Коллективная пересдача

Он сосал член, упершись коленями в ворсистый ковер, когда от ощущений вибраций анальной пробки с кристаллом в виде сердца его тело покрылось испариной, а кончики пальцев сводила приятная дрожь от предвкушения продолжения. К губам липли светлые, вьющиеся волосы Фицджеральда, на остром подбородке и шее засохли подтеки семени предыдущего партнера. Уикенд в Нью-Йорке за чужой счет казался настолько привлекательным, что все члены трио согласились на это озвученное Скоттом еще осенью прошлого года предложение практически мгновенно, особо не задумываясь. На оформление документов и туристической визы в Штаты ушло больше времени, но все равно уже весной удалось прилететь на четыре полных дня без учета дороги всем троим партнерам, просто чудом согласовав свои рабочие графики. Тыльной стороной ладони Дазай задевал запястье сильно сжимающего постель от грубых толчков Огая Накахары, ощущая его волнение на себе. Дыхание сбилось, пот скатывался по рыжим волосам на лицо, смачивал пересушенные губы и стекал дальше по подбородку на шею, вдоль выступающего кадыка. Кожаный ошейник с металлическими шипами сдавливал тонкое горло Чуи, прочную, переливающуюся холодным блеском цепь от которого периодически тянул на себя Мори, тем самым заставляя рыжеволосого партнера на время начать задыхаться, ощущая легкую, привычную и сладко-терпкую для обоих мужчин асфиксию во время секса. Пяткой правой, скользнувшей по темно-серой простыни ноги Дазай задел ярко-рыжую шерсть «лисьего» хвоста ─ продолжения одной из использованных им сегодня анальных пробок. От открытого тюбика съедобной смазки в виде имитации семени стекал на расстеленную постель гель. Они сняли на ночь номер в рекомендованном Фицджеральдом отеле, где практически можно было найти все для удовлетворения самых тайных желаний: начиная с бдсм-атрибутики до различного набора нераспакованных секс-игрушек, входящих в тарифную стоимость элитной красной комнаты. Бедра Осаму бились о бедра Огая во время его резких скачков на члене, а руки сильно сдавливали открытые, скользкие от пота плечи. Каштановые волосы отрасли, и сейчас, спутавшись, липли к тонкой шее. Плечом Дазай задевал плечо развернутого к Мори Фицджеральда, когда тот откровенно сосался с Огаем, изредка поворачивая голову обратно в сторону Накахары и сжимая его волосы на затылке во время особенно глубоких толчков в чужое горло. На прикроватной тумбочке в окружении бессчетного количества вскрытых оберток из под презервативов в темной вазе стоял дорогой букет темно-алых роз ─ комплимент Скотта на прошедший день рождения Чуи, который из-за переноса пересадочного рейса ему пришлось встретить и в последующие часы провести в самолете. Конечно, пить холодное мартини в секции бизнес-класса далеко не самый неудачный опыт празднования своего дня, но все равно никому из троих партнеров не хотелось его повторить вновь: все же, тридцать шесть это уже не двадцать шесть, и атмосфера спешки и дороги могла только испортить настроение. От разлитого лубриканта пахла вишней такая же серая, как простыни, наволочка подушек, а от легких набрызгов шампанского блестела липкая дорожка капель на покрывале. Сжав плечо еще раз, как можно сильнее, Дазай кончил на обнаженную, тронутую порослью редких волос грудь Мори, после чего снялся с его все еще твердого члена, предоставив излившемуся в рот Накахары американцу полную возможность самому заняться им. Наклонившись к Чуе, кареглазый хирург продел два пальца под черную кожу ленты шипастого ошейника, после чего дернул на себя, заставил синеглазого партнера подняться с колен, подчинившись такому фривольному жесту. «Давай на кровать, сучка», ─ грязное, обычно выводящее рыжего из себя в обычной жизни обращение в близости, наоборот, распаляло, вызывало азарт и сладкое желание вести себя соответствующе этим словам. Ледяное шампанское полилось по его лицу, едва ли мужчина успел прикрыть глаза ─ отпив из темного горла, Осаму вылил на него остатки, намочив концы рыжих, распущенных волос и попав даже на шею и плечи. Алкоголь струйками стекал по линии вздернутого носа и щекам, медленно скатываясь на покрасневшие, влажные от спермы и слегка приоткрытые, словно для чувственного поцелуя, губы. Сжав тонкое, чуть покрытое кольцом веснушек запястье, кареглазый хирург еще раз дернул на себя руку бывшего одногруппника, толкнул его ближе к разбросанным подушкам, когда сам, наоборот, подвинулся назад, практически полностью переместившись к краю невероятно широкой, должно быть, рассчитанной на целую оргию кровати. Чуя раздвинул ноги шире, прогибаясь сильнее, подобно пантере, в пояснице, ощутил язык, а потом и легкий укус на правой ягодице. Пробка с блестящим красным сердцем посередине все еще продолжала вибрировать, а напряженный, поджатый к плоскому животу член тек, с открывшейся уретры прозрачной нитью сочилось предсемя, пачкая светлую кожу мужчины. Дазай провел пальцами по граням выпирающего сердца, после чего резко, без предупреждения выдернул из ануса работающую пробку, отбросил ее на ковер, куда-то в сторону сброшенной одежды и пульта. Из разъебанной, покрасневшей дырки засочились подтеки спермы вместе с липкими каплями вишневого лубриканта, который оставил липкий след на внутренней стороне бедра. Накахара приподнял голову, но, ощутив требовательно прижавшую его лицо снова к подушке руку, вернулся к своей вызывающей позе на четвереньках. С приоткрытого окна в полутемную комнату лав-отеля проникала ночная прохлада: светло-кофейную тюль мягко приподнимал прохладный ветер, а собственное тяжелое, сбивающееся дыхание притуплял гул ночного, живущего свою полную жизнь и переливающегося огнями Нью-Йорка ─ города, где возможно все: роллы в три часа ночи, или собственная красная комната в твоем полном распоряжении до наступления утра. Эпоха молодости пришлась на расцвет сериала «Секс в большом городе», который смотрели абсолютно все и везде, отчего Нью-Йорк отчасти у многих стал ассоциироваться именно с атмосферой, переданной Кэрри Брэдшоу. Тонкие пальцы Дазая оттягивали сзади кожаный ремешок, от ощущения скользящего пока только по разведенным в стороны ягодицам хотелось закусить губу ─, казалось бы, трахались сотни раз, но каждая ночь до сих пор, даже по прошествии стольких лет все равно оставляла после себя каждый раз разное послевкусие. Рыжие, взмокшие волосы Осаму грубо отодвинул в сторону, после чего ввел член в растянутую, мягкую дырку, обхватив синеглазого партнера чуть выше живота и заставив того подняться, выгнуться на встречу ласкающим раскрасневшиеся от зажимов и страстных, болезненных укусов проколотые соски. Из-за металлических штанг зажимы не сильно крепко держались на покрасневшей коже, но все равно оставили на груди заметный след зубцов. Толчки кареглазого хирурга были быстрыми, хаотичными, его яйца бились о яйца Накахары каждый раз, когда он на полную длину проталкивал вглубь член. Руки терзали обласканную, открытую грудь, язык вылизывал ушную раковину, периодически скользя ниже к проколотой мочке уха с продетым в нее серебренным кольцом. Пот лился крупными каплями по телам обоих увлеченных друг другом мужчин, растрепанные волосы липли, вылитый на лицо алкоголь начинал подсыхать, а с кончика дрожащего, изогнутого члена обильнее тянулось нитью предсемя. Рука провела по руке, кончиками пальцев Дазай задел кольцо, их пальцы с Накахарой переплелись, осветив в тусклом свете торшеров и догорающих свечей два изящных ободка «обручальных» колец из белого золота на безымянных пальцах. Изливаясь внутрь, Дазай обхватил свободной рукой подбородок партнера, и, заставив его повернуть в его сторону голову, мокро, с жаром прижался к его губам, практически разжевывая бледно-розовую кожу и толкая, подобно члену, свой язык как можно глубже в чужой рот, разделяя между друг другом разбавленную выступившей кровью слюну. Прикрыв глаза, синеглазый хирург ощутил, как его член обхватили чьи-то губы ─ Фицджеральда или Мори, но в моменте мужчине даже не хотелось знать, а внутри себя он ощутил теплую, тут же засочившуюся по крепким бедрам, стоило Дазаю только вынуть член, сперму. Он был здесь в первый раз, но, блять, совершенно не хотелось тратить ни час лишнего времени, проведенного в постели со своими партнерами, ни на один музей или выставку: все, что не касалось непосредственно чувств и физических желаний, отошло на второй план, мгновенно побледнев. И, когда мать обязательно спросит у ее любимого Дазая, как они провели уикенд за границей, то Накахара непременно встрянет в разговор, в подробностях рассказав, как его отымели во все дыры его мужчины, чтобы лишний раз доказать семье, что любовь, признание и ощущение своей значимости в других глазах он приобрел благодаря другим людям, но не родителям. Он не мог простить свою маму и за безразличный холод, поэтому открыто, предсказуемо и порой почти абсурдно ревновал Осаму, если тот слишком удачно вживался в роль ее родного идеального сынка. Любить холодную, как лед, мать было всегда очень больно, словно обжигать голые пальцы о снег, отчего даже малейшая оттепель родительницы в сторону кого-угодно воспринималась как порез ножа о сердце. Семья, которая навсегда осталась в том старом особняке, кровавом сувенире воспоминаний, и близкие Накахары сейчас, которых он сам выбрал и которым позволил остаться с собой, были слишком очевидными противоположностями. Несмотря на тысячу и одно противоречие во всем, они втроем все же подошли друг другу: никого из них семьи не любили, это чувство казалось чужим, но постоянно стачивая наледь друг друга, каждый из них смог найти в своих партнерах то, чего он был лишен. Кончиками тонких пальцев Фицджеральд коснулся бледной кожи Огая, провел по точеной скуле, словно бы пытался запомнить очертания его лица. Скотт не был полностью обнажен: длинная ночная рубашка из кремового шелка была расстегнута, но все же оставалась на нем, когда на Мори ─ его полураспахнутый халат, не белый отельный, а личный, из дорогой ткани темного цвета с ручной вышивкой алыми нитями рыбок кои на спине. Американец брал Огая сзади, но не на четвереньках, как Дазай ─ Накахару, а, стоя на коленях на большой расстеленной кровати, обхватив его рукой в районе живота и входя плавно, размеренно, подобно патоке, растягивая удовольствие. Свободной рукой Фицджеральд придерживал красноглазого партнера за обнаженное, видное через прорезь свободного халата бедро, давил ладонью на выступающую кость. Черные, как зола, волосы закрывали лицо, прямые пряди перечеркивали полуприкрытые глаза, попадали на сухие, как вино, губы. Их близость отличалась от более быстрого и шумного секса Осаму с Чуей, создавала красивый контраст огня и льда, глядя на который Накахара даже отвлекся, не решившись вклиниться, в отличие от поднявшегося на кровати Дазая. Кареглазый хирург практически всегда специально, или нет, но перетягивал на себя центр внимания в групповом сексе, заставляя своих остальных партнеров сосредоточиться больше на нем, чем на себе, или других любовниках. Придвинувшись к Мори спереди, он положил свою руку ему на шею, притянул к себе, ощутив прикосновение влажного члена к своему животу. Языком он прошелся по губам, а после грубо протиснулся в чужой рот, прижавшись к Огаю ребрами к ребрам. Делить Огая как было тяжело с первого дня отношений, так и не стало ни на сколько легче сейчас, по прошествии более десяти лет. Его любовь оставалась холодной, а забота иногда напоминала менторское требование, чем стремление исправить ситуацию к лучше. Стыковка членов из-за Скотта получалась более рваной, из-за чего мужчины просто скользили руками по стволам, задевая кожу кольцами. Неожиданное касание Накахары плеча Мори отозвалось мгновением ревности со стороны кареглазого врача, но, как по его члену, взасос «целующемуся» с членом Огая, прошлись влажные, покрасневшие и все еще пахнущие его собственным семенем губы рыжего, Дазай отбросил от себя лишние мысли, вернулся снова к моменту. Все, что он мог делать до того привода в полицию, за который он мог сесть свыше, чем на тринадцать лет, если бы не вмешался Огай, ─ это паразитировать на всем, что бы могло принести какую-либо материальную пользу. Отдавать свое тело всем, кто заплатит больше ста долларов в общественном толчке аэропорта, или же подделывать подписи на рецептах сильных психотропных, принимаемых торчками ─ на тот момент казались настолько обыденными вещами, что юношу даже удивил анонимный донос на него из числа своего университетского окружения, ведь он мог достать практически любой, продающийся в фарм компаниях через друзей матери препарат. Общежитие предоставлялось только на один год, и после первого курса надо было на что-то снимать квартиру, оплачивать минимальные потребности. Тринадцать лет колонии. Срок пугал его, ровно, как и осознание того, что он не далеко ушел от своей зависимой матери, хотя цель всегда была противоположной. Условия помощи Огая были жесткими, но, приняв их однажды, Дазай остался благодарен ему навсегда за возможность прожить свою жизнь по-другому, отличному от деструктивного пути матери сценария. Сокурсники обсуждали его за спиной, когда после зимних каникул на третьем курсе он переехал в одну из квартир пентхауса Огая ─ университетские слухи расползались слишком быстро, охватывая собой и студсовет, и деканат. Приезжать на машине строгого профессора анатомии и одалживать его зонт вместе с пальто в дождливый день ─ не просто мимолетная услуга со стороны преподавателя, а конкретная и откровенная связь с его студентом. В кабинете Мори Осаму пил кофе из его кофемашины, когда ждал, чтобы уехать вместе с ним на машине после пар: их отношения начались раньше, прежде чем, Дазай начал рассматривать Накахару в качестве своего второго потенциального партнера. ─ В этот раз было жарче, чем в предыдущий, ─ застегивая ночную рубашку, произнес зачесавший назад влажные, липкие волосы рукой Фицджеральд. ─ Но завтра придется встать пораньше: у нас паром к одиннадцати часам, и после трех ─ Музей естествознания, а то через два дня его центральная часть будет закрыта на ремонт, ─ подняв с прикроватной тумбочки бокал розового вина, мужчина осушил его, мучаясь жаждой. ─ Меня планируйте только на музей, никаких паромов весной после Норвегии, ─ Накахара откинулся на спину, сжал в руке брошенный среди складок покрывала телефон, ─ мне хватило, блять, двухнедельного больничного от холодного ветра, ─ Чуя был категоричен, хоть и понимал, что придется уступить, чтобы не испортить отношения с пригласившим их в Америку Скоттом. ─ Дазай, это ты отправил моей матери фото из «Старбакса» на фоне Статуи Свободы, где я ругался с местным официантом, потому что он не принимал мою банковскую карту? ─ пролистывая ленту, сменил тему синеглазый хирург, краем глаза наблюдая за ищущим свое нижнее белье в груде хаотично наваленной одежды Осаму. ─ Она написала мне, чтобы я вел себя в людях так же прилично и воспитанно, как ты, ─ злясь, продолжал рыжий, ─ может, мне тоже начать снимать, как ты периодически нахуй меня посылаешь, чтобы развеять ее всратую любовь к тебе? ─ Ты ─ не считаешься, так что план твой провальный, Чуя, как и идея начать доебываться до меня в третьем часу ночи, ─ устало отозвался присевший на край кровати кареглазый хирург. ─ У меня рот суше любого вина из твоей бочковой коллекции, ─ обратившись к прислонившемуся к окну Огаю, продолжил Дазай. ─ Я думаю, мое желание спуститься в круглосуточный бар на втором этаже охотно поддержит наш американский любовник, ─ при слове «любовник» Фицджеральд улыбнулся, ─ я ведь прав, Фрэнсис? ─ Мне виски с колой. ─ Отозвался собравший волосы в неряшливый хвост рыжий. ─ Чашку кофе на безлактозном. ─ Практически синхронно произнес открывший полностью окно Огай, тем самым показывая безапелляционность их запросов. В комнате пахло сыростью и холодом ночного города, по окну неторопливо стекали крупные капли дождя, когда тонкая сигарета тлела в руке присевшего на низкий, широкий подоконник Мори. В номере пылился стационарный телефон, по которую можно было в любое время сделать заказ из бара, однако никто никого не стал останавливать. Несмотря на яркий, как и всегда секс, напряжение висело в воздухе, делая его плотным, словно пластилин. Мужчина не любил возвращаться в Штаты, хоть его молодость, студенческие годы были переплетены со Стэнфордом ─ местом, в которое он сбежал от своего родного клана якудзе. За его отрешение отцу отрезали левый мизинец до фаланги, потеря которого за оплошность другого человека скорее означала позор, чем раскаяние, либо же особенную преданность лидеру, как изначальные трактования подобного жеста среди кланов якудза. Перелет омрачила задержка рейса, а постоянные высказывания недовольства со стороны Накахары и Дазая в конечном итоге вызвали головную боль. Один не мог успокоиться, что его день рождения прошел в воздухе, а не в мишленовском ресторане французской кухни, как планировалось ранее. У другого же просто рот не затыкался, чтобы не начать упрекать друг друга в опоздании на сорок минут в аэропорт, что стоило им всем задержкой рейса на полтора дня со смещением еле-еле подобранных в одно и то же время отгулов. Стажеры Чуи в торакальном отделении за одно ночное дежурство без присмотра сломали подаренную спонсорами кофе-машину, о чем тут же донесли сестры в общий чат, где практически мгновенно начался срач, едва ли не перешедший на личности, ведь ответственный за Ацуши и Рюноске врач в очередной раз «свалил» на отдых вместо двадцати четырех часового контроля за своими идиотами ─ именно так называли их практически в лицо многие мед-сотрудники отделения. Будучи главой отделения, Огай чувствовал необходимость вмешаться, но, с другой стороны, в последнее время он видел чуть меньшую отдачу со стороны синеглазого партнера, как руководителя новичков, поэтому предпочел промолчать. Умение и готовность отвечать не только за себя, но и за своих подчиненных ─ необходимые качества любого начальника. ─ Я хочу вернуться к разговору в аэропорте, ─ седлая колени Мори, Накахара прикурил от его сигареты, после чего отвел одну руку в сторону, а другую положил на шею партнера. ─ Я так понимаю, Дазай решил не объясняться, поэтому быстро ретировался с Фицджеральдом в бар, ─ его ладонь скользнула вниз под ткань шелкового халата Огая по спине. ─ Если речь пойдет снова о кофе-машине, то я не собираюсь менять свое мнение и затыкать рот медсестрам гневными сообщениями в чат, ─ прохладно проговорил обхвативший Чую за талию Мори. ─ Твои подчиненные ─ твое бремя, поэтому не проси меня еще раз вклиниваться в ваш конфликт, как в прошлый раз. ─ Длинные, увешанные тяжелыми кольцами пальцы провели по обнаженным ягодицами синеглазого любовника, слегка царапнули ногтями светлую кожу. ─ Я про Дазая… Он впервые за столько лет вернулся к тому доносу на третьем курсе, а я даже, нахуй, не знал, что он был все это время в курсе, что анонимку написал я, ─ пальцы сжали расшитый ворот дорогого халата Мори, когда с кончика сигареты мягко упал пепел на серый ковер из искусственного меха. ─ Откуда он узнал, если ты дал обещание не нарушать мое откровение, почти что, блять, исповедь перед тобой. ─ Накахара сожалел, но гнев и обида на Осаму в тот момент были сильнее каких-либо других чувств, ведь безнаказанно оставить во второй раз свое разбитое сердце он не мог. ─ Он замкнут, но неплохой менталист в плане считывания чужих эмоций, поэтому, думаю, что Осаму догадался почти сразу, как его вызвали на первый допрос. ─ Огай выдохнул струю дыма в лицо наклонившегося к его губам Чуи, одновременно с чем его пальцы резким движением вошли в расслабленный, увлажненный от семени, слюны и остатков лубриканта вход. ─ Дазай не ненавидел тебя, он ненавидел только себя, и эта ненависть едва ли не стоила ему тюрьмы. ─ Смольные волосы закрывали лицо, красные глаза, подобно языкам пламени сверкали ярче при приглушенном свете нескольких больших торшеров. ─ Но я говорил с ним об этом несколько месяцев назад, когда мы случайно пересеклись с мом знакомым психиатром на медицинском форуме ─ тем самым, который исключительно ради долга передо мной и моими родителями, как части крупного клана, согласился взять на себя ответственность и подтвердить свои листы назначения рецептурных препаратов. ─ И что? Он никогда не сможет простить этого? ─ Процитировать его ответ в честь твоего «испорченного», на твой взгляд, дня рождения? ─ слабая улыбка тронула тонкие губы. ─ «Такая жизнь – это моя собственная грин-карта, и я не должен ее проебать». ─ Должно быть, Дазай все же ценил свою новую жизнь, поэтому ему даже не нужно было прощать кого-то за открывшуюся возможность не стать продолжением своей наркозависимой матери. Язык Мори мягко проник в приоткрытый рот Чуи, смешивая между языками вкус никотина и алкоголь. Дверь номера открылась ─ Фицджеральд с Дазаем вернулись из бара. Отстранившись от губ Огая, но не слезая с его колен, синеглазый хирург бросил взгляд на Осаму, но встретившись с ним глазами, он понял, что им не нужно объясняться ─ он уже давно прощен.