"Кавказъ"

Битва с волками дала о себе знать лишь ближе к вечеру. Умываясь, барон расплескал всю воду – и внезапно понял, что у него просто трясутся руки. Запоздалой волной накатил страх. Не за себя. За Мишу. Вернее, за то странное, волнующее, завораживающее, что плавилось, кипело и бурлило между ними с каждым днем, каждым часом все яростнее – и что никогда не сбылось бы, если бы верх сегодня взяли волки, а не они. Отодвинув дрожащей рукой умывальный таз, Владимир тяжело осел на забрызганный водой пол. – Черт, что с нами происходит? И помимо воли вспомнил, как чувственные губы князя, лаская, касались горлышка фляги с вином – в том самом месте, где на ободке остался влажный след от его, Владимира, губ... Тело охватила легкая приятная истома. Хотелось закрыть глаза – и отдаться этим странным фантазиям, невозможным, неправильным, но таким сладким, завораживающим... – Ты чего в луже сидишь? – из мира грез его грубо вырвал знакомый голос. – Думаю. – И о чем же можно думать в промокших штанах? – О том, что после всех сегодняшних событий нам просто необходимо как следует напиться. – Идея... м-м-м... продуктивная. И где будем пить? Дома – или?.. – Или, – произнес барон и решительно встал с пола. – Только переоденусь. Никто не считал, сколько в гарнизонном городке было кабаков и трактиров. Корф и Репнин, похоже, были первыми, кто задался целью произвести инвентаризацию. Офицерский клуб как возможное место для загула был отметен сразу и единогласно – друзьям почему-то не хотелось шумной компании. Вдвоем они прочесали все питейные заведения гарнизона и продегустировали довольно богатые винные погреба. Не сговариваясь, пили только вино, наотрез отказываясь от водки. К полуночи поняли, что, если не остановятся, пойдут по второму кругу. – М-м-м... – промычал Корф, всеми членами которого владело приятное и довольно легкое, несмотря на количество выпитого, опьянение. – Не интересно. К тому же в меня больше не влезет, – закончил он и с изумлением понял, что это – правда. – Тогда – домой? Баиньки? – Репнин, покачнувшись (он был не настолько пьян, как хотел показать, просто прикасаться к другу ему было приятно), ухватился за плечи Корфа. – Э, не-ет. Желаю... развлекаться. Друзья, обняв друг друга за плечи, довольно бодро, хотя и немного нетвердо, шагали по главной улице гарнизонного городка и вслух размышляли, не имеет ли смысла заглянуть-таки в офицерское собрание и сыграть партию-другую в карты или на бильярде. Как раз в тот момент, когда они были близки к консенсусу, над их головами раздался мелодичный голос: – Добрый вечер, господа офицеры. У вас, я вижу, праздник. По какому случаю, можно полюбопытствовать? Подняв глаза, увидели, что с высокого сиденья изящного кабриолета на них с улыбкой смотрит баронесса Вревская. Попечительница военных госпиталей кавказского корпуса была женщиной загадочной. Местные дамы ее боялись. Пытались копировать манеры, речь, наряды, толпами посещали ее приватные салоны – и боялись. Кто-то считал эту вызывающе аристократичную красавицу колдуньей, кто-то – ясновидящей, кто-то с опаской, шепотом называл ее куртизанкой, про себя уточняя: просто шлюха. Во всем этом была доля истины. И баронесса действительно служила жрицей любви. Но на свой лад. Мужчины Вревскую боготворили и готовы были на любые безумства, лишь бы заручиться благосклонностью этой женщины, но она была холодна и отстраненна. Баронесса никогда не ложилась в постель за деньги. И всегда сама выбирала себе мужчин. Однако далеко не со всеми ее связывала постель. С некоторыми – и среди них были поручик Лопухин и сам командующий генерал граф фон Розен – она поддерживала очень теплые, очень тесные и абсолютно платонические отношения. Эта женщина умела любить и умела дружить. И сейчас она приветливо и чуть насмешливо рассматривала подгулявших поручиков. – Итак, господа, по какой причине праздник? И не хотите ли продолжить его в моей... гостиной? – Хотим, – брякнул Репнин прежде, чем Корф успел ткнуть его локтем в бок, дабы воспрепятствовать энтузиазму друга. – Не толкайся! Ты сам сказал, что хочешь развлекаться, – и князь, отпихнув от себя руки барона, попытался изобразить галантный поклон. – Мы с радостью принимаем ваше приглашение. – Барон? – Вревская вопросительно приподняла брови. – Конечно, конечно. Мы в вашем распоряжении, мадемуазель, – и больно ущипнул Репнина. – Тогда – прошу, – и баронесса жестом пригласила поручиков занять места в ее экипаже. На пороге роскошного особняка баронессы оба, и Михаил, и Владимир, поняли, что совершенно трезвы. – Дрейфишь, душа моя? – тихонько шепнул князь замешкавшемуся в прихожей барону, близко наклонившись к уху друга. – И не думаю, – так же тихо ответил тот, на мгновение отводя взгляд от затянутой в традиционный черный шелк фигуры баронессы и придвинув лицо к лицу Репнина. – Чего мне бояться – с таким-то тылом? – А помнишь ли ты, мон шер, обещание, данное мне сегодня утром? Корф вздрогнул: – На что намекаешь? – Барон Корф от своих слов не отказывается... Так? – Так. И ... чего ты хочешь? – Погоди немножко – узнаешь... – Юлия, это ты? – раздался внезапно знакомый голос и на пороге гостиной баронессы возник поручик Лопухин. Увидев, что хозяйка дома не одна, смутился: – Добрый вечер, барон, князь. Прошу прощения, баронесса, я не увидел, что у вас гости. – Ничего страшного, Николенька, это я виновата – совсем позабыла, что вы обещались зайти. – Я, собственно, лишь хотел справиться о вашем здоровье, – проговорил поручик, наклонившись и беря руки баронессы в свои. – И уже ухожу. Целуя тонкие пальчики с аккуратным маникюром сначала на правой, а затем на левой руке, Лопухин очень тихо, так, чтобы слышала лишь баронесса, проговорил: – Боже, Юлия... Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь... – Не тревожься, Николенька. Лишь один раз в своей жизни я не понимала, ЧТО делаю. Этого урока было достаточно. Ты ведь знаешь – я всегда старательно учила уроки... Не тревожься. С твоими protegee все будет хорошо. – Да услышит тебя Господь, Юлия... * * * В просторной гостиной баронессы Вревской, обставленной в стиле барокко, горели длинные ароматные свечи в фарфоровых подсвечниках, на высоких трехногих резных тумбочках, занимавших проемы между окон, стояли китайские вазы, полные благоухающих чайных, белых, розовых и красных роз. Стол в центре гостиной, убранный тонкой скатертью светло-желтого цвета, был сервирован к чаю изысканным сервизом тончайшего севрского фарфора. – Присаживайтесь, господа. Чувствуйте себя, как дома. Вревская негромко хлопнула в ладоши – и в гостиную впорхнула милая юная горничная в темно-синем платье и кружевном фартучке, которая быстро и аккуратно разлила по чашкам пахучий черный чай и поставила в центр стола блюдо с горой крошечных пирожков и печенюшек самой разнообразной формы. В этом доме было так покойно и уютно, хозяйка была так мила, предупредительна и безыскусна, что Корф с Репниным, поначалу ощущавшие себя не с своей тарелке, расслабились. Потекла неспешная, совершенно домашняя беседа, тон которой задавала баронесса. Князь, откинувшись на спинку высокого, обитого нежно-желтым бархатом кресла, нянчил в руках чашку чая и мимолетно удивлялся тому, как аккуратно и точно выстраивает Вревская разговор. Улыбка в паузе между словами, легкий смешок в нужном месте, вопрос, заданный мимолетно, вроде бы небрежным тоном, но не ответить на который не представляется возможным – и вот уже барон Корф, не большой любитель откровенных бесед вообще, а уж тем более с чужими людьми, смеясь, рассказывает баронессе о том, как, будучи мальчишкой, ревновал отца к некоей юной деве, воспитаннице старого барона по имени Анна, в которой тот души не чаял. – Ах, милый Вольдемар, не по причине ли этой мадемуазель вы так недоверчивы с женщинами? – Бог с вами, баронесса! С чего вы взяли? – Да, баронесса, с чего вы взяли? – прикрыл барону спину Репнин. – У моего друга слава известного донжуана, знатока и покорителя женских сердец. Да любая барышня в гарнизоне вам это подтвердит! – Ах, но я ведь не ставлю под сомнение ваш успех у женщин, милый Вольдемар. Я лишь спрашиваю, почему ваше сердце остается нетронутым? Ваша броня крепка, мой друг, и это в столь нежном возрасте... Хотя, возможно, я ошибаюсь, и ваше сердце, барон, уже занято?.. Корф натянуто рассмеялся: – Если это и так, то мне об этом ничего не известно. Милая, ни к чему не обязывающая беседа длилась еще сколько-то времени, но внезапно в гостиной повисла тишина. Вревская улыбнулась и окинула притихших офицеров взглядом внимательных черных глаз. – Полагаю, для вас не тайна, зачем я пригласила вас к себе. Голос женщины звучал уверенно и спокойно, а молодых людей вдруг охватило сильнейшее смущение. Друзья неуверенно переглянулись – и в тревожных синих глазах Корфа Репнин прочитал вопрос. Щеки князя стали пунцовыми, но он собрался с силами и, близко склонившись к уху друга, шепнул: – Мы пойдем вместе... Я... Я так давно этого хотел – быть с женщиной вместе с тобой... Это была моя фантазия... Не отказывай... Ты обещал. Помнишь? – Барон Корф не отказывается от своих слов, – едва слышным шепотом храбро проговорил Владимир. Блестящие глаза баронессы, в открытую наблюдавшей за друзьями, смеялись. * * * В спальне баронессы горели лишь два канделябра – в изголовье широкой и высокой постели под пышным темно-бордовым балдахином. Постель была застлана тонкими атласными простынями черного цвета, и совершенное, словно изваянное из белого мрамора тело баронессы казалось на них еще белее. Таких женщин ни князь, ни барон в своей жизни еще не видели. Ядреные, грудастые хохотушки-крепостные, умелые, но с вечной усталостью в глазах проститутки из модных городских борделей, живые и веселые, но всегда вульгарные гарнизонные шлюхи-маркитантки – опыт сексуального общения с женщинами у молодых офицеров был ограничен только таким контингентом. А здесь перед ними возлежала богиня. Которая по какой-то неведомой прихоти позволяла им прикасаться к себе. Прикрыв глаза, баронесса наслаждалась неловкостью и смущением своих молодых любовников, как губка впитывала жар пишущих энергией крепких, сильных и гибких тел. Пока не ощутила того, о чем и так догадывалась. Их руки, скользившие по этому совершенному телу, то и дело соприкасались – и замирали, не в силах разорвать казавшийся случайным контакт. Вот рука Корфа легла на левую грудь и властно сжала упругую, аккуратно умещавшуюся в ладони плоть, – и тут же поверх нее легла рука Репнина. Пальцы барона тут же разжались, пальцы князя скользнули между ними – две мужские руки помимо воли их хозяев ласкали друг друга на ее груди... – Бедные мальчики... – вдруг раздался чуть хрипловатый низкий голос. – Вы же друг по другу с ума сходите... Этого только слепой не увидит... Михаила словно клинком насквозь пронзило. На секунду он окаменел, потом залился краской, стремглав выскочил из постели и скрылся за дверью. – Миша! – рванулся было следом Владимир, но запутался в шелковых простынях и упал обратно в постель. – Зачем, зачем ты это сказала?! Зачем?!!! Гадкая! Гадкая! Я же потеряю его! – он бессильно колотил кулаком по подушке, а затем разрыдался, уткнувшись в черный шелк лицом. – Тише, мальчик мой, тише, – Юлия гладила его черные спутавшиеся волосы. – Не скажи я вам этого, так и ходили бы друг возле друга кругами до конца жизни... Да и кто бы вам еще это сказал, если не я? Я уж однажды смолчала, свое хотела урвать – и приключилась беда. Больше молчать не стану... – Какая беда? – сквозь слезы спросил Владимир. И вдруг вспомнил, как поручик Лопухин целовал сегодня в гостиной руки этой странной женщине, вспомнил, с каким лицом выходил иногда из этого дома генерал граф фон Розен, вспомнил, о чем судачили гарнизонные кумушки... И его осенило. – Это из-за тебя Лопухин друга своего застрелил?.. – Из-за меня, дуры. А ты не плачь. Никакой беды не случилось... Вы только с Мишей твоим друг от друга не бегите, не прячьтесь. Завтра найдешь его – и поговоришь. Только на наступай на него, не дави. Будьте друг с другом бережными – и все образуется...