"Кавказъ"

На исходе четвертого дня Репнин пришел в себя. Поначалу Владимир решил, что сходит с ума, потому что ему почудилось, что пальцы, трое суток без движения лежавшие в его ладонях, вдруг напряглись. Корф замер, боясь спугнуть это ощущение. Потом покосился на друга – и встретил туманный, больной взгляд родных глаз, сейчас казавшихся не зелеными, а какими-то заплесневелыми. – Миша, – рванулся он к другу. – Миша мой... Наконец-то очнулся... Прохор (заорал денщику)! Зови врачей – князь пришел в сознание! И снова наклонился к Репнину: – Родной мой... Взгляд князя прояснился, дрогнули, сошлись на переносице, а потом расправились брови, опустились и поднялись истончившиеся веки со слипшимися длинными пушистыми ресницами, запекшиеся губы прошептали: – Ты... С серого больничного одеяла поднялась слабая, вздрагивавшая рука – и лица Корфа коснулись холодные сухие пальцы. Быстро пробежали по щеке, скуле, бровям, спинке носа, губам, замерли на подбородке... Репнин закрыл глаза и по его ввалившимся щекам потекли слезы. – Господи, Миша! Не плачь! Зачем же ты плачешь-то... – шептал Владимир, судорожно сжимая уже теплую ладонь. – Ты... – послышался робкий шепот. – Живой... Я думал, с тобой как с Сашей... Как с Апухтиным... Боялся, нет тебя больше... Живой... – Да это ты, ты живой, не я! Это ты четверо суток без памяти! Это я плакать должен! А он – «живой»... – причитал барон, прижимаясь лицом к лицу князя и не замечая, что сам плачет. Слезы Владимира капали на щеки Михаила, смешивались с его слезами и стекали на шею тоненькими струйками. Бинты на груди Репнина намокли, а двое ничего этого не замечали, шепча друг другу какие-то бессмысленные, глупые, нежные, но казавшиеся очень важными слова... * * * После боя, в котором были ранены Корф и Репнин, Шамиль прорвал блокаду фон Розена и растворился в горах с остатками своих абреков. Немного отойдя от кровавой мясорубки, устроенной загнанными в западню горцами, русские войска свернули лагерь и караван потянулся в сторону дома. Раненые офицеры ехали на одной из подвод госпитального обоза, удобно – насколько это было возможно – расположившись на пышном ложе из сена и соломы, заботливо устроенном денщиками Прохором и Павлухой под личным контролем патронессы госпиталя, баронессы Юлии Вревской. Эта высокая, кричаще аристократичная особа лет около тридцати с блестящими черными глазами и такими же черными гладкими волосами, уложенными на затылке тяжелой короной (которая безжалостно оттягивала голову назад, отчего и без того идеальная осанка баронессы приобретала черты неприкрытого высокомерия), всегда – или почти всегда – затянутая в черный шелк, питала некую слабость к молодым поручикам и частенько лично навещала князя и барона в госпитале, ласково справлялась о здоровье и была внимательна к просьбам, впрочем, с таким же – ну, или почти таким же – вниманием она относилась ко всем пациентам ее заведения. Эту странную женщину окутывала завеса тайны, и она не могла не привлекать внимания. Вот и сейчас, приостановив свой легкий возок, запряженный вороным арабским мерином, она просто улыбнулась раненым, кивнула приветственно головой – и снова тронула лошадь, а разговоры и смех мгновенно стихли. – Интересно, что такое было в ее жизни, что она, бросив все, тратит время, деньги и всю себя на организацию госпиталей? – задумчиво проводив глазами баронессу, поинтересовался Корф. Барон полулежал на сене, вытянув больную ногу, а вторую согнув в колене, и на этом колене, как на самой мягкой и удобной подушке в мире, покоилась светлая растрепанная голова Репнина, чья грудь по-прежнему была плотно перетянута бинтами. – И на какой предмет сие тебя интересует, душа моя? – спросил, закинув назад голову и подняв на барона зеленые смеющиеся глаза, Михаил. – Уж не приударить ли за ней хочешь? – Смеешься? – барон взъерошил шевелюру друга. – Эта дама сама выбирает тех, кому позволительно будет, как ты изящно выразился, приударить. Я для нее – так, мелкая сошка. Да и ты тоже. – А чего же она тогда глазами-то стреляет? – обиделся за господ денщик Павлуха, который ехал за подводой верхом на скромной ремонтной лошадке, ведя за собой в поводу ухоженную Ласточку, заботливо укрытую от мошкары легкой полотняной попоной (после того, как кобыла фактически спасла жизнь барону с князем, животное пользовалось чуть ли не религиозным поклонением со стороны Павла и Прохора, а от того каждая шерстинка на ее теле, каждая прядь в гриве и хвосте сияли просто-таки бриллиантовым блеском, бока лоснились, на копытах разве что маникюра не было!). – Что ты понимаешь, мужицкая твоя морда! – немедленно встрял в разговор Прохор, так же верхами ехавший возле подводы. – Это она почтительное внимание господам офицерам оказывает. Герои, как никак. А у тебя все одни скабрезности на уме. – Кстати, о подвигах, – снова стрельнул глазами на друга Репнин. – После того момента, как я потерял тебя из виду в бою, я почти ничего не помню. Был словно в каком-то беспамятстве. Только какие-то фрагменты, а целостной картины не выходит. Знаешь, как свеча на ветру: горит спокойно – и все вокруг видно, а ветром повеяло, огонек мигнул, погас – и чернота... А потом – опять горит и опять вроде все видно. Помню, как тот басурман меня в руку ранил... А должен был бы голову снести – я ведь тебя глазами искал, и удар его в самый последний момент успел рукой отвести. Вреден ты для моего здоровья, барон Корф (произнес Михаил шутливо-обвиняющим тоном)! Потом помню, как меня Ласточка к тебе привела... А потом – как в госпитале очнулся и рожу твою небритую углядел – свят-свят, не к ночи будь помянута! Владимир, смеясь, хотел было ткнуть приятеля под ребра, но вовремя вспомнил про ранение – и вместо этого щелкнул Репнина по носу. Михаил здоровой рукой перехватил его руку, прижал к щеке: – Может, расскажешь, чего дальше-то было? Едва барон закончил свой весьма лапидарный рассказ, как опять вмешался Павлуха. – Вас послушать, вашбродь, так и делов-то было – раз плюнуть. А на самом деле – это те санитары сказывали, что вас с поля боя вытаскивали, – так Владимир Иваныч, вас-то, Михал Саныч, охраняючи, десятка два этих басурманов положил. Вот оно как было-то. – Два десятка?.. – снова задрал голову князь. – Ну, не два, – смутился и покраснел барон. – А сколько? – требовательно дернул его за руку Репнин. – Может, с десяток. Не считал я! – выдернул Корф свою ладонь из пальцев князя. Репнин отвернулся, помолчал. И едва слышно проговорил: – Я за тебя двоих на тот свет отправил, а ты за меня – десяток... Выходит, я твой должник. – Ты мне ни-че-го не должен, – сощурившись, наклонился над Михаилом Корф. – Запомни. Ни-че-го. – Впрочем, нет, – добавил после паузы. – Должен. Чтобы место, то самое, которое ты занимаешь в моей жизни, никогда – никогда, слышишь? – не стало пустым. И чтобы здесь (он коснулся кончиками пальцев груди с левой стороны), где ты живешь, всегда было тесно. Так тесно, что больно дышать... – Я тоже тебя люблю, – просто и твердо сказал в ответ князь. * * * По возвращении в гарнизонный городок здоровье раненых быстро пошло на поправку. Слухи о наградных листах на имя поручиков Корфа и Репнина, скопившихся в штабе и ждавших высочайшей резолюции Его Императорского Величества, просочились в местное общество, и князя с бароном буквально рвали на части представители местной аристократии и прочей знати, желавшие видеть их гостями у себя на балах или приемах. Приглашения принимались друзьями без особого энтузиазма, но с улыбками, поскольку большинство их было от господ, имевших дочерей на выданье. Мало кто из местных заботливых родителей не удостоил вниманием двух богатых, родовитых, увешанных наградами и к тому же холостых (!) офицеров. Правда, редко от кого из этих родителей следовало повторное приглашение в дом – уж больно холодны, хотя и милы, и вежливы, были эти юнцы с предлагавшимися их вниманию девицами... А уж если бы эти самые родители услыхали, как закадычные друзья вечерами дома комментировали их матримониальные планы, обмениваясь впечатлениями от «объектов», они и вовсе окончательно отлучили бы нахальных зубоскалов от своих домов. Впрочем, отнюдь не перспектива лишиться приглашений на балы и приемы несколько угнетала юных кавказских героев. А невозможность возобновить свои старые привычки. Поездки на озеро, например. Приближалась осень, и если днем все еще было жарко, то рассветы и закаты уже бывали не такими теплыми, как раньше. Но не это останавливало приятелей. А раны, хотя и заживавшие, но все еще беспокоившие, особенно к перемене погоды. И одиночество Ласточки. Вслух Владимир не вспоминал о потере любимого коня, но Михаил несколько раз заставал его на конюшне, возле пустого денника, задумчиво гладившим отмытое от крови седло Воронка... И вот однажды утром после завтрака князь решительно скомандовал барону: – Хватит нежиться, одевайся, пошли! – Ну вот, пришел домой поручик князь Репнин – и навел порядок. Что бы я делал без тебя? – шутливо ворчал, понимаясь из-за стола, Владимир. – И потом – куда пошли? Зачем – пошли? – Ты шевелись давай, по дороге объясню. Но по дороге Репнин хранил упорное молчание, сказав лишь, что приготовил сюрприз. Что за сюрприз, Корф начал догадываться, когда дорога привела их на гарнизонные ремонтные конюшни. У ворот старого деревянного здания офицеров, кланяясь, встретил одноглазый татарин, щеголявший военной выправкой и кривыми ногами, выдававшими наездника со стажем. Вглядевшись в поручика Корфа, старик вдруг сорвал с головы шапку и поклонился в пояс. – Прощеньица просим, ваше благородие, но не родня ли вы барону Ивану Корфу? – Сын, – с удивлением произнес Владимир. – Так и знал, так и знал, – затараторил татарин. – Знавал я вашего батюшку, блестящий был офицер! И кавалерист знатный. – Где ж ты его знавал-то, друг любезный? И вдруг – после паузы: – А тебя, старик, не Равилем ли кличут? – Так точно, вашбродь! – бодро отрапортовал служака. – Личный денщик барона Корфа старшего! – Вот это встреча! Как же, рассказывал о тебе отец, и немало. Тут в разговор встрял Репнин, которого подмывало поскорее продемонстрировать барону-младшему свой сюрприз. – Ладно вам, потом воспоминаниями займетесь! Ты, друг любезный, покажи-ка барону того коня, о котором мы вчера говорили. Да побыстрей! – прикрикнул, увидев сомнение во взгляде старого татарина, брошенном на тросточку в руках Владимира, с которой тот почти не расставался после ранения. – Как прикажете, вашбродь. Да только зверюга-то та еще, одно слово – Басурман. – Ну кто бы говорил! – усмехнулся Репнин. Татарин в ответ осклабился – и скрылся в дверях конюшни. – Пойдем, – потянул князь друга за руку, – присядем вон там. Едва они успели устроиться на поленнице, сложенной у стены конюшни, как из распахнутых дверей, ведших на тренировочный плац ремонтного отделения гарнизона, послышалось заливистое, злобное ржание, громкая ругань на русском и татарском языках, затем – дробный тяжелый топот копыт. И на залитый солнцем песок вылетел здоровенный, черный, как смоль, тонконогий жеребец с широкой грудью, могучим крупом, длинной шеей и узкой хищной горбоносой головой, с потрохами выдававшей в великолепном звере восточные крови. Обе задние ноги были «обуты» в маленькие белые «носочки», а на широком лбу красовалась правильная, словно нарисованная шестиконечная звезда Давида. Увидев это чудо, Владимир замер. Встал с поленницы и, позабыв про трость и хромоту, полез через ограду. – Осторожней, вашбродь! – раздался голос Равиля. – Этот дьявол шамилевский и укусить, и ударить может. Одно слово – басурманская скотина! Вот Басурманом и нарекли. Слов человеческих не разумеет, кормить да убирать – одно мученье! – Откуда у вас эта лошадь? – медленно подходя к замершему посередине плаца жеребцу, спросил Корф. – Трофейный. Говорят, под самим Шамилем ходил. Ой, да осторожней вы, вашбродь! Увидев приближавшегося человека, черная гора мышц встала на дыбы и визжа забила копытами в воздухе. – Ах ты тварь... Ах ты зверюга нерусская... Ах ты кр-р-расавец... – мурлыкал, подбираясь к коню, совершенно не испуганный барон. – Ба-алуй, морда шамилевская, ба-алуй... Ах как же ты под седлом-то моим смотреться будешь... И, усыпив бдительность коня, одним движением поймал мотавшийся на шее повод и – это с раненой-то ногой! – ласточкой взлетел на неоседланную спину. Репнин и Равиль замерли: князь – с уверенной улыбкой на лице, наслаждаясь великолепным зрелищем, старый конюх – с гримасой ужаса. Басурман завизжал и крутнулся на месте. Корф, сжав крутые бока ногами, жестко собрал в ладонях повод, скручивая шею жеребца к груди. Вороной снова заорал, ударил задом, попытался, извернувшись, куснуть всадника за колено – и тут же получил хлесткий удар концом повода по храпу. – Балуй, зверь! – прикрикнул барон. Басурман прижал тонкие уши, оскалился, еще и еще ударил задом, но внезапно, поняв, что с человеком, плотно усевшимся у него на спине, так просто не сладить, повалился на бок. Михаил похолодел: уловка не хитрая, но у Владимира все еще болит нога... Однако Корф, коротко рассмеявшись, ловко встал на ноги возле упавшего жеребца – и дернул повод, вынуждая коня встать. Поднявшись из пыли, гордое животное предприняло еще одну попытку освободиться от власти человека: подобрав круп, Басурман попытался подняться с места в галоп, но барон, мгновением раньше угадав маневр, натянул повод и, не дав коню задрать морды, скрутил ему шею направо вбок. На могучую грудь полетела белая пена с губ, вороной еще секунду посопротивлялся – и сдался. Владимир тут же отпустил повод, огладил дрожавшего мелкой дрожью жеребца – и скомандовал откуда-то взявшемуся на плацу Прохору: – Седло неси. А потом покосился на довольного Репнина. – Это твой сюрприз? Я правильно понимаю? – Правильно. Не только сюрприз. Подарок. Вместо Воронка... Если он, конечно, тебе по нраву... – Не кокетничай! – смеясь, прикрикнул на друга барон. – Разве такой может не нравиться?! И тише: – Спасибо, Миша. Так ты мне угодил – даже представить не можешь... – Почему же. Могу. Если бы мне кто такой подарок сделал, я бы... – Я тебе отплачу, – перебил князя Корф, и в его глазах были счастье, азарт – и ОБЕЩАНИЕ. – Обязательно отплачу... – Ловлю тебя на слове, – удерживая взгляд друга, многозначительно промолвил Репнин. И вдруг, вспомнив, что барон только что отправил своего денщика за сбруей, нахмурился: – Ты что – всерьез на проездку собрался? Не делай этого – твоя нога еще не полностью здорова, ты рискуешь... – Миша, я тебя люблю, но ты такой зануда! – рассмеялся, продолжая оглаживать Басурмана, Владимир. – Ну при чем тут нога? Я же верхом поеду, а не пешком пойду! Тут на плац выскочил запыхавшийся Прохор с уздечкой на плече и седлом наперевес, за спиной которого изумленный князь увидел своего собственного денщика Павлуху с... оседланной Ласточкой в поводу. – Что-то не припомню, чтобы я приказывал коня седлать... – задумчиво, с явной угрозой в голосе произнес Репнин. – Ну брось, Миша! – тут же вступился за Павлуху Корф. – Он все правильно сделал. Ты же не отпустишь меня на прогулку одного – с раненой-то ногой да на таком звере? Уловив улыбку в голосе друга, Михаил для порядку еще пофыркал недовольно, вполголоса выругался и обреченно полез через ограду: – Знал бы ты, как я тебя ненавижу, когда ты бессовестно пользуешься тем, что я ни в чем не могу тебе отказать! А еще больше ненавижу себя – за то, что совершенно перед тобой беспомощен... И невольно залюбовался другом, удобно устроившимся в седле приплясывавшего на месте Басурмана. Корф, тронув шенкелями вороного, подъехал вплотную к князю, наклонился с седла и тихо сказал: – Ты не должен считать себя беспомощным. Это не так. У тебя надо мной столько же власти, сколько у меня – над тобой. Мы на равных. И, между прочим, ты – единственный, кто может отговорить меня от моих авантюр. А ведь я даже отца не слушаю! – А отговорить тебя от этой прогулки у меня никак не получится?.. – Ми-иша... Неужели тебе самому не надоело изображать из себя инвалида? Неужели не охота попробовать такого коня? – Пробовать-то ты будешь, – пробормотал окончательно смирившийся Михаил, садясь в седло Ласточки. – А я рядом болтаться. Павлуха, а оружие-то зачем в седельные сумки сунул? Ба-а, тут еще и еда... На пикник нас собирали, что ли? – Знаем мы вас, вашбродь, как из города-то выедете, так и взыграет ретивое – унесет вас Бог знает куда, проголодаетесь, знамо дело, – подтягивая князю подпруги (рана мешала Репнину сделать это самостоятельно), бубнил Павел. – А оружие... Как же без оружия, вашбродь, на войне чай, не на гулянке. – Хм, – хмыкнул Корф, проверив свои седельные сумки и обнаружив там такой же набор, как у Репнина. – Спасибо, мужики, будет у нас с князем пр-р-рекр-р-расная прогулка! И никаких абреков. Меня от них тошнит. И, смеясь, друзья тронули застоявшихся коней. Поначалу, памятуя о простреленной ноге и продырявленном плече, оба осторожничали, но молодость, азарт и привычка ни в чем не уступать друг другу быстро лишили обоих остатков благоразумия. Из гарнизонного городка Корф и Репнин вылетали уже на полном галопе. Ласточка, соскучившаяся по воле, мотала головой и довольно пофыркивала в ответ на каждый посыл Михаила – и то и дело косила большим лиловым глазом на вороного незнакомца, свободными могучими движениями пожиравшего дорогу возле ее бока. Этот новый ей понравился – и она на полном скаку игриво толкнула его плечом, чуть не выкинув из седла не ожидавшего подобной вольности князя. – Ах, тебе скорости мало, ты еще и кокетничать успеваешь?! Сейчас я тебе покажу, душа моя! – и Михаил, пригнувшись к шее кобылы, дал ей шпорами по бокам. Коротко взвизгнув, Ласточка прижала уши и пошла яростным, счастливым наметом. – Догоняй!!!!! – услышал Корф. И немедленно приступил к достижению поставленной цели. Барон уже понял, какой драгоценный подарок сделал ему друг – под его седлом бушевал настоящий ураган силы, ураган могучий, самолюбивый, но – покорный. Подчинившийся его, Владимира, воле. Тем не менее Корф немножко побаивался давать этой стихии полную волю – нога все-таки давала о себе знать. Но не удержался. Боже, какая это была скачка! Едва Басурман поравнялся с Ласточкой, та закусила удила – и понукать лошадей было уже не нужно. Похоже, ими овладела та же бесконечная страсть к выяснению, кто лучше (в данном случае резвее), которая правила отношениями их всадников. Казалось, что два громадных черных коня летят, не касаясь копытами земли, колени взлетали к широкой, забрызганной белой пеной груди, легкие работали, как хорошие насосы, могучие задние ноги толкали тела вперед, как поршни... Эта бешеная, вольная скачка могла длиться вечно, но дорога кончилась. Впереди было широкое, поросшее горным разнотравьем поле, и лошади, не ожидая команды всадников, сами перешли на шаг. – Ты жив? – спросил, переведя дух, Репнин. – Как нога? – Болит. Но это ерунда. Я так счастлив! Мы с тобой живые – представляешь?! Живые. Здоровые. Ну, относительно (синие глаза барона смеялись) здоровые, но это поправимо. Мы свободны. Мы можем мчаться, куда душа пожелает, мы можем петь, кричать – вот, смотри! – и Корф, привстав в стременах, во все горло крикнул: «Эге-ге-гей!». И далекие горы отозвались на этот крик таким же далеким эхо. – И ты подарил мне такого коня, такого коня... Как мне отблагодарить тебя за это?.. В порыве чувств Владимир потянулся с седла, обнял князя одной рукой за шею и, притянув к себе его золотую растрепанную голову, крепко поцеловал в щеку, уголком губ скользнув по углу рта друга. Михаил не спешил вырываться. Наоборот. Он повернул голову, поймал взгляд барона, протянул руку и ладонью отбросил с высокого лба Корфа влажную от пота прядь черных блестящих волос. – Самое большое счастье – это то, что ты жив, – проговорил, чуть задыхаясь (пуля задела верхушку легкого и князю временами все еще трудно было дышать), Репнин. – И ты со мной. И война эта когда-нибудь, да что это я – совсем скоро – закончится. И мы поедем к тебе в поместье и будем встречать рассветы, сидя на крыше усадьбы и уплетая пирожки, которые уворуем с кухни у вашей... как ее там? – Варвары, кажется? Надеюсь, ты не передумал?.. – Ты... слышал? Я думал, ты совсем без сознания. Я... Мне было так страшно, что нас не найдут или найдут слишком поздно, и ты... Нет, не хочу произносить этого слова. Знаешь, я благодарен этой войне – хотя бы за то, что она свела нас вместе. Господи, Миша, какой же я счастливый человек! Самый счастливый на свете. – Ну уж не счастливее меня, – проворчал, улыбаясь, князь и спрыгнул с седла. – По-моему, здесь отличное место, чтобы дать отдохнуть лошадям и перекусить, чем Бог послал. – Не Бог, – сварливо уточнил, спешиваясь, барон, – а Прохор с Павлухой. Расседлав, стреножив и пустив пастись лошадей, друзья устроились на мягкой траве, передавая друг другу фляжку с молодым местным вином, которую заботливо сунул в седельную сумку барона Прохор. – Миш, а каким ты был в детстве? – вдруг спросил Владимир. – Маленьким, – быстро ответил Репнин. И рассмеялся. – Я серьезно, – улыбаясь, покосился на друга барон. – Мне интересно, откуда берутся такие, как ты. – Какие? – Опять уходишь от ответа? – Нет, ты скажи – какие такие? – На комплименты напрашиваешься? – Откуда ж мне знать, что это комплимент будет? Может, ты сейчас гадость какую скажешь... – Это когда я тебе гадости говорил? – Не говорил. Но все когда-нибудь случается впервые! – и Михаил, смеясь, едва увернулся от стремительного броска барона. И тут же застонал сквозь сжатые зубы от боли в раненой спине. – Прости! – засуетился Владимир, обнимая друга за плечи. – Ерунда. Сам напросился. Давай я лучше на твой вопрос отвечу. Только с одним условием. – Все, что захочешь! – Так таки и все? И не передумаешь?.. – Барон Корф от своих слов не отказывается. – Это мы запомним. И проверим. Ладно. Слушай. До меня у родителей был еще ребенок. Мой старший брат Николай. Он умер в младенчестве. Роды у мамы были тяжелые, и врачи сказали, что скорее всего детей у нее больше не будет. Поэтому когда родился я, это было форменное помешательство. Надо мной тряслись, как над фамильной драгоценностью. Отец тогда еще был на дипломатической службе и из-за границы наезжал домой редко, так что воспитывала меня маман. Матушка – дама... м-м-м... редкостных качеств. У нас в доме вечно проживали какие-то тетушки, матушки, приживалки, в общем целое бабское войско – по причине душевной терпимости маменька не могла отказать от дому никому. Но с другой стороны, при властности характера поставила дело так, что все эти нахлебницы только что не маршировали под барабанный бой. И вот вся эта женская гвардия была призвана ни днем, ни ночью не спускать с меня глаз. Потом, когда родилась Наташа, стало полегче. А потом отец вышел в отставку. И пришел в дикую ярость, увидев, кого мамки да няньки растят из наследника славного рода князей Репниных. И отдал меня в московский кадетский корпус. На полный пансион. – И как тебе там жилось-то, после мамок с няньками? – Ха. Плоховато. – То есть?.. – Лупили меня все, кому не лень. – А ты?.. – Поначалу терпел. А потом как-то сдачи дал. Да так, что воспитатели меня вчетвером от этого гаденыша Вяземского оторвать не могли. – Что за Вяземский? – Князь. Заводила был. Весь корпус под ним ходил. Короче, когда нас разняли, меня в карцер заперли, потому что я бился и кричал, что все равно убью его, ночью проснусь и убью. Когда приехали отец с матушкой, им нажаловались, что я-де умом тронулся. Но не на тех напали. Отец-то был из попечителей корпуса, так быстро порядок навел. А уж маменька окончательно расставила все акценты. Вяземского в другое училище перевели, меня из карцера выпустили. И остался я один. Меня... боялись. Потому что при малейшем намеке на агрессию или насмешку в свой адрес я лез в драку. Честно, не знаю, чем бы все это закончилось, если бы не Саша. Апухтин. Сначала он за мной просто как тень ходил. Молча. Потом начали понемногу разговаривать. Потом как-то старшие кадеты к нему привязались, и мне снова драться пришлось. Больше нас не трогали. Более того – я вдруг понял, что моей дружбы, моего расположения ищут. Легко было голову потерять, но и тут Саша спас. – Эх, жалко, мы с тобой не вместе учились. Я бы этому Вяземскому показал! – совершенно по-детски воскликнул Владимир и тут же услышал тихий смех. – Чего смеешься? – спросил подозрительно. – Не веришь? – Еще как верю. Только ты не Вяземскому показал бы, а... мне. После паузы рассмеялся и барон. – Может, ты и прав. – Еще как прав. Ты ведь у себя, поди, заводилой, лидером был? И лупил непокорных, так? – Ну... – покраснел Корф. – Было дело. – Я бы тебе не подчинился – вот и... Михаил договорить не успел – откуда-то из-за их спин вдруг раздалось громкое, срывавшееся на визг угрожающее ржание Басурмана. Друзья мгновенно вскочили на ноги – жеребец явно учуял какую-то опасность. Мгновение – и Корф увидел, какую. – У нас гости, – махнул он туда, где бился стреноженный жеребец, заслоняя собой Ласточку. Тут же опасность увидел и Михаил: от гор на них шла стая волков, где-то с десяток – видно, зверей спугнуло недавними боями. И шла эта одуревшая от войны стая не просто так. Она шла убивать. – Что делать будем? – Стрелять. Слава Богу, оружие нам с тобой положили. – Да, но боезапас у нас ограничен. – Значит, будем стрелять только на поражение. Справишься? – Угу. Учитель-то у меня был – лучше не придумаешь. Только сначала коней отпущу – может, хоть кто-то уцелеет. – Эй! Носа заранее не вешать. И... Движений резких не делай. – Ученого учить – только портить, – покосился на друга Михаил и медленно двинулся к замершим в боевых позах коням. Кинжалом разрезал путы на ногах, быстро снял уздечки, шлепнул ремнем по крупу Ласточку, затем Басурмана: – Шпарьте отсюда, друзья мои, может хоть вам повезет. Обернувшись, увидел, как стая растеклась цепью, охватывая людей и коней в полукольцо. – Ну, это мы еще поглядим, кто чья добыча! – Угадать бы, кто вожак, – процедил подошедшему Михаилу Корф, наблюдавший за волками сквозь прорезь прицела. – Полдела бы сделали. – Сейчас поглядим, – так же негромко ответил, беря ружье, Репнин. – Может и повезет. – Да, но двое против десятерых – многовато будет. И тут до людей снова донесся конский визг. Корф, продолжая выцеливать первую жертву, не обернулся, а вот князь посмотрел. И усмехнулся. – Четверо, барон. – Что? – Четверо против десятерых. Да ты оглянись. Корф оглянулся – и увидел, что их с Мишей лошади и не подумали спасать собственные шкуры. Напротив. Ласточка и Басурман заняли позиции точно за спинами людей, но самое главное – они не собирались обороняться! Басурман, втянув ноздрями воздух, определил врага – и с диким злобным визгом понесся в атаку! На него с двух сторон кинулось сразу два серо-коричневых тела. Жеребец закрутился, встал на дыбы и громадным, со сковородку размером копытом снял первого волка – явно молодого, не ожидавшего опасности со стороны предполагаемой жертвы. Волк даже взвизгнуть не успел – рухнул с раскроенным черепом. «Э-э, брат, – мысленно проговорил барон, – да ты, похоже, косяки водил – больно здорово дерешься!» Второй, более опытный, атаковал не спереди, сбоку – и точно вонзил бы клыки в холку Басурману, если бы его уже в полете не сбила Ласточка, рванувшая зверя зубами. Волк упал на спину, завизжал, забился, пытаясь подняться на ноги, но кобыла, скалясь, еще и еще ударила передними копытами. Волк затих. – Видал? Двумя меньше. – Тремя, – удовлетворенно прошипел Корф, нажимая на курок. Через несколько минут боя ружья и все пистолеты, кроме одного, были отброшены в сторону за ненадобностью – патроны кончились. Метрах в пятидесяти от Корфа и Репнина билась в агонии крупная волчица, еще два зверя были бездыханны, двое, скалясь и прихрамывая, отходили прочь, а еще двое уже неслись в сторону гор, не разбирая дороги. К недобитому волку ринулся, грозно вопя, Басурман, но Корф тут же преградил жеребцу дорогу. – А ну прочь, зверюга! Эта – моя. – Зачем тебе волчица? – Шкуру сниму, шапку сделаю. – Да шкура-то, поди, драная – лето же. – Не, – осторожно приблизившись, Корф выстрелил волчице в ухо и та затихла. – Хорошая шкура – видно, с гор звери-то, глянь – мех почти зимний. Не линяет. Репнин пошел посмотреть на остальные трупы. – Володь, я тут воротник тебе нашел, – донеслось до Корфа. – Остальных твой Басурман на котлеты измочалил. Наклонившись над волком, чтобы снять шкуру, князь вдруг ощутил, что у него кружится голова. Сел на землю. – Миша? – услышал встревоженный голос Владимира. – Ты чего? Плохо тебе? – Нет. Мне... хорошо. Вот думаю – сколько еще Господь от нас смерть отводить будет? – И с чего тебе такие глупые мысли в голову лезут? – Отчего же глупые? Признайся – не верил ведь, что отобьемся? Барон открыл рот, чтобы соврать, но не смог. Подошел, сел рядом. Поболтал фляжку. Услышал, что на дне плещется вино. Сделал глоток сам – передал сосуд Репнину. Тот взял фляжку, повертел в руках, осторожно отпил. И вдруг, уронив голову на грудь, начал смеяться. – Ты чего? – испугался Владимир. – Ничего, – смех оборвался так же внезапно, как начался. Князь с минуту странным взглядом смотрел на друга, потом поднялся на ноги. – Ладно, хватит сидеть. Быстро свежуем туши – и домой, а то стемнеет скоро. И поежился: – Что-то не хочется больше сюрпризов.