными, — продолжил он мягко. — Где ценится ясность намерений. Где принимают тех, кто не ищет позволения.       Златовласая слушала. Внутри неё что-то откликнулось. Не жажда крови — нет. Скорее... узнавание. Мир смертных строился на лжи. На притворстве. На страхе признать свою природу. Тьма же, какой бы она ни была, по крайней мере не скрывала себя.

"Это честнее" , — подумала человеческая часть.

"Это ближе к нам" , — одобрил дракон.

      Она сделала шаг вперёд. Не к нему — к самой мысли. — И что же это за место? — спросила она спокойно.       Люсьен выдержал паузу. Он видел в её глазах не наивное любопытство, а сознательное согласие приблизиться к границе. — Место, где смерть — не хаос, а инструмент, — ответил он.       Слова повисли в воздухе.

«Смерть — инструмент».

      Слово осталось между ними. Смерть для людей была страхом. Концом. Тьмой. Для драконов — иначе. Внутри неё шевельнулось древнее, почти ленивое осознание:       Krii. Смерть.                   Не трагедия. Не вина. Часть движения.       Krii lun aus — смерть и страдание — люди произносили это как проклятие. Для её рода это было следствием слабости или силы.       Она медленно вдохнула. — Смерть всегда инструмент. — произнесла она тихо. — Вопрос лишь в том, кто держит его в руках.       Люсьен заметил, как на мгновение её голос стал ниже. Глубже. Словно в нём прозвучал второй слой. Он не понял слов, которые она почти неслышно прошептала перед этим. Но услышал звучание. — Это был не тамриэлик, — спокойно подметил он спокойно.       Она едва заметно улыбнулась. — Старый язык.       Это было правдой.       Dovahzul. Язык тех, кто не просил разрешения существовать. В глазах мужчины вспыхнул интерес. Однако эльфийка не отступила. И в этом было больше ответа, чем в любом клятвенном обещании. — Я не принадлежу тьме, — почти упрямо прошептала она. — Не спеши отрицать то, что ещё не поняла, — ответил он и, сделав шаг назад, снова слился с тенью.       Эльфийка осталась одна. Сердце билось слишком быстро, в груди тесно. Она не заметила, что сжимает пальцы до боли, ногти впиваются в ладони.

      «Ситис…»— это имя ещё долго звучало в её голове, пока она возвращалась в съёмную комнату на окраине Имперского города.