"Кавказъ"

Главный врач гарнизонного госпиталя, осматривавший спину Корфа, матерился, не стесняясь толпившихся в палатке солдат и младшего медперсонала. Потом вдруг замолчал, внимательно посмотрел на барона и попросил всех посторонних удалиться. – А теперь, господин Корф, давайте начистоту... Что еще с вами там делали? Лицо Владимира превратилось в мертвую белую маску. В это же время к Репнину, ждавшему друга возле их общей палатки, подошли Прохор и Павлуха. – Барин... – окликнул задумавшегося князя цыган. – У Воронка седло в крови... Если он и хотел что добавить, то не смог – от взгляда Михаила поперхнулся словами. – Кому проговоритесь, – страшным шепотом произнес князь, – пожалеете, что на свет родились. – Побойтесь Бога, барин! – возмутился Павлуха. – Могила! Репнин, зажмурившись, до крови укусил себя за губу: ему хотелось немедленно, прямо сейчас ворваться в лагерь абреков и изрубить в капусту всех, кто попадется под руку, – за то, что эти поганые псы сделали с его другом. – Лучше бы убили, гады... – Я понимаю, какие желания обуревают вас, Репнин, – раздался за его спиной спокойный голос поручика Лопухина. – И понимаю, что остановить вас не сможет даже Господь Бог. Но поостерегитесь лезть туда сейчас. Слишком опасно. – Я не ребенок, поручик, и понимаю, что можно, что нельзя и когда это лучше всего сделать, – холодно ответил князь. – Но... Спасибо за заботу. – Если понадобится помощь, я к вашим услугам. – И за это спасибо. Будет нужда, непременно воспользуюсь. * * * Спина заживала мучительно. Еще мучительнее заживали другие раны, не видные глазу. Особенно сильно гордость и самолюбие Корфа саднили тогда, когда он ловил на себе взгляды Михаила. Друг оставил попытки поговорить по душам довольно быстро, напоровшись на глухую стену отчуждения со стороны барона. И чем дальше по времени отстоял от них плен и побег, тем больше тоски и боли становилось в глазах князя. Корф понимал, что причина этой боли – он, но не мог пересилить себя. А Репнин, наблюдая за тем, как все больше и больше отчуждается от него друг, понимал, что теряет его, теряет, возможно, самое дорогое, что у него есть, но ничего не мог поделать. Он видел, что Корфу очень нужно выговориться, что пережитое буквально сжигает его изнутри, однако по какой-то причине с ним барон говорить отказывался. – Володя, пожалуйста, скажи мне, что тебя грызет! И бессильно слышал в ответ: – Тебе не нужно этого знать. Понимая, что обязательно нужно что-то предпринять, Репнин наконец обратился за помощью к Долгорукому. – Андрей, может, ты с ним поговоришь, может он тебе расскажет, откроется. Молю тебя – попытайся! Мочи нет видеть, как мучается, а помочь ничем не могу. Он мне не позволяет. Не подпускает к себе. Отталкивает... Уходит от меня все дальше и дальше... Андрей сдался. – Володя, – осторожно начал он. – Почему ты не хочешь поговорить с Мишей? Ты ведь мучаешь его. И себя тоже. Он помочь хочет, а ты гонишь его от себя... – Я его не гоню! Я не специально! Не могу я ему рассказать, как там надо мной измывались, не могу! Хочешь, чтобы ему эти кошмары каждую ночь снились? Хватит того, что я засыпать боюсь... – Тогда со мной поговори. Пожалуйста. Ты ведь сгоришь, если будешь носить это в себе. Поделись. Выговорись. Выкричись, если нужно. Я буду слушать, не перебивая и не задавая вопросов... Корф сдался. – Только поклянись, что Мишелю ни-че-го не расскажешь. – Клянусь. Репнин сидел метрах в трех от палатки на какой-то кочке спиной ко входу, жевал травинку и покладисто ждал, когда Владимир и Андрей закончат эту исповедь. Ему было больно от того, что не его Корф выбрал в конфиданты, но он смирился: если так будет лучше его другу... Часа через два из палатки вывалился Долгорукий с посеревшим лицом, не сел – рухнул на траву рядом с Михаилом, снял очки, зажмурился, крепко потер веки, аккуратно надел очки, прижав их пальцем на переносице. – Только ни о чем меня не спрашивай, – тускло попросил Репнина. – А мне и не нужно. Я сам обо всем догадался... – Откуда ты такой догадливый на нашу голову?!.. Но князь словно не слышал реплики Андрея. – Достаточно посмотреть, как он от рук моих шарахается... – Михаил растерянно смотрел на свои ладони и безнадежно произнес: – И что же мне теперь делать-то, а?.. Князья сидели спиной к палатке и не могли видеть, как в проеме стоял, смотрел на них и слушал их разговор Владимир Корф. Когда Андрей, немного придя в себя, вернулся в штаб, Репнин еще посидел на облюбованной кочке, погруженный в невеселые свои мысли, затем поднялся, вошел в палатку. Владимир лежал на своей койке, как обычно, лицом вниз, и вроде бы спал. Не желая тревожить друга, Михаил на цыпочках прокрался внутрь и уселся на сложенные одеяла в самом дальнем от Корфа углу. Только прикрыл веки – и тут же услышал: – А еще дальше от меня отодвинуться не мог? – Дальше некуда. Но если я тебе мешаю, я уйду. – Никуда ты не уйдешь, чудовище, – Владимир с трудом – спина, стянутая коркой от заживающих ран, мешала двигаться, – поднялся и улегся на те же одеяла, на которых сидел князь. Михаил напрягся и попытался отодвинуться, но Корф поймал его за ногу, усадил на место и положил голову ему на бедро. При этом от князя не укрылось, какого внутреннего усилия потребовало это простое движение от барона. Поморщился. – Володя, не надо заставлять себя. Я ведь все понимаю... – Ничего ты не понимаешь, – он попытался приподняться на локте, но тут же выругался. – Болит? – Чешется, мочи нет терпеть! Слушай, почеши как-нибудь, а?.. В ответ на эти слова Репнин не мог не улыбнуться, но одного взгляда на измочаленную спину Корфа было достаточно, чтобы стереть улыбку с лица князя. Она была исполосована страшными багровыми рубцами вдоль и поперек, и каждый из этих рубцов перетекал со спины на бока и заканчивался ранами от свинцовых шариков, вплетенных в хвосты нагаек, которыми истязали барона. Михаил протянул руку и едва ощутимо коснулся пальцами кусочка неповрежденной кожи между двумя следами от ударов. И услышал, как Владимир со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. И почувствовал, как окаменела спина под его прикосновением... Тут же отдернул руку. – Наверное, не стоит. Тебе неприятно... – Ми-ша... Возможную тираду Корфа прервало появление в проеме двери денщика Прохора, протягивавшего Репнину какую-то склянку. – Вот, барин, возьмите. – Что это? – Лекарство для Владимира Иваныча. Народное цыганское средство. Вонючее, едучее, но раны лечи-ит! И заживает все без шрамов. На себе испробовал. Репнин взял склянку, подозрительно понюхал, чихнул, достал кинжал и резанул себе по ладони, охнув от боли. Пальцем достал из склянки вонючую мазь странного бордового-синюшного цвета и положил на рану. И чуть не заорал от пронзительной боли. Челюсти свело, дыхание остановилось, из глаз брызнули слезы. Но через мгновение боль ушла, как отрезало. Князь осторожно вздохнул. Покосился на Корфа. – Ну?.. Будем пробовать? – Говорят, шрамы украшают мужчину, – с сомнением в голосе произнес Владимир. – Ты и так красив. На мой взгляд, даже слишком, – решительно отмел возражение Репнин. – Ладно, – обреченно согласился барон. – Мажь. – Только ты... того... В общем, ори, если будет невтерпеж. – И не подумаю, – упрямо пробормотал Корф и зажал в зубах угол одеяла. Через минуту ему показалось, что с него живьем сдирают кожу. Но орать он не мог – дыхание перехватило. Барон потерял сознание. Очнувшись через мгновение, понял, что боль куда-то исчезла. Вместо нее пришли приятное покалывание и убаюкивающая теплота. Владимир потерся щекой о бедро Михаила, устроился поуютнее и уснул. Сидеть Репнину было страшно неудобно, нога затекла, но он боялся даже пошевелиться, чтобы не побеспокоить друга. Только рука князя, погруженного в какие-то мысли, невесомо, едва касаясь, скользила по темным шелковым волосам друга. – Прохор, – негромко позвал Репнин. – Тута я, – немедленно отозвался цыган. – Иди-ка сюда. Дело есть. Цыган вполз в палатку, следом, чуть пригнувшись, вошел Павел. – Сдается мне, барин, знаю я, что у вас за дело. Мы вот с Павлухой уже озаботились. – Та-ак, – протянул шепотом князь, продолжая гладить голову спящего. – И чем же это вы озаботились, прохиндеи? – Да вот подарочек вам приготовили. Возле речки в кустах упакованный лежит. Репнин осторожно высвободил ногу из-под головы друга, заботливо подложил подушку, выпрямился, размял затекшую конечность: – Пошли. В кустах возле речки, на берегу которой расположился лагерь русских войск, лежало тело. С мешком на голове, спеленутое веревками по рукам и ногам. Когда Павлуха сдернул мешок, на Репнина уставилась чеченская рожа с кляпом во рту и бешено вращавшимися черными глазищами. – Ишь, вызверился, – сказал Прохор и выдернул кляп. Раздался кашель и злобное тарабарское бормотание. – А ну заткнись! – рявкнул цыган. – С тобой русский офицер говорить будет. Михаил окинул пленного абрека взглядом. – Ну и что за птица? – Один из тех, кто пленных наших сторожил. Я его в разведке приметил, а вчера мы с Павлом его и сцапали. Совсем обнаглели, сволочи, шастают тут, ровно кроме них людей живых нету. Репнин посмотрел на пленного еще раз. Уже иначе. – Так, любезный. У тебя есть выбор. Либо ты называешь мне имя и приметы того, кто над пленным русским офицером измывался, – и умираешь быстро и как воин Аллаха, либо молчишь – и умираешь долго и медленно, как самая грязная и мерзкая тварь. В ответ горец попытался рассмеяться – мол, у тебя, русская свинья, кишка тонка, – но напоролся на взгляд князя. Абреку впервые в жизни стало по-настоящему страшно. Он быстро что-то забормотал по-русски. – Ахмед-хан, так его имя. Сотник самого имама. Усики черные на губой, папаха белая, черкеска белая... И всегда хлыст в руке... – Надо же, знаю, о ком он, – проговорил Прохор. – Видал его. Знаю даже, в каком шатре стоит. – Развяжите ему руки, – холодно скомандовал денщикам Репнин. – И саблю дайте. – Зачем, вашбродь? – Я сказал – саблю! Абрек стиснул оружие онемевшими руками, поднял на русского офицера глаза. Прямо в лоб ему смотрело дуло пистолета. Пленный начал молиться. Раздался выстрел. В глазах умиравшего князю почудилось нечто, похожее на уважение...