Сладкий язык и острые зубы

— Ты — мой. Это токсично. Это было… Какими бы вообще неправильными ни были эти отношения… Это было в крайней степени токсично. Обито помолвлен — вполне счастливо — с Конан, и они планируют в скором времени пожениться. Но Какаши на это плевать. Он вцепляется в вороные волосы, шипя; Обито с силой вбивает его тело в стенку безжалостными толчками, вынуждая хвататься за свои безупречные плечи с отчаянной потребностью оказаться ближе к человеку, который когда-то был мальчиком, укравшим сердце Хатаке. Даже если он истечёт кровью от этих осколков, фрагментов первой любви, Какаши отказывается выпустить их из своих рук. — Я люблю тебя, — шепчет он, отчаянно прикасаясь своими губами к его, изуродованным. — Я люблю тебя. Обито будто остолбенел, резко прекратив любые движения, его накрашенные ногти — ярко-розовые на этой неделе, соответствующие просветительской кампании Конан на тему рака молочной железы — глубоко вонзились в расцарапанную кожу на бёдрах Какаши. Он не шевелится в течение долгого времени, распахнув глаза, словно находится в трансе, ведя себя настолько дезориентированно, что Какаши вынужден убрать одну руку с его плеч, с осторожностью прикоснувшись к изрубцованной щеке. — Обито? Исписанные шрамом губы искажаются в гневной гримасе, и в следующий миг Хатаке врезается спиной в стену, когда Обито снова вторгся в него с разрушительной беспощадностью дикого зверя, поймав одну ногу в болезненный захват. И Какаши принимает это, позволяя подвергать себя насилию и предпочитая тихо терпеть, чтобы не привлечь внимание кого-то из своих маленьких учеников, увлечённых уроком оригами от Конан. Таково наказание Обито для него, и Какаши не собирается лишать свою любовь этой возможности. В конце концов, когда-то он делал то же самое с Учихой.

***

Какаши скрылся с места происшествия, как только сомкнулись веки Обито. В тёмных глазах стояли непролитые слезы и отчетливо проблёскивала смерть; они были такими пустыми, когда смотрели на Хатаке. А ещё в них читалось обвинение. О да, обвинение так ярко горело в этих чёрных омутах, даже когда свет в них погас. Кожа Обито была усеяна кровоподтёками — букет пурпурных и бледно-жёлтых синяков рассыпался по бледно-сливочной коже — будто противопоставление растекающемуся красному на черноте асфальта. Глубокие зловещие борозды сбегали вниз по обнажённым частям его рук, и они явно не были результатом падения, потому что Какаши знал, что под окровавленной футболкой их было куда больше. Хатаке внезапно затошнило. Он зашёл слишком далеко. Он зашёл слишком далеко. Он пересёк черту. Он толкнул Обито за эту черту. Он убил Обито. Какаши скрылся с места происшествия, даже не помня, пытался ли его кто-нибудь остановить. Он думал, что окружающие не заметили его вообще, вряд ли обратили внимание на какого-то «случайного прохожего», толпившегося у тела Обито. Он ворвался в свой пустой дом, захлопнув за собой дверь дрожащими руками, и соскользнул на пол, сжавшись калачиком. Слёзы капали ему на колени, к большому удивлению, ведь последний раз он так плакал, когда мама оставила его. Однако, он не плакал, найдя холодное тело своего отца. Нет. Он не чувствовал никакой грусти или горечи предательства, когда его отец покончил жизнь самоубийством в этом самом доме. Ох, вместо этого ему было попросту противно. Трус. Сакумо был трусом. Если старший Хатаке так сильно любил её, то он должен был последовать за ней и завоевать её сердце снова. Так же, как Какаши делал с Обито. Но старик тупо смирился со всем, позволив жене уйти от него. Этот старый трус предпочёл страдать в тишине, пока его любимая женщина тонула в объятиях другого. Вместо того, чтобы добиваться её и делать хоть что-то, Сакумо утопил себя в печали и алкоголе. И в скором времени депрессия поглотила его, заставив свести счёты с жизнью. Так же, как Обито. Какаши стиснул зубы, чувствуя, как поднимается в груди гнев, вызванный предательством Учихи, смертоносный, словно пылающий ад. Он взвыл от ярости, схватив вазу, стоящую на комоде, и швырнул её через весь коридор. Она раскололась вдребезги — прямо как нечто очень маленькое и хрупкое в душе Хатаке — но аффект распалялся лишь сильнее, заставляя его впасть в бешеную истерику и крушить это сиротливое пространство. Сакумо был трусом. Он и умер как трус, лишив себя жизни. Так же, как Обито. Истерика продолжалась. Дом сдался гневу хозяина. Вещи разбиты, разбиты на невосстановимые кусочки. Его слёз было не унять.

***

Мучительное возмездие. Однако, вполне заслуженное. Он потратил более трёх четвертей третьего года обучения в школе, мучая Обито. А это? Шесть месяцев подчинения гневу Учихи — это ничто по сравнению с прошлым. — Хорошая работа, — мурлычет Обито, кусая его за уши. — Попробуем в библиотеке Конохи в следующий раз? Посмотрим, сможешь ли ты быть тихим? Какаши опускает взгляд, вспоминая, как он буквально трахал Учиху в школьной библиотеке, находясь совсем близко к другим ученикам. Обито отделался поврежденными запястьями — результат закусывания рук в отчаянной попытке заставить вести себя тихо. Тогда Какаши был крайне взбудоражен, увидев настолько послушного Обито, подчиняющегося его приказам. Теперь же ему хочется блевать каждый раз, когда эти воспоминания всплывают в его голове. Хатаке не знает, мучение это или милость, когда Обито заставляет его замолчать беспощадными пальцами, оскверняющими его рот. И вот они здесь: Какаши — стоит дрожащий у стены, истерзанный настолько, что даже не знает, как будет держаться до конца рабочего дня, пока его учеников наконец-то заберут родители. Конан теперь регулярно проводила кружок оригами с его группой, и это настолько завлекало и очаровывало учеников, что они даже не замечали, как их воспитателя утаскивал за собой жуткий мужчина со шрамом. У Обито и Конан всё странным образом было схвачено. Хотя он знал, что не может ни на что жаловаться. Тогда он мучил Учиху почти ежечасно, и происходящее сейчас было пустяками по сравнению с его поступками. Но разбитое сердце Какаши ныло так сильно, что он понимал — у Обито осталась одна только ненависть, которую он ныне успешно проецирует на него. А Какаши теперь только и может, что тащить своё больное тело к наконец позвавшим его детям. Он кое-как поправляет одежду, натягивая рукава рубашки до запястий, чтобы прикрыть новые оставленные Учихой синяки, прежде чем выйти из подсобки. Именно в тот момент он видит Обито и Конан в укромном уголке коридора. Как же у него саднит в груди. Ему тяжело видеть любимого человека в объятиях другой. Но он опять-таки это заслужил. Он сделал это с Обито. Он украл Рин у Обито. Он заставил Обито наблюдать со стороны, зная, как рвётся на части душа его первой любви от вида всего обожания и ласки, которыми Рин осыпала Какаши. Теперь он знает, как это больно, когда тебе разбивает сердце тот, кого ты любишь. Обито слишком увлечён поцелуем с Конан, чтобы бросить хоть какой-то намёк на взгляд в его сторону. Какаши завидует. Он завидует тому, как изуродованные губы Обито тянутся к разукрашенным Конан. Он завидует той страсти, которая так ярко заметна в поцелуе этой пары. Он завидует тому, как руки Учихи обхватывают эту девушку, словно она — центр его вселенной. Он завидует коротким стонам, вырывающимся из горла Обито — стонам, которые, он надеется, вызваны им, а не ей, без остатка пожирающей губы Учихи. Но кого он обманывает? Обито ненавидит его до глубины души. И Какаши знает, что он в полной мере заслужил это.

***

Наори буквально сорвалась на Мадару, когда её бывший муж позвонил и сообщил ей о прыжке их сына. Это была плохая, дурная шутка. Это было ни капельки не смешно. Она может и не была хорошей матерью — особенно если учесть, что она не интересовалась детьми, и даже тем, как они вообще получились — но всё же искренне обожала своих сыновей, и от этой новости её сердце замерло. Не для того она дни просиживала в его офисе, тайно «планируя» свою беременность, лишь бы не задеть старейшин Учиха, которые добивались от них своего таким трудом, чтоб позволить ему так насмехаться семнадцать лет спустя. Она сопротивлялась желанию придушить этих стариков ради Мадары. Наори считала, что он заслуживает награды за одно только это. Вещи, которые она делала ради дорогого друга. Тьфу. Было бы куда проще, если бы старейшины позволили Наори и Мадаре произвести детей искусственным путём. Ведь он был геем, а она не интересовалась сексом, поэтому ЭКО было бы идеальным способом обеспечить их ветвь родословной наследником, но не-е-ет, эти черти требовали, чтобы всё происходило максимально традиционным путём. Наори никогда не удосуживалась следить за своим циклом овуляции — всё равно не собиралась заниматься сексом — но старейшины навязали ей и это неудобство. Спасибо её дорогому другу-тире-мужу, который был готов помочь с этим, благодаря чему зачатие должно было произойти с одной попытки. У них всё было прекрасно организовано, они проводили часы в его кабинете под предлогом розовых романтических соплей — что было чем-то вроде «эм, кхм…» для неё, и ужасно неловким для него — но, к счастью, их план сработал, и она забеременела своими мальчиками с первого раза. Боже, благослови Изуну за выбор того вина, благодаря которому никто из них двоих больше не вспомнил тот подневольный секс. Они подали на развод, как только сыновья перестали нуждаться в грудном вскармливании, но оставались близкими друзьями, как и до свадьбы. И, как и было задумано, она оставила своих малышей на воспитание бывшему мужу, ведь из них двоих именно у Мадары был родительский инстинкт и достаточный опыт взаимодействия с детьми. К тому же, Наори нравилось быть в роли чертовски плохо влияющей на детей чокнутой тёти, коварно подначивающей их играть в свах для Мадары и его давнишней пассии. В любом случае, Тобирама уже привязался к мальчишкам, так что смена его статуса с крёстного отца на отчима была бы прекрасна как для обоих её сыновей, так и для бывшего мужа. (Да и Хаширама наконец перестал бы всем ныть, что его младший брат отобрал у него титул крёстного. Боже, Наори всегда поражалась, как Мито вышла замуж за этого плаксивого ребёнка-переростка.) В общем, женщина не воспитывала своих ребят как должно, но всё же искренне их любила. Она не жалела, что произвела их на свет. Для Мадары их мальчишки были смыслом жизни, главным предназначением — центром его вселенной. Для Наори — неожиданной маленькой радостью в её судьбе. Потому-то звонок Мадары с произнесённым ровным сухим голосом сообщением о том, что её сын пытался покончить жизнь самоубийством, определённо не оставил её равнодушной. — Я тебе яйца отрежу, Мадара, — прорычала она в трубку. — Это не смешно. Мне это не нравится. — Наори. Этот надломленный тон привёл женщину к тотальному отрицанию. Нет. Нет. Пришлось признать, что она была настолько занята, что так и не повидалась с Обито в Конохе с прошлого Рождества. Наори знала, что с тех пор, как ей пришлось переехать в Аме пять лет назад, она стала отдаляться от своего младшего сына, но не настолько же Обито чувствовал себя брошенным, чтоб совершить суицид, так? Он знал, почему она вынуждена была уехать так далеко — чёрт возьми, он был первым, кто предложил это, представив полное исследование местного предприятия ей с Мадарой. К тому же, Наори звонила ему так часто, как могла — не регулярно, но достаточно для того, чтоб он понимал, что по-прежнему не забыт и любим ею. Вдобавок, Обито всё равно всегда был ближе к отцу, так что он конечно же не― — Он спрыгнул, Наори. Внутри неё что-то звонко треснуло. Нет. Нет, нет, нет, нет, мой малыш. — Наори, успокойся, — голос бывшего мужа звучал слишком натянуто. — Прошу, дыши, ради меня, родная. Сделай глубокий вдох. Наори наконец вышла из своей внутренней паники, только теперь осознав, как опасно покачнулась от настигшей её гипервентиляции. Она оступилась, рухнув на диван, дрожа всем телом, словно вся её поистине королевская, стальная выдержка разлетелась вдребезги, обнажив обезумевшую, сжавшуюся в ком материнскую суть. — Мадара, — прохрипела она, словно эхом отражая надорванный тон бывшего мужа. — Как? Почему? Когда он заговорил вновь, то уже не звучал как убитый горем отец. Это был голос человека, выполняющего миссию — голос человека, готового хоть в ад спуститься за сокровищем, которое у него отобрали. — Фугаку работает над этим, — сипло, подавляя гнев, сообщил Мадара. — Он пытается привлечь к делу Кушину, в качестве консультанта. По спине Наори пробежали колючие мурашки. Мало того, что её бывший свояк — являющийся главой полиции Конохи — ведёт расследование, так они ещё и пытаются взять в команду Узумаки Кушину. Кушину, специализирующуюся на работе с жертвами сексуального насилия. — Мадара, — в ужасе прошептала она. — Неужели Оби―? — Тобирама усмотрел некоторые следы и предложил рассмотреть и такой вариант тоже, — прошипел он с напряжением, которое Наори расценила как смесь жалости и ярости. — Я согласился на медицинское освидетельствование. Результат был положительным. Телефон выскользнул из её рук, всё тело будто сковало леденящим страхом. Нет.

***

— От тебя одни проблемы. Он закатывает глаза, сбрасывая с себя куртку и швыряя её назад, а сам плюхается на переднее сидение, раздражённо вытирая рот тыльной стороной ладони. Конан задорно улыбается, опуская окно, чтоб помахать на прощание хихикающим детям, прежде чем встречается с тёмным, подёрнутым дымкой потрясения взглядом светловолосого воспитателя. Со встречи выпускников прошло шесть месяцев, и Какаши уже больше походил на зомби, чем на человека. Не то чтобы она собиралась его в этом винить. В конце концов, её дорогой женишок никогда не славился добротой и милосердием, потому не мудрено, что боль и измождение от регулярных эпизодов насилия в течение такого срока сказались на молодом учителе. Так или иначе, Какаши заслужил каждый из них. — Фу. — Какая же это месть, если ты тоже страдаешь? — сдержав смешок, прокомментировала Конан. — Ненавижу, — жалуется он, всё ещё яростно растирая свои губы. Затем высовывает язык, с отвращением опустив на него пристальный взгляд. — Я ненавижу это. — В чём проблема? — напевно отвечает девушка, не сводя глаз с дороги. — С мужчинами ты и раньше спал. Да и Хатаке далеко не уродливый. Он замирает, тянется до пластиковой бутылки буквально механическим движением. Конан немедленно съезжает на обочину пустынной дороги, когда Учиха начинает полоскать горло, выталкивает его из машины до того, как он успевает выплюнуть всё из окна. — Варвар, — морщится она, когда тот начинает свою процедуру снова. — Чего уж в нём такого, что ты себя так ведёшь, будто труп целовал? — Проходили уже, — фыркают ей в ответ, и Конан нежно улыбается от забавного воспоминания об их первом свидании в морге. — И это даже близко не стояло, — он выпрямляется, глядя на неё с обожанием. Теперь глаза закатывает уже невеста. Она знает, к чему ведёт этот разговор. — И не думай, что я забыл, что это ты меня умудрилась развести на поцелуй с мертвецом, засранка. Ага. Вот она. Лишь растущая с годами вульгарность её жениха. И умеет же он затаить обиду. — Это было «действие», милый, — улыбнулась ему Конан, облокотившись о капот. — Тебе стоило выбрать «правду», если уж тебя страшат такие развлечения. — У нас с тобой разное понимание слова «развлечение», — проворчал он, обходя машину и вставая напротив неё. — А мне кажется вполне похожее, — возразила девушка, расслабляясь всем телом, тогда как другая на её месте напротив, напряглась бы, ощущая себя загнанной в угол. — Ну? — ухмыльнулась она, уткнувшись носом в его шею, когда он упёрся ладонями в капот, успешно заключив её между своих рук. — Что же всё-таки такого плохого в поцелуе с Хатаке? Он склоняется, припадая своими губами к её. — У него вкус боли Оби, — шепчет, вжимаясь — медленно, язвительно, бесконечно вызывающе. — И я ненавижу это. Конан отвечает на этот вызов, требуя его властные губы в неистовом поцелуе, сжимая одной рукой его воротник и с треском срывая несколько пуговиц, оголяя контрастные части его искалеченного, изувеченного шрамами тела. Затем запускает ладони под его незаправленную рубашку, проходясь ими по рельефу каждой мышцы, каждого рубца c благоговейной жаждой. Он так прекрасен. Так причудливо и красиво сломлен. Ей это нравится. — Окна затонированы, — мурлычет она, горячо выдыхая, переметнув язык вдоль исковерканного контура его рта. — Хочешь, чтобы я нейтрализовала послевкусие Хатаке? Последовавший ответ близок к стону. — Да-а-а-а. Не так уж и трудно впихнуть его на заднее сидение, когда он не пытается бороться.

***

Мадара был в ярости. Просто вне себя от злости. — Фугаку. И, кажется, его бывшая жена ощущала то же самое. Среди них двоих хладнокровием обладала Наори. Ежели уж она стала использовать этот ледяной голос, то точно была достаточно взбешена, не говоря уже о Мадаре, который вёл себя как чрезмерно драматичный злобный ублюдок. — Наори-сан, аники, — Фугаку еле сдержал дрожь, смиренно потупив глаза под разъярённым взором своего шурина. — Мы ничего не смогли найти. Вообще никаких следов― Мадара рванулся вперёд, схватив свояка за воротник и дёрнув на себя. Он выглядел как бешеное чудовище, и не мудрено, ведь этот человек не знал покоя в течение последней недели, если только Изуна, Тобирама или Наори физически не заставляли его прилечь. Его длинные чёрные волосы были слегка растрёпаны и вздымались, будто грива агрессивного зверя, и, как бы поэтично это ни звучало, испуганный Фугаку позже клялся, что увидел алое мерцание в его глазах. Учиха Мадара был разъярён. В следующий момент на его плече оказалась осадившая порыв рука, а другая перехватила запястье прежде, чем он успел съездить Фугаку по лицу. — Мадара. Наори и Тобирама окликнули его одинаково холодным тоном. — Как, — сплюнул Мадара сквозь стиснутые зубы, всем телом дрожа от первородного гнева. — Как, чёрт тебя дери, ты смог посеять целую коробку улик?! — Их украли― — ИЗ УЧАСТКА?! — взревел Мадара, вырываясь из удерживающей его хватки Тобирамы и Наори. — Ты вопиюще некомпетентен―! Один лёгкий точный удар в заднюю часть шеи — и Мадара затих, закатив глаза и рухнув без сознания в объятия Тобирамы. — Это… — Наори нахмурилась, выдохнув с облегчением, — … это здравое решение, но позже оно принесёт тебе неприятности. — Отсутствие сна и стресс никогда ни к чему хорошему не приводили, — Тобирама поморщился, пытаясь перехватить Мадару так, чтобы по-человечески удерживать его бессознательное тело на руках. — Однако любопытно, — пробормотал он, переводя свой рубиновый взгляд на Фугаку. — Каким образом кому-то удалось проникнуть в полицейское управление Конохи и похитить все доказательства, связанные с делом Обито? Фугаку дрогнул. — Мы понятия не имеем, — признался он, всё ещё пребывая в крайней растерянности от происходящего. — Нет никаких признаков взлома. Система видеонаблюдения работает идеально. Никто из служащих не заметил ничего подозрительного. Создаётся впечатление, что все улики просто испарились. Тобирама скептически вскинул изящную светлую бровь, всем видом показывая, что это отнюдь не забавно. Стоящая рядом Наори сузила глаза, изогнув губы в свирепой гримасе. Фугаку ещё никогда не чувствовал себя так уязвимо. Теперь он подумал о том, что и Микото его прибьёт. Обито был племянником по её линии — великим счастьем в жизни её старшего брата — и один бог знает, как сильно женщина их любила. Она была младшей из троих детей главной ветви семейства Учих, единственной девочкой, и братья относились к ней как к принцессе. Для его жены племянники были словно родные сыновья, и Фугаку знал, что она так просто это не оставит. Микото требовала справедливости для Обито. Она желала лично поквитаться с человеком, мучившим его. Она хотела знать, кто был тот выродок, что довёл Обито до суицида. Она собственными руками намеревалась воздать истязателю все перенесённые её племянником страдания — в десятикратном размере. Но все улики выкрали у Фугаку буквально из-под носа прежде, чем они хотя бы попытались что-то раскрыть. Теперь добиться правосудия будет невозможно. Теперь, когда все доказательства, снятые с измученного тела Обито, исчезли подчистую. Даже показания свидетелей и отчёты о допросах и беседах, проведённых с его сверстниками, не удалось уберечь от вора. Всё пропало. Так же, как и Обито.