"Кавказъ"

Операцию по спасению Корфа разработали на удивление быстро. Возможно, сказалось настроение Репнина – сам себе князь напоминал пережатую пружину на взводе: чтобы взорваться, простого сквозняка могло оказаться достаточно. Лопухин, не скрываясь, смотрел на него с тревогой и старался лишний раз из поля зрения не выпускать. Михаила это нервировало, но он понимал: поручик ему только добра желает. И кое-как мирился. На вторые сутки после возвращение «разведчика» Прохора, на исходе ночи, в самое темное время суток в горах, в лагерю абреков Шамиля подбиралась группа из пяти человек, командовал которой Репнин. Еще пятеро во главе с поручиком Лопухиным осталась примерно в километре от лагеря, на входе в узкое ущелье. Добрались до коновязи на дальнем краю лагеря. Тут их чуть было не застукали – корфовский Воронок, учуяв знакомые запахи, заржал было, забился, но Репнин каким-то чудом успел утихомирить жеребца прежде, чем он переполошил остальных лошадей. Обнял за морду, погладил, поцеловал между ноздрями, зашептал что-то в ухо, отвязывая повод и накидывая на могучую шею. – Стой здесь, родной, пока хозяин не позовет. Стой как стоял, не подведи, не устрой переполоха раньше времени. Слышишь, зверь? На тебя вся надежда. За князем скептически наблюдали прапорщик Волков и подпоручик Барятинский, добровольцы его отряда. – Не дури, князь! – не выдержал первый. – Неужто веришь, что конь слова твои понимает? – А как же, – протянул откуда-то из темноты Прохор. – Зря, что ли, барину моему служит. Все-е понимает. – Прохор, Павел, – шепотом позвал Репнин. – С десяток лошадей отвяжите – могут понадобиться. Остальным подпруги да поводья подрежьте. Ежели хоть один чеченец в погоню верхами уйдет – самолично глотку перегрызу! – Не извольте беспокоиться, вашбродь, – нехорошо улыбнулся в ответ Прохор, – ни один не поспеет. – Хорошо. Как вороной с коновязи уйдет, начинайте. И смотрите у меня – там ведь, кроме Владимира, наверняка еще раненые есть... Если верховая погоня будет – не уйдем. – Да уж шли бы вы по своим делам, барин, – ворчливо отозвался Павлуха. – Мы тут сами как-нибудь. Чай не дети. – Павел! Язык-то придержи, – в голосе князя была не злость, а какое-то яростное веселье. Часовых у ямы с пленными сняли быстро и бесшумно. Репнин испытал душное темное удовольствие, когда под его кинжалом захрипел первый горец. Подполз к яме, тихо позвал: «Есть кто живой?» После паузы отозвались голоса: «А кто спрашивает-то?» – Свои. Расползитесь там как-нибудь по стенкам, сейчас лестницу спустим. Первым в ямную черноту скользнул Михаил. Встал на ноги, запалил фитиль в лампе. И увидел возле стены Владимира. Барон лежал на животе, отвернувшись лицом к стене, и никак не реагировал на происходящее. У князя упало сердце. – Володя, – присел возле друга, взял за плечо, увидел, что на какой-то белой тряпице, прикрывавшей спину, коркой зачерствела кровь, голос вдруг стал хриплым. – Володя мой... Что они с тобой сделали? – Вы аккуратнее с ним, вашбродь, – раздался из темноты голос, – истязали его, вся спина сплошная рана. Вот уже несколько часов без памяти... – Вы давайте-ка наверх по одному. Раненые есть? – Есть один. – Обвяжите веревками и поднимите. И торопитесь, времени у нас в обрез. – А с ним-то как? – спросил, проходя мимо, Волков и кивнул на Корфа. – Я сам, – прошептал Михаил и осторожно обнял друга за плечи. – Володя, – позвал настойчиво. – Володя. Очнись, душа моя. Очнись. Уходить нам надо. Звуки родного голоса прорвались к затуманенному болью сознанию барона. Корф вдруг застонал, пошевелился, поднял голову, подслеповато прищурился на Репнина. Потрескавшиеся, искусанные в кровь губы его пошевелились. – Ты... – едва расслышал Михаил. – Откуда ты?.. Как? Зачем?.. – Потом отвечу, душа моя, потом. Встать сможешь? Очень нужно, чтобы ты встал, понимаешь? – Попробую... А зачем? – Уходить надо. На лестницу поднимешься? Я подстрахую, я рядом буду. Барон медленно, давясь криком и стоном, начал подниматься на ноги. Князь хотел помочь – и с испугом ощутил, как тело друга от прикосновения его рук стало каменным, как на мгновение прервалось хриплое дыхание. – Не надо, – выдохнул Владимир, – я сам. – Хорошо, сам, я только поддержу. – Я сам, – повторил упрямо и полез вверх. Выбрался из ямы и чуть не потерял сознание. – Нет, Володя, нет, – тут же услышал настойчивый шепот Ренина. – Держись. Не падай. Сейчас все кончится, только продержись еще пару минут. И в темноту: – Где раненый? – Тута. Идти не сможет. – И не надо. Князь тихо свистнул – и неизвестный куст, росший неподалеку от тюрьмы, обратился в лежавшую на земле замаскированную лошадь. Михаил быстро подвязал под животом кобылы стремена, узлом завязал на шее длинный повод и шепотом приказал: – Куш, Ласточка. Лошадь легла. – Давайте раненого. Когда солдата усадили верхом, всунул его ноги в стремена и приказал: – Держись за гриву всем, чем сможешь, хоть зубами, но не падай. Она тебя сама донесет. Не бойся. В обиду не даст. И повернулся к Корфу, опиравшемуся на плечи Барятинского и Волкова. – Володя, свистни Воронка. Тот подчинился, даже не осознав просьбы. С изорванных губ сорвался странный звук, тихий, меньше всего похожий на свист, но из темноты в ответ на него раздалось бешеное ржание и топот копыт. На дальнем конце лагеря поднялся страшный переполох. Из темноты прямо напротив Корфа возник громадный конь. Учуяв хозяина, встал как вкопанный. Репнин быстро подошел к Воронку, скомандовал «куш!», и когда конь опустился на колени, помог Корфу сесть в седло. В ту же минуту, но с другой стороны, не оттуда, откуда пришел вороной, возникли два всадника с конями в поводу. – Молодцы! – встретил их Репнин. И скомандовал: – Все в седло! И ходу, ходу! – Прохор! – Да, ваш бродь? – Погоня была? – Был один, – вместо Прохора ответил Павлуха. – Так этот... фокусник... его ножом влет снял. По приказу Репнина денщики верхами встали по обе стороны от едва державшегося в седле барона, плотно сжали его плечами с двух сторон, чтобы не упал, – и кавалькада галопом ушла в темноту. Когда спасители и спасенные оказались возле входа в ущелье, Репнин отстал от коллег. Приостановился. Прислушался. В лагере царила страшная суматоха, и по направлению к ущелью слышались звуки погони. – Вычислили, собаки, – шепотом выругался князь и поднял голову к небу, где уже было видно, как розовеют верхушки горных пиков. Помедлил, потом снял с плеча седельную сумку, что-то оттуда достал, пустил коня медленной рысью – и в три приема подкинул в воздух дымовые шашки. Три негромких выстрела – и в ущелье выросла плотная дымовая завеса. Ветра не было – и маскировка надежно скрывала беглецов от глаз преследователей. – Ай князь, ай умница, вот басурманам сюрпризик-то будет! – проговорил, опуская бинокль, Лопухин. И приказал своим напарникам: – Как только Репнин въедет в ущелье, взрываем. Князь, ощутив, как по плечам и затылку забарабанили осколки камней и щебенки, оглянулся – вход в ущелье был аккуратно забаррикадирован завалом, в нескольких метрах от которого колебалась стена дыма. Поднял глаза вверх – и встретил улыбающееся лицо Лопухина. Поручик в ответ показал большой палец.