Коллективная пересдача

В ноябре казалось особым удовольствием просыпаться в холодной кровати под мерный стук о стекло капель моросящего дождя. Суббота вне отделения ─ идеальная возможность выспаться, а после провести остаток дня за сериалами, как и планировал Дазай, если бы не Накахара со своим активным досугом на троих. Он вернулся с пробежки еще задолго до того, как Осаму в принципе открыл глаза ─ просыпаться в четверть восьмого утра в выходной выглядело как настоящее издевательство, по мнению кареглазого врача. Огай также не разделял идею рыжего провести день на городском ипподроме, а после спуститься в небольшой гайд-парк возле реки, однако Мори был более сговорчивым. От одеяла пахло хлопком, а от тела Огая, разделяющего кровать с Дазаем, исходило приятное тепло. Место в совместной постели вставшего в шесть утра Чуи пустовало и успело непривычно остыть. Вернувшая с прогулки собачка самоедской породы Конфетка, выкрутившись из рук Накахары, очень быстро и юрко пробежала на второй этаж частного дома, сразу же взобравшись грязными лапами на кровать. При всем отвращении Дазая к собакам они три месяца назад, съехавшись, завели Конфетку: точнее, синеглазый хирург просто поставил перед фактом, что его собака будет жить здесь. Удивительно, но из троих мужчин привязалась она больше к обходящему ее стороной Осаму, отчего Конфетка посчитала нужным проявить свою любовь и сейчас, испачкав мокрой, холодной и вымазанной в грязи лапкой щеку с недовольным видом открывшего глаза Дазая. ─ Предлагаю отвезти твою собаку на ипподром и случайно оставить ее там на ближайшие лет десять, ─ морщась, он повернулся на другой бок, тем самым разбудив раньше будильника Огая. ─ Мне теперь всю ее жизнь вот это дерьмо по утрам терпеть, если ты никак не планируешь отучать ее забираться на кровать? ─ ничего не понявшая конфетка принялась игриво грызть и тянуть уголок светло-коричневой подушки. ─ Предлагаю тебя оставить на ипподроме лет на десять, а то, знаешь, моей собачке бывает тесно бегать по кровати из-за такого бревна, как ты, ─ раздраженно ответил поднявший непослушную собаку на руки Накахара. ─Да и вообще, диван на первом этаже круглосуточно в твоем распоряжении, так что можешь ночевать там и закрывать изнутри дверь, до усрачки наслаждаясь своим одиночеством. ─ От Нахары пахло улицей: влажные от легкого дождя волосы, и чуть потемневшая от воды толстовка. ─ Мы с Огаем там не уместимся, ─ зевая, отозвался Дазай. ─ Эта акция распространяется только на тебя, так что даже не думай. Конфетка была действительно слишком залюбленной и невоспитанной собакой, но быть строже с ней у Накахары не получалось, ведь собачка была слишком идеальной для него. Мори гулял с ней, когда у Чуи не было сил или времени на это, но едва ли проявлял какие-либо эмоции, кроме безразличия, в отличие, от целого спектра негативных откликов Осаму, выгуливающего Конфетку не больше одного или двух раз в неделю. На кухне пахло свежесваренным из кофемашины латте, а на столе лежали тосты. Наверное, почти что идеальное утро, если бы только оно хоть немного могло порадовать Дазая. Он вел машину медленнее обычного, словно бы хотел оттянуть момент прибытия на ипподром, но нарывался только на звук сигналов недовольных водителей попутных машин. Огай отвечал на сообщения в социальной сети, а Накахара слушал музыку на заднем сидении, периодически отвлекаясь на что-то в телефоне. На светофоре Мори положил ладонь на острое колено молчащего всю дорогу Осаму, чтобы его как-то приободрить, но тот убрал руку своего любовника. На конюшне они разделились с Накахарой, так как синеглазый хирург часто приезжал сюда к лошадям, и сейчас он встретил своих знакомых из группы уроков верховой езды. Чуя предпочитал более быстрый темп езды, практически галоп на его любимой лошади, что являлось еще одной причиной нежелания подстраиваться под едва ли сумевшего взобраться на коня кареглазого партнера. «Да твою же мать», ─ конь пошатнулся, и тело Осаму накренилось вправо настолько сильно, что он стал сильно близок к потере равновесия. Мужчина не успел надеть линзы, а очки остались в бардачке припаркованного на автостоянке автомобиля ─ весь дальний план размывался, подобно акварельным наброскам на бумаге. Джинсы скользили, их ткань не подходила для верховой езды, когда слишком длинное, надеваемое и на работу пальто только мешалось, не давая возможности правильно и удобно усесться в седле. ─ Если ты вернешься, то это станет причиной еще одного крупного скандала за две последних недели, ты же знаешь, ─ голос подавшего руку, чтобы Дазай смог неторопливо слезть с коня Огая был прохладен, как и ветер раннего ноября. ─ Лучше поднять подол пальто, тогда тебе будет удобнее обхватить ногами бока лошади, ─ спрыгнув в лужу, кареглазый хирург мысленно еще раз обматерил Накахару за специфическое развлечение в его выходной. ─ Блять, я все, я сдаюсь и просто посижу в машине, пока он не наиграется, потому что это просто невозможно, ─ оттирая влажными салфетками джинсы, отозвался Дазай. ─ Я уже в рот ебал подстраиваться под каждое желание Чуи, и всегда все делать как он хочет, даже если его запросы, пиздец как идут в разрез с моими, ─ мужчина кинул грязные салфетки куда-то под копыта отвернувшейся от него лошади, после чего прислонился к деревянному борту небольшого загона. ─ В такие моменты я искренне скучаю по своей старой съемной квартире, когда я так прекрасно жил один и полностью распоряжался своим временем, а не следовал чужому сценарию, вроде этого. ─ Что между вами опять произошло? ─ Мори наклонился к лицу партнера, убрал двумя пальцами упавшую на покрасневшие глаза прядь. ─ С той ситуации прошел почти месяц, но неужели, вы до сих пор продолжаете злиться друг на друга? ─ легкое прикосновение оказалось настолько нежным, что на мгновение Дазай даже забыл о своем недовольстве. ─ Дотронься еще раз. Еще одно прикосновение. Не быстрое, как касание ладони Накахары, а плавное, едва ощутимое соприкосновение подушечек пальцев с кожей лица. В тени пожухлой листвы деревьев они были незаметны для остальных наездников, многие из которых покинули небольшой загон для самостоятельной прогулки в пределах территории ипподрома. Поцелуй с языком отозвался приятной истомой внизу живота. Рюкзак оттягивал плечо Дазаю, поэтому он решил все же надеть обе лямки перед тем, как снова взобраться на лошадь. Огай предложил прогуляться до окраин территории ипподрома, и как-то отказать проехаться в одном «седле» кареглазому мужчине не хотелось. Мори вел уверенно лошадь, из-за чего Осаму, привыкнув держаться за чужую талию, не возразил перейти на легкую рысь. Пожелтев и высохнув, листья деревьев срывались ветром и, медленно кружа, падали под темные копыта коня. Снова тот самый запах ноября: темного месяца осени, когда хэллоуинские гуляния уже закончились, и могла появиться местами даже первая наледь, но до зимы все равно оставалось еще время. На осеннем холодке замерзли губы и кончики пальцев под тонкими перчатками, несмотря на теплый шарф под пальто. На мгновение кареглазый хирург задумался о походе, который Накахара так тщательно еще с лета планировал на конец августа следующего года, и у мужчины снова подпортилось настроение. Ехать в Швецию, делать прививки от всего что только можно и нельзя встретить в шведских лесах, заниматься как минимум полгода в зале, чтобы не слечь еще в первые часы пути с дыхалкой, и идти черти куда с группой в двенадцать человек ─ очень сомнительное, по мнению Осаму, приключение, участником которого он явно хотел становиться в последнюю очередь. Он не представлял, как сможет провести хотя бы одну ночь в палатке, да и в принципе, лес всегда был, есть и будет оставаться не самой безопасной зоной для подобных путешествий. Собственно, в прошлые выходные они снова с Чуей скандалили из-за этого, но ни один из партнеров не предложил свой компромисс, поэтому неприятный осадок ссоры чувствовался и сейчас. ─ Ты же понимаешь, что я не поеду в Швецию, ─ вложив свою ладонь в руку Мори, произнес спрыгнувший с лошади Дазай. ─ Он, блять, может на Эверест захочет подняться в следующий раз, но я почему-то тоже должен за ним тащиться, ─ кареглазый хирург принялся отряхивать запылившееся пальто. ─ Я отказываюсь, и это окончательное решение, ─ выпрямившись, мужчина скинул в сторону старого, практически голого дерева рюкзак. ─ Поход будет длиться четыре неполных дня, и если ты все же противишься выйти в лес, то предложи в качестве компромисса подождать окончания похода в Стокгольме. ─ Предложенная Огаем альтернатива не особо понравилась Дазаю, который уже решил для себя просто взять отпуск в другое время, чтобы у него не осталось свободного времени на размышлении об упущенной поездке. ─ Я останусь в своем отделении, понятно? ─ Как хочешь, ─ рукой в темной перчатке Мори провел по светлой, чуть спутанной гриве лошади. Вынув из рюкзака плед, кареглазый хирург расстелил его неподалеку от дерева, после чего устало уселся на него. Он хотел есть, но кроме повербанка, телефона, наушников, нескольких кисловатых яблок для лошади и кошелька в рюкзаке, помимо вытащенного одеяла, не было ничего. Ипподром был популярен среди горожан, поэтому, если спуститься ниже пригорка, то можно дойти до небольшого уличного кафе рядом с заправкой в пятнадцати минутах ходьбы, что и предложил Огай в ответ на урчание в пустом желудке партнера, но тот отмахнулся. ─ У нас давно не было секса вдвоем, и сейчас наиболее подходящий момент исправить это, ─ Дазай расстегнул первые пуговицы черного пальто, ослабил двумя пальцами шарф. ─ Ну, же, давай хотя бы без проникновения. ─ Несмотря на неудачность момента, с ноткой отчаяния в голосе продолжил Осаму. ─ Здесь открытая местность, и на некоторых деревьях могут быть камеры, так как гайд-парк входит в состав территории ипподрома, ─ произнесенное хоть и с толикой жалости, но гораздо более твердым тоном намерение кареглазого хирурга удивило Мори: обычно, никто из них не шел на настолько очевидный риск. ─ Значит, Чуя заплатит за нас залог в участке, блять. ─ Дазай злился, его накопленный за долгое время гнев принялся снова выплескиваться, хоть и не на того партнера. ─ Сам расстегнешь брюки, или мне помочь? Прикосновения холодили светлую кожу под приподнятом свитером сильнее кусающего живот ноябрьского ветра. Он понимал, что вынуждает Огая на близость, но вместе с тем все же ожидал, если не требовал от партнера ответного желания. От поцелуя в шею, влажной, теплой от касания губ дорожки до выступающего кадыка пробежались по всему замершему телу мурашки. Кареглазый хирург прикрыл глаза, правой рукой он обнял за шею склонившегося над ним партнера, сжал пальцы на черном воротнике шерстяного пальто. Словно снова студенчество. Задний двор центрального корпуса университета, пожухлая листва, расстегнутый белый халат и долгий, медленный, оставляющий особое послевкусие секс на капоте черного автомобиля Огая. Дазай хорошо запомнил тот день: свой загноившийся порез на коже, жжение спирта и очень холодный поцелуй самого строгого профессора на медицинском факультете. Он все равно себя чувствовал ближе к Мори, чем Накахара, и эта связь, по мнению Осаму, должна была быть сильнее между ними двумя, но Огай все равно в большинстве случаев принимал сторону рыжего, что вызывало сильную горечь от внешне едва ли реагирующего на подобные действия и слова Дазая. Мужчина хотел внимания, но не говорил об этом напрямую, из-за чего практически всегда оставалась недосказанность. Конечно, Огай не может не поехать в поход, хоть ему до пизды весь этот загадочный, труднопроходимый лес и атмосфера палаток с кружкой из термоса, но, ощущая ответственность перед своим партнером, мужчина не может оставить Накахару одного с его не стопроцентно безопасной идеей о переправе через шведский лес. Невольно Дазаю даже вспомнился Фицджеральд, которому, по сути, было глубоко плевать, кого вообще ебать из них в постели, однако американец потакал его желаниям за все время небольшого визита в Нью-Йорк. Скотт арендовал машину, отвез в действительно интересные Осаму места и подобрал наиболее подходящие вкусу кареглазого хирурга рестораны вместо изначально запланированного Накахарой маршрута. ─ Что не так на этот раз? ─ кровь выступила мелкими каплями на прикушенной Осаму губе Мори, заставив красноглазого мужчину прерваться. ─ Может, уже пора понять, что я не могу оставаться вечно твоим профессором, а ты ─ моим студентом. Огай курил под знаком о запрете курения, смотря вдаль. Выяснение отношений обострило ситуацию, как и всегда, вместо попытки мягко сгладить углы. Если Дазай считал, что с Накахарой очень сложно, то Мори бы сказал ровно то же, но только о самом Дазае, метафорический шкаф коего заняли вовсе не скелеты каких-то старых тайн, а огромное количество непроработанных с детства и юности травм. Должность главы отделения душила кареглазого мужчину, но он по каким-то внутренним причинам не мог ее оставить, хотя многая бумажная работа лежала на его первом заместителе и старшем кардиохирурге в отделении после самого Осаму ─ Куникиде. Чувство, что он занимал будто не свое место стало сильнее после повышения. «Сложно забыть ощущение чужого сердца в своей руке», ─ однажды Дазай поделился таким откровением после девятичасовой неудачной операции, ─ «в такие мгновения невозможно понять: убийца ты, или спасатель». Из-за этого неосторожного высказывания журналистам Дазай добился того, что его фотография была удалена со стартовой страницы сайта, а новым лицом на буклете больницы стала женщина-врач из абдоминальной хирургии. Наверное, следующим шагом должна была пошатнуться должность, но профессионализм кареглазого мужчины все же помог ему закрыть публичные обсуждения ситуации. Это событие задело Осаму, но, в отличие от Накахары, он все так же промолчал, как и делал всегда, словно бы на подсознательном уровне боялся обнажить свои эмоции. К слову, последнее суждение о боязни являлось не только субъективным мнением красноглазого врача. Их общий знакомый, Ода Сакуноске, достаточно много лет занимался и продолжает заниматься оказанием психологической помощи людям, пережившим сильно повлиявшую на их личность травму. Люди-отшельники, сбежавшие от цивилизации, некоторые спасенные последователи из сект и культов, мужчины и женщины, пережившие различного рода насилие: от домашнего до более садистического, если, к примеру, те оказывались выжившими жертвами маньяков. Огай много разговаривал с ним о поведении Дазая, когда тот еще проходил поведенческую терапию в его центре о невозможности кареглазого партнера выражать соответствующие той или иной ситуации эмоции, вместо использования подмен. Одна из причин уходит в детство Дазая, когда ради выживания в притоне собственной матери приходилось не только скрывать эмоции, но и искажать их, изображая радость, когда мать казалась очень доброй и любящей под кайфом, или же, наоборот, досаду и разочарование, когда у женщины начиналась сильнейшая ломка из-за отсутствия травы. ─ Ревность ─ это нормальное чувство, поэтому ты можешь сказать напрямую, если тебя что-то задевает, Осаму. ─ Потушив сигарету, Огай решил все же продолжить разговор, чтобы в дальнейшем недосказанность не перешла в трещину. ─ После того, как мы съехались несколько месяцев назад, ты стал ревновать меня к Чуе, я прав? ─ Ты должен любить меня больше. ─ Не поворачивая головы в сторону партнера, холодно отозвался Дазай. ─ Потому что у меня никого больше нет. После Ее* передоза даже юридически никого нет. У Накахары, хоть и напряженные отношения с родственниками, но они есть: нормальная мать и братья. Неозвученные чувства ранят, как самого человека, так и остальных близких ему людей. Огай обнял его, просто прижал к груди, не решаясь дать какой-либо ответ, чтобы снова не столкнуться с подменой смысла его слов в трактовании Осаму. Пальто кареглазого хирурга было очень холодным, влажным и пахло осенью, а потрескавшиеся губы он уже успел истерзать зубами до крови, добавив металлический привкус в поцелуй. Дазай с Накахарой слишком разные, слишком противопоставленные друг другу личности, чтобы даже иметь какой-то общий критерий их оценить. Один вспыльчивый, часто задумывается о своих поступках только постфактум, когда другой ─ более отстраненный, не спешит принимать решение сразу, однако отличается полной безапелляционностью своего выбора. Совсем недавно, буквально на пустом месте они поссорились так, что не разговаривали больше недели из-за случайного разговора о том, стоит ли врачу завещать свое тело науке, подобно некоторым ученым прошлого. Горячий спор дошел до того, что Накахара написал, но правда пока не собрался взаправду заверить у нотариуса свое завещание о распределении тела после смерти в медицинский институт, а Дазай заявил, что он против даже своей реанимации в критической для жизни ситуации, что уж говорить про отдачу тела науке. Изо дня в день больше десяти лет слышать «код синий, третий этаж, вторая реанимация, первая кровать справа, код синий**, медицинская тревога» может усугубить слом поврежденной психики, так как к смерти невозможно привыкнуть, даже если ты профессиональный кардиохирург с пятнадцатилетним стажем. Они кормили заскучавшую лошадь зелеными яблоками. Кофе, принесенный из того маленького кафе в отдалении, грел через перчатку ладонь. ─ Сегодня я не готов объясниться с Накахарой по поводу похода, ─ пальцы сжимали скользкое из-за воды яблоко, придерживая фрукт у рта склонившей голову лошади. ─ Я не против снова согласовать совместный отпуск в одно время, но без Швеции и, тем более, леса. Есть вариант слетать в Амстердам, пока у меня не закончилась европейская виза, и пока в этом городе есть вариант остановиться в огромном коттедже у каких-то там богатых друзей Фицджеральда, чтобы не беспокоиться о жилье. ─ Для него была важна концепция поехать в поход именно втроем, не беря во внимание остальных участников группы, потому что в следующем году у нас будет годовщина с юбилейной датой, а не потому, что Чуе очень надо было тебя задеть, или «подчинить» своим желаниям, как ты, кажется, недавно выразился сегодня. ─ Можно отметить годовщину в Амстердаме. ─ Для принятия какого-то общего решения вам все равно придется поговорить. Отношения невозможны без компромисса со стороны каждого из нас троих, если нас все еще объединяет общая цель ─ их сохранение. *"Ее" употребляется в контексте значения матери Дазая. ** Согласно американской (и используемой многими другими странами) системе больничных кодов, код синий обозначает экстренную остановку сердца/неотложную реанимацию.