"Кавказъ"

Две недели Корф жил, как в бреду. В будничных заботах гарнизонного резерва участвовало лишь его тело. Сердце, душа и мысли были далеко. Там, где под пулями абреков жил – если жил – князь Репнин. Один. Без него, Корфа. Каждое утро с рассветом барон приезжал на озеро, отпускал Воронка, ложился лицом к небу, закрывал глаза и молился. Столько он не молился за всю свою предыдущую жизнь. Он не был очень уж набожным человеком и сейчас, обращая безмолвные свои мольбы небесам, не знал, к кому точно обращается. Отчего-то ощущал себя язычником. – Господи, спаси его и сохрани. Верни мне его, Господи! Не отбирай... Не дай ему погибнуть... Пощади его, Господи... А вечерами прятался у себя в спальне, всячески избегая встреч с князем Долгоруким. Боялся услышать плохую весть. В штабе едва успевали обрабатывать приходившие с театра военных действий сводки, Андрей возвращался домой, едва держась на ногах, и каждый раз, не увидев в гостиной Владимира, тихо подходил к дверям его спальни и шепотом произносил: «Сегодня в списках погибших и пропавших без вести имени Репнина нет...» Он не знал точно, слышит ли его Корф. Но все равно каждый вечер повторял свой ритуал. Во-первых, потому, что прекрасно знал, какая тревога снедает друга. Во-вторых, потому, что князь Репнин и его, Андрея, не оставил равнодушным, и Долгорукому казалось: сообщая дверям спальни Корфа свою «сводку», он каким-то странным образом охраняет жизнь Мишеля... И вот на третьей неделе своего ожидания Корф, возвращавшийся с ежеутреннего своего «молебна» на озере, с вершины холма увидел подступавшую к городу длинную вереницу всадников. У него перехватило дух. С места поднял Воронка в бешеный намет, черной молнией вынесся на дорогу, осадил коня, встал на стременах во весь свой немалый рост – и почти в голове колонны увидел знакомый силуэт. – Спасибо тебе, Господи! И снова бросил коня в галоп. Запыленные, уставшие всадники, некоторые из которых едва держались в седле, шарахались от несшегося по обочине громадного вороного жеребца. – Дьявол, кого несет нелегкая?! Глаза, что ли, где потерял?! – в спину Корфу неслись ругательства, которых он не слышал. Наконец поравнялся с головными шеренгами всадников, совсем близко увидел похудевшего, в испачканном кровью мундире князя – и не раздумывая врезался в строй. – Миша! Репнин обернулся. – Живой... – выдохнул Корф. Осадил Воронка рядом с Ласточкой, мгновение с жадностью смотрел в измученное, ставшее таким родным лицо, затем схватил князя за грудки, притянул к себе и крепко поцеловал прямо в губы. – Корнет Корф! – раздался окрик полковника Грязнова. – Что за цирк?! На гауптвахту захотели?! – Как прикажете, вашбродь! На гауптвахту так на гауптвахту! Хоть до конца жизни! Грязнов открыл было рот, потом передумал, лишь махнул рукой вслед корнету, умчавшемуся вперед со счастливым смехом. Однополчане же с любопытством посматривали на корнета Репнина, с задумчивым видом то и дело трогавшего обветренные, потрескавшиеся губы рукой. На лице его блуждала странная улыбка, которой, впрочем, Михаил не замечал. Оказавшись наконец на гарнизонной конюшне, Репнин отдал поводья Ласточки сияющему денщику Павлухе, а с седла соскочить не успел – оттуда его сдернули сильные горячие руки. Корф сгреб князя, обнял изо всех сил и прижал к себе. – Живой... Целый... Целый? Отстранил от себя, быстро ощупал взглядом. – Да целый я, целый... И живым буду, если ты мне вздохнуть дашь. – Прости, – барон смущенно выпустил князя из объятий. – Понимаю, тебе отдохнуть надо с дороги, отмыться. Я потерплю... Только, мон шер, позволь мне вечером украсть тебя ото всех, ладно? – Сделай милость, укради... * * * Вечером по возвращении московских кавалергардов ни Корфа, ни Репнина в офицерском клубе, гудевшем от голосов, не было. – Господа, князя Репнина никто не видал? – перекрывая шум, раздался чей-то вопрос. – Думаю, мы его нескоро увидим, – ответили из-за ближайшего ломберного стола. – Его Корф от себя ни на шаг не отпускает. – Что вы хотите этим сказать, штабс-капитан? – холодно поинтересовался у говорившего поручик Лопухин. – Только то, что все это время Вольдемар был сам не свой. Что, впрочем, объяснимо: друг под пулями, а тебя даже просто рядом нет... – Да-а, кто бы мог подумать, что наш надменный барон способен на такие чувства?! Видели, как он Мишеля перед всем строем сгреб... Аж завидно. Обо мне бы кто так же переживал... – И не говорите, поручик. Эк их друг на друге завязало-то... * * * А в это время в гостиной квартиры Корфа и Долгорукого царил полумрак. Большую уютно обставленную комнату освещала лишь пара канделябров. Репнин стоял, упершись лбом в стекло. – Хандрите, князь? Не надо. Все позади... – Надолго ли?... Вдруг Михаил улыбнулся и лукаво покосился на Корфа. – Мне показалось, или несколько часов назад мы были на «ты»? – Ну... – покраснел Владимир. – Я был не в себе от радости, что с вами все в порядке, и ... превысил полномочия. Не гневайтесь уж на идиота... Вместо ответа князь подошел к столу, налил два бокала вина и протянул один барону. – Предлагаю узаконить переход на новый уровень отношений по всем правилам. Глаза Корфа полыхнули синим пламенем. – За тебя, Володя... – За тебя, Миша... Они сдвинули края бокалов, отпили, не отрывая друг от друга глаз, осторожно поставили недопитое вино на край стола, обнялись и расцеловались. Сели на турецкий диван близко друг к другу, помолчали. Корф потянулся передать Репнину бокал – их пальцы соприкоснулись на высокой тонкой ножке. Оба на мгновение замерли. Владимир не отводил глаз от лица друга, на котором причудливым образом плясали тени. Придвинулся еще ближе – ему необходимо было ощущать живое тепло сильного большого тела князя. Потом осторожно потянулся, прижался лбом к виску, прошептал: – Боже, Миша... Так тяжко было ждать... Каждый вечер прятался от Андрея. Боялся, что вот войдет сейчас мой штабист – и я по глазам его прочитаю ужасную весть... Михаил отставил бокал, повернулся к другу, взял в ладони его лицо, даже в сумерках отливавшее перламутром. – Володя, посмотри на меня... Я жив. Все хорошо. И всегда будет хорошо. Обещаю – со мной ничего не случится, пока ты... Пока я нужен тебе... * * * Разморенный вином, уютом и компанией Владимира, Репнин заснул. Прямо там, где сидел. Владимир, ласково улыбнувшись, подсунул под растрепанную голову друга подушку, накрыл его легким шерстяным пледом – и уселся в кресло подле дивана, думая о чем-то своем. В прихожей раздался шум. Из штаба вернулся Андрей. Корф пулей вылетел из гостиной. – Тише, Андрюша! Князя разбудишь. – А-а, – протянул Долгорукий. – Получил своего Репнина обратно. Целехонький? – Ты ревнуешь ?– спросил Корф, с улыбкой обнимая Андрея за плечи. – Избави господи, Володя! И посмотрел на спящего странным взглядом, в котором плескалась смесь самых разных чувств, основным из которых было уважение пополам с удивлением. – Знал бы ты, Вольдемар, чего он там навоевал! Рапорты читаем, как рыцарские романы. К кресту представлен твой Репнин. И к званию поручика. Эдак он тебя обскачет, душа моя! – Пускай скачет, – с нескрываемой нежностью произнес Корф. – А уж я не отстану... * * * Утром Владимир проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо, одновременно легко зажимая ладонью рот. – Проснись, соня! Ну проснись же! Ага... Вставай, опаздываем. Только тихо, Андрея не разбуди. Увидев, что Корф выпутался-таки из крепких объятий Морфея, Репнин уселся на подоконнике открытого окна, свесив наружу ноги. – Одевайся, поехали на озеро, а то рассвет уже скоро. Пропустим. – Почему нельзя воспользоваться дверями? – спрыгивая в окно следом за князем, ворчливо поинтересовался до конца еще не проснувшийся барон. – В тебе что, ни капли романтизма нет? Двери – это так... буднично. Возле ограды особняка пофыркивали и копали копытами землю Ласточка и Воронок. Репнин с разбегу взлетел на спину своей кобылы, с места послал ее в галоп. – Догоняй, копуша! Владимир проснулся окончательно, счастливо смеясь, пришпорил Воронка и, низко пригнувшись к могучей шее и отплевываясь от лезшей в рот жесткой гривы, понесся следом. На берег озера их вынесло словно ураганом, с разгону влетели в холодную по утру воду, разом вымокли с ног до головы от фонтана брызг – и остановили ронявших с губ пену коней. Перешли на шаг и медленно двинулись по кромке воды, касаясь друг друга коленями. – Искупаемся? – покосился на друга князь. – А мы еще разве не?.. – барон многозначительно посмотрел на свою промокшую и липнувшую к телу рубаху. Репнин рассмеялся, спрыгнул с коня, быстро скинул штаны и рубаху, отшвырнул их в траву подальше от воды, нимало не смущаясь взгляда Корфа, потянулся всем своим красивым телом и нырнул. – Ну, я поплыл! А ты как хочешь! Барона он опередил в лучшем случае на корпус. Когда Корф догнал князя, вершины гор уже порозовели в ожидании скорого рассвета. Молча и спокойно плыли рядом, то и дело касаясь друг друга руками, до тех пор, пока от берега не раздалось вдруг тревожное ржание лошади. Репнин тут же перестал грести, обернулся («Ого, далеко заплыли!»), рассмеялся. – Придется возвращаться, а то Ласточка за нами рванет. – Она что, у тебя нянькой подрабатывает? – Я же говорил – маменькин подарок. Набралась, понимаешь, привычек... Иногда мне даже кажется, что маман каким-то чудесным образом через эту кобылу с меня глаз не спускает! От смеха Владимир наглотался озерной воды, закашлялся – и Мише пришлось даже колотить его по спине. Выбрались на берег как раз в тот момент, когда над пиками далеких гор показался яркий до рези в глазах золотой ободок солнца. Владимир взбежал на высокий берег – и встретил восход лицом к лицу со светилом, раскинув в стороны руки, как крылья, и откинув назад голову с черно-золотым под солнцем нимбом волос. Репнин смотрел на облитое рассветными лучами тело Корфа. Взгляд скользил по сильным, чуть покатым плечам, широкой спине с ожерельем позвонков, узкому тазу с крепкими круглыми ягодицами, длинным мускулистым ногам... Вдруг барон обернулся. – Вы бесстыдно рассматриваете меня, князь! Я кожей ощущаю ваш взгляд. От него... жарко. Лицо Михаила стало пунцовым. – Простите, – он отвернулся, пряча стыд. – Я не сказал, что мне это неприятно. Но вы никогда раньше так не смотрели. Князь вдруг рассмеялся. – Вы удивительно красивы, друг мой, этого не заметить может только слепой от рождения. Вот и я увидал при первой же нашей встрече. Просто боялся оскорбить вас откровенным разглядыванием. – А что изменилось сейчас? И почему это мы опять перешли на «вы»? – Корф сбежал с холма и по-кошачьи опустился в высокую, начавшую подсыхать траву близко от князя. – Когда флиртуешь, трудно говорить объекту флирта «ты»... – А мы флиртуем? – Отчаянно! – храбро ответил Репнин и севшим голосом добавил: – Мне страшно нравится на вас смотреть. Это ужасно, да? То есть на тебя... Корф перевернулся на спину и расхохотался. Потом посерьезнел. – Если вам... тьфу, тебе будет от этого легче, готов признаться в том же грехе. Но ты не ответил на мой вопрос... Репнин сел, обхватив колени руками. Взгляд его стал отсутствующим. – Знаешь, там (он качнул головой куда-то в сторону гор, и Владимир понял, что князь имел в виду войну, казавшуюся в это утром чем-то очень далеким и ненастоящим) начинаешь понимать, как хрупко земное существование. Летишь в атаку, что-то орешь, машешь шашкой, слышишь визг пуль – визжит, значит, не твоя, – а вокруг тебя падают люди. А ты даже не можешь оглянуться, чтобы понять, кто упал, ранен ли только или уже мертв... А вечером в лагере ждешь возвращения уцелевших и понимаешь, что завтра точно так же могут ждать тебя. И не дождутся... И начинаешь лихорадочно цепляться за то, что есть в твоей жизни. Смотреть, слушать, обонять, осязать, запоминать вкус... Понимаешь, что это – не вечно, и... перестаешь испытывать какой-либо стыд или сомнения. – Вот, – после паузы как-то неловко проговорил Михаил. – Как-то так, наверное, я могу это объяснить. Я... безнадежен? Владимир приподнялся на локте, протянул руку, но не коснулся, заглянул в глаза. – Ты... Ты вчера обещал, что с тобой ничего не случится! А сам под пули лез, как берсерк, я знаю, мне Андрей рапорты пересказывал! – Я... Знаешь, что они с Сашей Апухтиным сделали? Его тело домой в заколоченном гробу отправляли. А я видел... Разглядели, что офицер, и над трупом надругались. Сволочи! И мне хотелось как можно больше этих... этих... гадов на тот свет отправить. За Сашу... Может, был среди них тот, кто ему глаза вырезал! И Репнин наконец-то заплакал. – Миша... – это было все, что смог выговорить Владимир, обнимая плечи друга и притягивая его вздрагивавшее от рыданий горячее тело к себе. Слезы князя кончились быстро, а дрожь никак не утихала. Владимир держал его в объятиях и баюкал, как ребенка, шепча какие-то бессвязные, глупые, нежные слова. Впрочем, их смысл был неважен – Михаил слушал лишь голос... Наконец справился с собой, выпутался из горячих настойчивых рук. – Прости, я чуть не забыл... – он порылся в одежде, достал какой-то маленький сверток. – Вот. Смотри, что у меня есть. На ладонь Корфу скользнули два медальона на простых металлических цепочках – половинки старинного, перерубленного шашкой надвое бронзового динара. – Что это? Михаил вдруг покраснел и отвел глаза. – Когда домой ехали, я эту штуку в одном ауле в пыли подобрал... Подумал – мы можем обменяться ими... Вроде амулетов... Две половинки одного целого – как символ дружбы... Плохая идея, да? Я... тороплюсь?.. – Ты никуда не торопишься.... Корф поднялся на ноги, потянув следом Репнина. Они стояли близко, но не касались друг друга. Владимир взял в руки один медальон, коснулся губами почерневшей бронзы – и надел цепочку на шею Михаилу. Тот повторил жест, а когда половинка монеты скользнула в ложбинку на широкой груди Корфа, осторожно накрыл ее ладонью и прошептал: «Да хранит тебя Господь, душа моя...» И посмотрел в глаза Владимиру, принося молчаливую клятву, словами которую было не выразить.