Режиссёр чувств

      Поджигая уже шестую подряд сигарету, Чимин, затянувшись, морщится.       Нужно бросить курить.       Затушив о пепельницу сигарету, проходится пятерней по волосам и, потерев глаза, опять нажимает на кнопку быстрой перемотки видео на ноутбуке.       Ещё в далеком детстве он мечтал стать полицейским и только сейчас благодарит небеса, что это всё же осталось несбывшейся мечтой. Потому что «профессия» совсем невеселая и не увлекательная.       Он уже как два часа пересматривает видео из камер в лофте, чтобы найти преступника. Ещё давно, в тайне ото всех, Чимин решил поставить пару камер, возможно, чтобы на память оставить пару запоминающихся интимных сцен и на случай нежеланных гостей. И не зря. Потому что вчера одна девушка подала заявление по поводу изнасилования, которое якобы произошло в лофте. Эта информация, если выльется в СМИ, его или других владельцев лофта окрестят в соучастники. Чтобы не очернить свою репутацию и друзей, приходится пересматривать все записи с камер. Ещё хочет найти этого гада и внести в чёрный список до конца жизни, потому что сексуальное насилие он не терпит, да и кто, впрочем, приветствует это? Чимин, конечно, не может гордиться своим отношением к девушкам, многие из-за его поведения пролили слезы и надавали ему смачных пощёчин, но прибегать к сексуальному насилию… В его голове не укладывается, как можно поступать так с слабым полом, зная своё преимущество в силе?       Услышав входящее сообщение, Чимин с радостью отвлекается. Мама:       «Дорогой, у меня через неделю показ состоится, я должна выйти из клиники, чтобы его провести. Меня врач не отпускает, поговори с ним, а?»       Чимин выдыхает и опять проходится пальцами по волосам. Он ведь знает, что причина не в показе, чтобы выйти, а чтобы сорваться и напиться вдребезги. Слишком хорошо знает мать и слишком любит, чтобы не поддаваться на манипуляции. Чимин:       «Не беспокойся. Я займусь показом сам, отдыхай.»       Вернувшись к видео и бесстрастно нажимая на перемотку, палец Чимина зависает в воздухе.       Буквально на секунду.       Ханни?       Чонгук куда-то уходит, а девушка остается разговаривать с Тэ, и, когда она отвлекается на людей, которые танцуют в толпе, блондин подливает ей что-то в бокал… Хотя, скорее подсыпает.       У Чимина кровь в жилах стынет, и он, фыркнув, отрицательно мотает головой.       — Нет, Тэ, — с какой-то лихорадочной улыбкой и не замечает, как нервно стучит пальцами по столу.       Берет в зубы сигарету и раздраженно чиркает зажигалкой, не отводя глаза, которые намертво вцепились в блондина.       После Тэхён уводит бывшую девушку Гука наверх. Ханни почти без сознания лежит на кровати. Какой-то парень заходит в комнату. Его друг включает камеру на телефоне, пока незнакомый парень начинает ласкать девушку…       — Неправда, — исказившись в лице, прошептал Чимин. «Да трахни ты её быстрей, не порно ведь снимаем!» — злобно повышает голос Тэхён.       Он не мог…       Пауза.       Чимин сжимает в руке тлеющую сигарету, чувствуя, как жжёт руку. Откидывается на спинку дивана и глубоко вдыхает, смотря в потолок.       У него внутри всё переворачивается и возникает чувство полного опустошения.       — Ты что натворил, ублюдок…

***

      — Сука-сука! — Чонгук мчится на всей скорости и бьет кулаком по рулю, вжимая ещё сильнее педаль. — Я тебя убью-убью-убью! — Этого нельзя так оставить! — тряся Миён за плечи, уже который раз повторяет Чонгук.       Его теперь злость охватывает из-за того, что Миён убеждает его бездействовать.       Но как? Как он может оставить всё это? Несмотря на то, кто такой Тэхён, он должен ответить. За свои грехи и всю боль, которую причинил.       — А что ты сделаешь? — охрипшим голосом и убирает волосы за уши, держась за голову. Жалеет ли она, что рассказала, каково ей сейчас на душе? Очень. Лучше бы дальше самостоятельно в этом захлёбывалась. — Посадишь? Убьешь?       Посадить — возможно.       Убить — однозначно.       — Нужно рассказать Юнги, и мы вместе что-нибудь придумаем! — в который раз уже предлагает Гук, нарезая круги, и сжимает в карманах кулаки, чтобы не сорваться сейчас к Тэхёну.       — Нельзя, Юнги! — испуганно воскликнула Миён, подорвавшись с места.       Она с таким страхом смотрит и так крепко схватилась за его кофту. Чонгук даже видит, как у неё плечи неосознанно задрожали, и так умоляюще смотрит, из-за чего немного остывает.       — Почему? Миён…       — Ты не так хорошо знаешь Юнги, как я. Своим молчанием я хочу его уберечь. Если он узнает, он убьёт Тэхёна. Если будет хоть малейшее нарушение закона, то его посадят, понимаешь? Из-за меня! — Миён от своих слов губы поджимает и садится обратно, сжимая голову, которая расходится надвое. Она на секунду, просто на одну жалкую секунду представила, что может произойти. — Я не смогу простить себе его сломленную жизнь, — немного тише произносит, чувствуя, как тёплые руки, обнимая, гладят спину. — Ещё это я уже не потяну. Я рассказала тебе, чтобы мне стало легче, знаешь, как я долго молчала?       — Ты слишком оберегаешь других и не думаешь совсем о себе. Знаешь, что я сейчас только что понял? — он чмокает Миён в макушку и выпускает из объятий, взяв в руку свою кожанку. — Ты меня мало знаешь, потому что я не успокоюсь, пока не придушу его собственными руками.       — Чонгук!       Сигнал машин и яркий свет фар. Гук, вырвавшись из воспоминаний, тут же сворачивает руль, выезжая на обочину.       Бессильно валится головой на руль, жалостно простонав. Ему слишком хуево, он настолько много чужой боли пропустил через себя, что, кажется, сам сейчас разрыдается и забьётся в угол.       Увидев входящий вызов, он включает динамик.       — Чонгук, приезжай в лофт, мне нужно поговорить с тобой, — с осадком в голосе говорит, что вообще нехарактерно для друга.       — Чимин, не сейчас, — резко мотнув головой, переключает коробку передач и выезжает опять на трассу.       — Это касается Ханни…       Чонгук тут же тормозит и, взяв телефон в руку, подносит к уху.       — Что ты сказал? — его губы тронула улыбка, потому что кажется, что сегодня все хотят над ним подшутить.       Жёстко подшутить.       Ханни… сколько он её уже не видел? У него сердце при упоминании её имени сладко ноет, а после охватывает болезненным стоном.       — Она тебе не изменяла, её… Я жду тебя в лофте, — и Чимин сразу же отключается, а Гук ещё пару секунд смотрит на телефон, не веря услышанному.       — Что её?..

***

      Чонгук поднимается на лифте и, упершись руками в перила, пытается подавить головную боль. Всё потому, что она трещит, разрывается. Подняв голову, смотрит на себя, на него будто его отражение с пренебрежением смотрит, а в глазах читается только три слова: Ты не уберёг.       Всё будет хорошо… Хорошо.       Какое, нахуй, хорошо?! Чонгук себя начинает презирать за то, что раньше назывался другом твари, которая пошла на всё, чтобы сломать девушку, ради собственного веселья. Хотел доказать себе, что кому-то больнее? Сука, какой, блять, ценой!       Он чуть ли не воет от своей беспомощности. Потому что Чонгук всё проебал. Потому что ничего уже не исправить и не вернуть.       Войдя в лофт, застаёт друга, стоящим спиной к нему, уставившись в панорамное окно с бокалом алкоголя, и, судя по пустой бутылке, он успел до его прихода много выпить.       На самом деле Чимин не выпивал до его приезда, он залпом залил в себя абсент, чтобы хоть как-то переварить информацию.       — Чонгук, как ты относишься ко лжи? — не поворачиваясь, задумчиво спрашивает.       — Мне не до философствования, — раздраженно отвечает.       — Мы ведь все давно не невинные, правда? — это не звучало как вопрос, Чимин знает душу каждого своего друга, и они далеко не чистые, как и его. — Как бы ты себя чувствовал, если бы был пойман на лжи?       Чимин думает, что, возможно, младшего это ранило. Но на самом деле все давно беспринципно утратили стыд, ранит это только того, кто раскрывает правду. Ложь порождает только ложь. Остается лишь вопрос времени, когда всплывет больная правда и насколько она сильно ударит открывателя.       Мимо или насмерть?       — Пак Чимин! — не своим голосом кричит Чонгук, сбивая рукой пустую бутылку, а осколки долетают к ногам друга, который всё так же не реагирует. — Говори, что хотел, потому что мне нужно навестить одну сволочь… Ты хоть знаешь, с кем дружишь? — он, быстро подойдя к Чимину, силой разворачивает того за плечи к себе, чтобы взглянуть в уставшие глаза. — Кого называешь лучшим другом? Кого спасаешь от героина, а на деле для него подарок — это подохнуть?       Подарок? Может, поэтому Чимин никогда не может позволить ему уйти на тот свет?       — Ты знаешь о Тэхёне?..       — Что из всего? — этот смех уже на грани истерики. — Может то, что он применял физическую силу к Миён?       Чимин замирает. Это режет по ушам.       — Или то, что он её изнасиловал?!       Это уже напрочь оглушает Чимина. Эти слова выбивают землю под ногами.       Неужели его друг, человек, за которого он готов отдать жизнь, такой уродливый внутри?       — То, что она себе вены из-за него резала?!       — Чонгук…       — Ты врываешься к ней, говоря, что она бесчувственная сука?! — Чонгук хватает друга за грудки из-за его спокойствия, а он на деле не выдерживает и просто хочет кому-нибудь врезать, потому что кулаки противно чешутся.       — Послушай, Ханни… Тэхён, он…       Пожалуйста. Хватит. Чонгук уже не осилит, не выдержит.       — Чимин, — с больным стоном скривился так, что друг чувствует всю боль и сам кривится. — Заткнись, пожалуйста…       Он просто не выдержит, потому что в голове шепчет противная мысль, которая кроваво улыбается в готовности загрызть сердце Чонгука. Заживо, не запивая.       Ты ведь сильный. Помнишь, Тэхён тебе это говорил?       — Он подсыпал ей наркотики, и пока её без согласия… Тэхён снимал на видео.       Чонгук ослабляет хватку, и его лицо будто разбивается от того, что внутри рванула бомба.       Разворачивается спиной, перед глазами плывет. Внутри всё колотится и кипит, но всё, что он может, только выть от боли. Как какая-то раненая псина.       Плачет беззвучно, зубы сжимает до скрежета. Хочет разорвать ткань в области сердца. Лишь бы окончательно не разрыдаться, не слететь с катушек, не позволить горю придавить его.       Но он придавлен, потому что ноги не выдержали — упал.       Раздирающе рычит, потому что сердце вырвано. И на нем, на еле бьющемся, топчется Тэхён, квадратно улыбаясь.       Он не уберёг двух девушек от своего так званого друга.

***

      Последний раз Тэхён лежал в больнице с передозом, и каково же было удивление врача, когда его постоянный клиент наркоман попадает к нему уже с передозом транквилизаторов.       Такое ахуенное чувство он испытывал тогда. Вроде бы, на грани смерти, но на душе так спокойно. Ему кажется, он даже видел… Свет в конце туннеля? Нет, сплошная темнота и только слышны крики Чимина.       А после разряд.              Удар электричества — и его тело содрогается.              Ещё разряд.              Ещё раз…              Есть. Слабое биение.       Стук его сердца, которому должно быть уже легко… Он жил каждый день со встроенным внутри дефибриллятором. Тэхён, открыв глаза, увидел свет, правда, от больничных лампочек, а также врача с дефибрилляторами и Пак Чимина. Перепуганного, прям дрожащего от пробирающего страха… и с застывшими слезами?       Морального урода готовы оплакивать?       Как это мило (нет).       — Когда же ты мне позволишь сдохнуть, Пак Чимин.       Тэ смешно даже было от того, что он ещё мог кого-то удивить своими проделками. Кто виделся с ним хоть раз, не должно ставить в недоумение его какой-то поступок.       Больничная палата уже не так давит. Ему здесь спокойно. Может, потому что один? Запах медицинского спирта? Или потому что ему что-то вкололи?       — В общем, — Тэ, прочистив горло, прижимает сильнее телефон к уху, будто боясь, что его ещё кто-то услышит. — Ма, ты говорила, что когда я вырасту, то стану принцем, но, — он издал нервный смешок, потирая глаза. — Знаешь… Не принц от слова совсем! — его уши режет собственный наигранный смех. Так изломленно, иллюзионно. — Скорее, антигерой… С каким-то плохим концом… Если бы ты приехала к отцу в Тэгу, я с радостью бы сейчас сорвался, чтобы увидеться… Ладно, когда прослушаешь, перезвони, — услышав шум за дверьми, брюнет скидывает вызов.       Садится на кушетку и сам себе улыбается, потому что слышит, как яростный голос Чонгука узнает, в какой он палате.       Палата шестьдесят шесть. Совпадение?       Возможно, впервые за всё время ему пропишут по лицу за все его злодеяния? Только вот Тэ уверен: за ВСЁ, что он сделал, ему всегда будет мало. И за всё, что он сделает в будущем.       И он сделает. Прямо сейчас.       — Ах ты же сука! — в палату врывается разъяренный Чонгук, его глаза красные и мокрые на ровном месте. Он весь пропитан злостью, и помещение будто наполняется его эмоциями.       Его ненормально трусит. По крови пустилась очень густая ярость. Её не остановить, да и не особо хотелось. Знает одно: если не выплеснет всё, что внутри - не выдержит.       — Гугу, ты что, плакал? — Тэ опирается ладонью позади себя и лениво проводит языком по сухим губам, потому что знает — его лицо сейчас будет мокрым от крови.       Первый удар приходится по носу, и горячая струйка тут же бежит к подбородку. И это вызывает веселый смешок у брюнета. Потому что бьет Чонгук со всей силой, и жалость в его случае была неуместна.       Эйфория на грани мазохистского извращения.       Ох, как же Тэхён ждал этого момента.       — Как ты посмел тронуть мою Ханни?! Мою маленькую девочку?!       Всего лишь это?..       — Вот почему, — улыбается Тэ, когда тот его за воротник трясет. — Я-то думаю, чего это ты… Хочешь, я тебя обрадую? — он сейчас испытывает такой мазохистский кайф, что застонать от удовольствия хочется из-за того, как боль Чонгука его порицает. — Ты на самом деле настолько слаб, что до конца видео не досмотрел, ведь тот паренёк не захотел её без сознания трахать. Он только для видео между её ног подвигался, чтобы сымитировать секс.       Чонгук на секунду ослабляет хватку, но ему не становится легче, совсем. Потому что он видит, как Тэхён сейчас собой по истине гордится. Как никогда. Ведь на самом деле то, что сейчас Ханни не с ним, по чонгуковской глупости. Из-за его слабости, из-за его недоверия…       — Я бы мог её трахнуть, но, знаешь, у меня на неё не встал.       Он знал, что Чонгук на грани злости, брюнет просто хотел сорвать эту грань. Младший впервые смотрит на Тэхёна другими глазами. Лицезреет его чудовищность. То, какой у него внутри катализатор бесчувственности. Ни жалости, ни раскаяния. И нет такого варианта, что он не замечает, или тот скрывает. В его глазах Чонгук видит наслаждение из-за того, в каком он сейчас состоянии. И ему, с одной стороны, хочется отдернуть от него руки и вымыть хорошенько их от этой мерзости, но, с другой стороны, стереть с лица земли этого недочеловка.       Второй вариант ему больше улыбается.       — Какая же ты мерзость, Тэхён! — от удара брюнет падает на пол и сплевывает кровь, а из-за его безумной улыбки на лице и гортанного смеха, Чонгука ещё больше рвёт.       Что ужасней? То, что Тэхёну не жаль и у него безумное счастье на лице читается? Или то, что он настолько пал, не отдавая себе отчёта?       — Миён, — одними губами произносит Чонгук, и он видит, как того передернуло. — Она ведь совсем ребёнком до тебя была… Как ты посмел? Кто дал тебе право? Кого ты из себя возомнил, ублюдок?!       В этот момент Тэ тяжело вдыхает через нос, а у Чонгука желваки ходят на скулах, вспоминая, как он обнимал сломленную девушку час назад. Та, которая рыдала от того, что у неё нет сочувствия к Тэхёну.       Какое, к черту, сочувствие?!       — Я действительно не пойму, как у таких родителей вырос такой выродок! — удар под челюсть — и Тэхён мычит от боли или наслаждения?       Не знает, запутался. Знает одно: это всё сейчас заслуженно.       По мнению людей — не его.       — Давай, Чонгук! — выкашливая собственную кровь, радостно воскликнул Тэхён, обезумевшими глазами смотря на того. Чонгук готов был поклясться, у него мурашки пробежали от такого взгляда. — Спроси меня, насколько сильно Миён рыдала, когда я её жёстко трахал! Спроси, насколько я глубоко…       Договорить не удается, потому что Чонгук гортанно кричит зверем, вколачивая Тэхёна в пол.       Волосы брюнета уже украшены красным, поскольку под головой собственная лужа крови. Он уже плохо слышит, что говорит Чонгук, ведь в голове сплошная тишина, а в глазах начинает немного темнеть.       — А что самое смешное, — Тэ шепчет, ему кажется, ещё один удар — и он просто отключится. — С самого начала она искала спасение именно в тебе… А ты её не уберег и даже свою любимую девушку не смог…       Кнутом по сердцу.       Чонгук на секунду зависает, смотря на окровавленное избитое лицо, на котором… победная улыбка.       Дьявол…       — Чонгук! — в палату врывается Чимин, а за ним персонал, который тут же оттягивает разъяренного парня. — С ума сошёл?! — остервенело кричит на младшего, когда того на выходе подводят к нему. Чимин сбито дышит, брови сведены к переносице, ведь понимает: минута больше — итог был бы плачевный. — Решил его прикончить?!       — Это подарок для него, — кинул брезгливый взгляд на брюнета, который лежал на полу и, приподняв край своей больничной футболки, вытирал залитое кровью лицо, на котором живого места не осталось. — Сегодня я потерял друга, а ты, — смотрит на то, как Тэхён отстранённо уставился на потолок, — шанс на нормальную жизнь.       — Уведите и не подпускайте его, — приказывает персоналу Чимин, а Чонгук только безумно скалится. Его ничего не остановит, может, сегодня у него не получилось, но он превратит его жизнь в ад.       Когда Чонгука увели, в палате настала давящая тишина. Чимин хмуро смотрит на брюнета, который уставился на него в ответ.       Ким Тэхён в его глазах ещё никогда так низко не падал.       Никогда не был таким избитым.       Никогда не был таким жалким.       Никогда ещё не был таким мертвым.       — Ты даже не сопротивлялся.       — Знал, что ты придешь.       Знал.       Тэхён всё же чувствовал искреннюю любовь от другого человека. «Трогательная» преданность Пак Чимина, от которой иногда откровенно тошно было. Он ему как шавка бродяжная, которую Тэ однажды достал из мусорного бака, отрепал, поставив на ноги, и показал, как можно выживать по его сценарию. А тот в благодарность так слепо и доверчиво слушал своего спасителя и делал то, что говорили.       Воспринимая как дружеский совет?       Тэхён же отдавал приказы.       Всё-таки Чимин был прав, он никогда не ценил ничего. Уверен, что если что-то оценивать, то оно может быстро обесцениться. И тот маленький-пухляшка-Чимин, которого он впервые увидел, не подлежал какой-либо оценке.       Жирный ноль.       Пак собачонка Чим-Чим.       Просто очередная дворняжка в его жизни.       Тэхён протягивает руку, чтобы тот помог встать, но Чимин как держал руки в карманах, так и продолжает.       Он так уставился проницательно на Тэхёна, что тот в первый раз заметил такой адресованный себе взгляд.       Это первый раз, когда Чимин не протягивает ему руку.       — Вау, — поражается Тэ, высунув нижнюю губу, и сам приподнимается, сморщившись, занимает сидячее положение на полу, опираясь спиной о больничную койку.       Лицо брюнета настолько изувечено, что Чимин мог бы его даже не узнать, встретив случайно.       Чон Чонгук хорошо постарался? Нет, это он ещё особо ничего не делал.       — Ты вообще не отдаешь себе отчёт? У всего есть свои границы.       Границы? Что-что, но об этом Тэхён знает очень хорошо. Потому что перешел все дозволенные уже давно. Если появятся новые, готов их рушить.       Чимин чужой Тэхёну. Ему каждый чужой, кто не понят им. Он, наверное, никогда не будет понят кем-то.       Не будет кому-то родным.       Каждый напоминает Тэхёну, какое он чудовище. Не отрицает. Теперь не отрицает. Ведь сегодня всем открылось его истинное лицо и он также остался не понят. Его понимала только мать, которая уже некоторое время не поднимает вызов от собственно сына.       Тэхёну нужна помощь. Её помощь. Он опять не знает, что делать.       — Скажи, ты жалеешь о том, что сделал? — Чимин приседает на корточки, не обращая внимания на изуродованное лицо друга, смотрит в глубины его глаз, за которыми ничего, только утягивающая пустота.       Ким Тэхён оказался самой большой пустышкой в этом мире.       — Что именно? — смотрит будто сквозь.       — Чонгук и Ханни?       — Нет.       — Суён?       — Нет.       Чимин улыбается нервно. Он столько раз пытался вытянуть Су из этой блядской любви к Тэхёну. Только вот спасти невозможно, если этого не хотят. Суён не хотела.       Тогда не хотела, а потом было поздно.       — Весело было наблюдать за мной? — выгибает бровь и хмыкает, когда Тэхён поднимает удивленные глаза на него. — Ты столько безумных идей мне подкидывал… Ты думал, я не замечал, с какой улыбкой ты наблюдал за мной? А когда я пришел к тебе «поплакаться» из-за родителей… я видел, — Чимин немного скривился. — Видел твою радость и квадратную улыбку в зеркале, когда отвернулся. Сколько же наслаждения в тебе тогда было… счастья…       Думал, не знал? Думал, что дворняжка настолько тупая? Просто Чимин позволял. Просто Чимина привлекало это. Потому что он далеко не совершенство и не самый моральный, но до тэхёновского уровня не опускался.       Просто ждал момента, когда Тэхёну надоест его воспринимать как «развлекательное приложение». Сколько лет прошло, а Чимин так и не добился статуса «человека», а «друга» и подавно.       Чимин готов протягивать руку, когда Тэ думает, что выхода нет. Он находит, выгрызает этот проход и за собой тянет. Чтобы тот протянул, чтобы не скончался. Чимин уверен, пока он рядом, ни за что друг не покинет этот свет. Он готов для него погрязнуть в дерьме. В его дерьме. Если Тэхён привык играть и радоваться своему сценарию, он готов был стать его героем в «Больнее, чем Ким Тэхёну». На всё готов… был.       Тэхён же не готов ни на что. Потому что Чимин только сейчас заметил, что он «ничто» в его глазах и останется таким навсегда, а всегда хотел представлять другое.       — Миён? — Чимин после упоминания её имени чувствует себя ничтожно. — Знаешь, почему тогда, когда Суён предложила разбить сердце той девчонке, я не согласился? Впервые не согласился на такую её просьбу? Я ведь перед этим пришел тогда в кафетерий и увидел Миён, а той девчонке, с которой нужно было разобраться, заплатил деньги, чтобы она на месяц пропала. Надеялся, что Миён тебе поможет. Что ты найдешь какое-то спасение в её простоте и невинности. И ты влюбился, как сумасшедший, и не думал, что это окажется больной любовью. Но ты так начал страдать из-за неё, и я осознал, что ошибся и невинная девушка оказалась той ещё сукой, которая решила тебя доломить… Как же я ошибся… Ошибся в том, что, кинув тебе в руки этого ангелочка, ты превратишься во что-то нормальное, а ты превратил её…       — Заткнись, — очень тихо, но с огромным желанием сказал.       Нет. Не заткнется. Слишком долго молчал. Пора снимать налёт друга-дурачка.       — Превратил её в себя. Значит, жаль из всех только её? Твой способ жизни — полная ущербность, Тэхён, подумай над этим… Мой бывший лучший друг, — Чимин, развернувшись, идёт к выходу. Хочет уйти из его жизни, не прощаясь. Но, улыбнувшись и что-то вспомнив, останавливается возле двери, немного повернув голову через плечо. — И да, я думаю, ты можешь быть действительно счастливым. Выходит, что ты всё же добился того, чтобы кому-то было больно на твоем уровне… Не кому-то, а всем, — и уходит, оставляя его наедине с самим собой.       Тэхёну спокойно. Правдой его никто уже не ранит. Или просто это может сделать только она?       Давиться собственными ошметками он опять в одиночестве не хочет. Нельзя. Но приходится.       Ведь всему когда-то приходит конец?       — Ты прав, — кровавая улыбка, и всё же стон наслаждения срывается с его губ. — Я счастлив из-за вашей боли, — прошептав, повернул голову к окну.       Ну что, Сеул? Он и вправду твоя главная мерзость. Но такая, чёрт побери, красивая мерзость!       Сон Миён — шанс на спасение. Потрачено.       Пак Чимин — статус верного друга Тэхёна. Пак Чимину надоело. Он устал.       Чон Чонгук — друг. Никогда не был для него им. Потому что черная зависть Тэхёна всё затмила.       Ю Суён — преданная любовь. Пока что есть.       Понимающий и принимающий — Мин Юнги Мог быть, пока не коснулся Миён.       Теперь Тэхён совсем один.

***

      Суён, медленно моргнув, вобрала побольше воздуха. Странно. Как-то всё не так. Не то чтобы неправильно. Просто слишком дико.       — Не бойся, — тихо шепнула себе под нос, смотря на Юнги, который пошел расплачиваться на кассу за топливо для машины.       — Просто доверься, — опять внушает себе, чтобы подавить то тревожное чувство, бушующее внутри, но понимает: руки опущены для сопротивления.       Главное, ей не спугнуть саму себя.       Ты ведь готова, Суён, учиться заново жить?       Звук входящего сообщения. Чимин: «Я злюсь на себя, что когда-то мои руки опустились, чтобы вырвать тебя из капкана тэхёновской любви. Я ужасный друг. Всегда думал, что твоя болезнь к нему не пройдет, но сегодня я нашел лекарство от твоего недуга…»       У Суён всё внутри мертвеет, когда она дальше дочитывает сообщение.       Ханни. Чонгук. Миён.       Он не мог.       Не самый моральный. Не самый человечный. И вообще «не самый». Но ведь до такого дна он не опустился бы?       Опустился.       Если дно существует, то кто-то туда должен опуститься, а ещё это значит, что там всегда кто-то жил. И Тэхён не опустился, он всегда там был и, чтобы ему не было одиноко, хватал за собой других.       Юнги, положив бумажник в задний карман штанов, останавливается, когда ему преграждает путь какой-то парень. Слишком дерзкий вид и бегающие глаза помогают понять, что к нему подошли не с хорошими пожеланиями и точно не спросить, сколько времени.       Немного насмешливый выдох выходит из легких, когда Юнги замечает ещё двух парней по сторонам.       Один явно что-то держал в кармане, ведь его рука постоянно дергалась, когда Юнги следовало сделать какое-то лишнее движение. Слишком нервный и сам испуганный, наверное, потому что впервые это проворачивает? Второй незнакомец, по другую сторону, был больше уверен, и по тому, как он оценивающе присматривался к Юнги, он понимал, что тот прикидывает цену каждой его вещи.       — Простите, парни, я знаю, что притягательный на внешность, но номерка своего не дам, — подняв руки вверх, Юнги хочет обойти незнакомца, который перед ним, но он толкает его назад. Юнги смотрит на то место, где его коснулся парень, и смахивает ладонью невидимые пылинки, насмешливо продолжая: — Что? Настолько запал?       — Деньги гони, — шмыгнув носом и посмотрев по сторонам, говорит недоброжелатель и кивает на другого своего напарника, который вытягивает из кармана нож.       Юнги смотрит в глаза этого парня, убеждаясь в том, что он не моргнув глазом всадит холодное оружие в него.       — Может, лучше номер?       Парень с ножом, рыкнув, ступил на шаг к нему, но другой одним движением руки останавливает, когда видит, как Юнги, сдаваясь, поднимает руку вверх, а после вытягивает бумажник из кармана.       — Телефон тоже, — рядом стоящий толкает Юнги в плечо. Он смотрит на него секунду, и от этого взгляда парень даже как-то напрягся, но, когда ему протянули телефон, расслабился.       — Всё? — вскидывает вопросительно брови. — Добби свободен?       — Твоя тачка? — кивает один самый молчаливый на Ягуар.       — Впервые таких охуевших встречаю, — Юнги уже, не сдержавшись, издал тихий смешок, качнув головой.       — Выбирай: месяц в больнице или тачка наша, — взял за грудки. — Подумай, ты слишком слабенький чебольский мальчик, — и парни тут же засмеялись, пока Юнги продолжал бесстрастно смотреть в глаза угрожающего.       Таких людей он в Пусане встречал редко, но в Сеуле Юнги уже успел пять телефонов отдать вышибалам. Такими темпами он прославится среди местных, и к нему каждый день будет приходить кто-нибудь, чтобы «потрусить хиленького чеболя».       — А тёлка твоя? — присвистнул один, когда из машины вышла Суён, обеспокоенно осматривая Юнги, который был окружен тремя парнями.       — Оставьте нас, или я вызову полицию, — храбро начала, держа в руках телефон, хоть голос дрогнул и коленки заметно затряслись.       Су с недавних пор с газовым баллончиком в сумке выходила. Сейчас жалеет, что в ней его нет, вряд ли бы помогло, но хотя бы что-то.       Юнги поджимает губы, потому что знает, что слово «полиция» у таких людей порождает только больную агрессию. Всё время он надеялся, что Суён не выйдет из машины. Потому что это можно было мирно решить, а сейчас всё немного усложняется…       — А не бесстрашная ли ты сука? — парень с ножиком, быстро подойдя к Су, выбивает из рук телефон, а она, вскрикнув, отпрыгивает от нападающего.       — Я отдаю вам машину и вы проваливаете, договорились? — начинает спокойно Юнги, достав ключи, и, не дав подумать, кинул под ноги одному вышибалу и, пройдя мимо, подошел к Суён, беря ту за запястье и отводя за свою спину.       — И тёлку! — вскрикнул кто-то из них.       Услышав это, Су схватилась за рукав Юнги и посмотрела на него так умоляюще, а он откровенно поражается тому, что девушка допускает мысль, что может отправиться с этими людьми.       У Суён просто детский страх. Её отцу даже не говорили, просто один взгляд — и её отдавали, поэтому у неё инстинктивно растет паника.       — Девушку не отдам.       Суён вскрикивает, когда нападающий дает под челюсть Юнги и второй хватает её за волосы, притягивая к себе и прижимая нож к шее.       — Вот чёрт, — усмехается Юнги, вытирая кровь с разбитой губы. — Это плохо для меня кончится…

***

      Суён сжимает свою кисть до боли.       Странное головокружение.       В помещении очень холодно, у неё даже густой пар выходит изо рта.       Всё будто в вакууме, и она медленно моргает, смотря на мужчину в полицейской форме, который ей что-то говорит.       Не слышит. Не понимает. Только немое шевеление губ.       В голову только врезается противный звук часов, которые висели в коридоре. Она не может разобрать то, что ей говорят из-за этого шума. Потому что этот звук где-то застрял глубоко в черепной коробке.       Суён хочет домой.       Немного вжимается спиной к обитой серой стенке, видя, как рядом двое полицейских, заломив какого-то мужчину, ведут по коридору, а тот скалится, плюется, пытаясь освободиться.       Её полицейский уже за плечо трусит, от чего она, оторвав взгляд, чуть на месте не подскакивает, а мужчина поднимает руки и говорит, что всё будет в порядке.       Простите? В порядке?       Шутка такая, да?       — Успокойся. Всё хорошо. Всё будет хорошо, — слова Юнги доходят до Суён, когда она ещё не могла оправиться от того, что один из парней приставил ей нож к горлу, а после всё так быстро произошло…       Суён держится за шею и, поднося руку к глазам, видит красную жидкость. Неглубоко, совсем. И не очень больно. Может, потому что в крови адреналин? Или же это страх поглотил боль? Если да, то она не знала, что у него имеется такая сила.       Сидя на земле и прислоняясь спиной к машине, сжимает кровавую руку и смотрит, как Юнги заламывают, припечатывая лицом к капоту, и надевают наручник.       Смотрит по сторонам, чтобы найти недавно нападающих. Одного замечает сразу, он корчится от боли, держась за ребра. Су готова поклясться, что слышала перед этим, как у него трещали кости. Смотрит на второго, который был совсем близко и тянулся к ней рукой со словами «я ничего не вижу!».       Конечно не видит… Юнги ведь разбил его лицо об лобовое стекло машины. Суён плохо видела черты лица нападающего, перед глазами все плыло и темно слишком. Но, стоит парню схватить её за запястье, как в этот момент красно-синие мигалки полицейской машины осветили его лицо, из-за чего Суён в страхе закричала, увидев последствия. Парня тут же отвели от неё. Какой-то медик подходит к ней, поднимая на ноги, и придерживает, потому что у неё ноги будто отняли.       Что-то спрашивают, проверяют её повреждения, обрабатывают порез, а глаза Су намертво вцепились в спину мужчины, за которым она заметила последнего парня.       Он лежал без сознания, и Суён с надеждой смотрела на полицейского. Она не слышала вправду ничего. Только по губам полицейского успевает прочесть «есть пульс».       Значит, не убил. Живой…       — Госпожа Ю Суён? — доходит до сознания голос полицейского, и она, подняв глаза, видит, как перед ней держат паспорт, смотря на фотографию и на неё.       Что, слишком изменилась?       — Если вы не готовы давать показания, мы можем их принять завтра утром, — кладет в руки паспорт Су, но её тело не слушается, поэтому пластик падает на пол. Мужчина, вздохнув, присаживается на корточки, поднимая паспорт, и, положив его в руки девушки, помогает обхватить пальцами. — Я понимаю, что-то, что вы пережили, вас напугало, но человек должен понести наказание, — говорит, поднимаясь на ноги, пока она отвлекается на отворяющую рацию на ремне мужчины.       — Человек?.. — в недоумении переспрашивает.       Как человек? Только один из троих?       Суён качает головой, когда туда лезут воспоминания отрывками о том, как Юнги начал избивать парней. Её сознание не слишком хочет подавать это в четкой картинке. Только отрывки. Крик. Хруст. И сирена полицейских машин.       — Где Мин Юнги? — Су, подскочив на ноги, осматривает коридор. Пока ей оказывали первую помощь, вспоминает, как Юнги уводили куда-то и всё.       — За решеткой, — хмыкнул на странный вопрос девушки. — Если хотите увидеть его, то позволю на пару минут.       Хочет ли видеть?.. Суён затруднялась ответить. У неё внутри противоречие на то, что она видела. Но теперь она была уверена в одном.       Мин Юнги не идеален.       Просто кивнула полицейскому, хоть подсознательно хотела отрицательно замотать головой.       Проведя её по коридорчику, мужчина, достав ключи, начал открывать дверь, внимательно осматривая девушку.       — Послушайте меня внимательно, — вынув ключи, полицейский, положив руку на плечо девушки, тихо продолжил, чтобы привлечь растерянный взгляд. — У него и так условка, поэтому, что бы он ни говорил, надеюсь, вы дадите верные показания.       — Что? — Су себя чувствует крайне глупо, потому что она ничего не понимала. Хотя… А чему удивляться то? Она ведь Юнги и не знает. Он ведь чужой ей совсем.       — У него условное осуждение было. Я видел его дело, и то, что он сделал с тем мужчиной… В общем, если он нарушит закон, то его к нам, — как-то по-доброму улыбнулся полицейский, а Суён только больше нахмурилась, — в тюрьму.       Молчит, нервно сглатывает и не может шагу ступить, пока её мужчина не подталкивает со словами «десять минут», и за спиной хлопок двери. Здесь холодней даже, оказывается, поэтому, обняв себя руками, прислоняется к двери и осматривается по сторонам, где были четыре разделённые камеры, огражденные решеткой. Неуютно и далеко не гостеприимно. Хотя, чего она ожидала, собственно?       Суён просто хочет домой…       В одной из камер, на койке, сидел развалившись Юнги, прислонившись спиной к стенке, и с подогнутой ногой, на которую он положил локоть.       Спокойный, вообще непроницаемый.       Суён не знала, что сказать. Что спросить? Есть ли у неё право задать вопрос?       Подойдя к самой решетке, смотрит на то, как Юнги уставился в пол. Он даже не заметил, что кто-то вошёл. Потому что сейчас, в этот момент, он пытается прочувствовать. Прочувствовать тюремную атмосферу и проанализировать, сможет ли он быстро свыкнуться. Сможет. Он уже сидел как-то. Пару лет назад. И мерзко от всего, когда вспоминает взгляд матери и её слова: «Ты ведь неосознанно это сделал? Сынок, скажи, что да… Солги, если нужно».       Может, по кодексу их страны, он уже и должен понести два наказания. Но Юнги уверен: он не виновен. Ни в чем.       Заметив знакомую обувь, Юнги потихоньку поднимает взгляд, и, когда видит лицо Суён, его уголок губ приподнимается, хоть ссадина и побаливает. Он рад видеть её, но эта улыбка скорее грустная. Потому что-то, что он видит в глазах Су, подтверждает его догадки насчёт неё.       — Прости, — тихо и хрипло произносит, прерывая густую тишину.       Суён не знала, что сказать, и выглядела потерянной, поэтому её глаза бегали и она не могла остановиться на глазах парня, просто всё время сжимала и разжимала рукава толстовки. Все было сложно. В голове все так смешалось, запуталось, и язык, возможно, из-за этого прилип к небу. Вдохнув глубоко, попробовала привести в норму сердцебиение, которое отдавалось в ушах.       Не вышло.       — Это была самозащита, — сама себе кивает Суён, а Юнги только непонимающе хмурится. — У тебя не было другого выхода, — опять самовнушающий кивок. Господи, лишь бы она себе поверила! — Они ведь заслужили, — «но не такой жесткости» — чуть не сорвалось. — Просто… На твоем месте поступил бы каждый так, правда? — набравшись смелости, она всё же поднимает глаза и встречается с Юнги, который, пока она говорила, подошел к самой решетке, сжав руками железные прутья, и прижался к ним лбом, проницательно смотря на неё.       — Это ты убеждаешь сейчас меня или себя?       — Обоих.       Юнги отталкивается от решетки, и Суён надеется, что он не заметил, как её плечи вздрогнули. Заметил. Просто не подал виду. Упершись теперь плечом, он смотрит на маленькое окошко, где было видно ночное небо.       Интересно, сколько он уже времени здесь находится? А лет сколько придётся? Ах, точно, восемь, а ещё плюс из-за сегодняшнего инцидента накинут пару.       — Мне нужно дать показания. Правдивые.       — Знаю.       — За что у тебя условное осуждение?       Юнги резко поворачивает голову, и Су впервые увидела, как в его глазах проскользнула необычная злость. Не ожидал, что ей расскажут?       — Это долгая история, — немного расслабившись, отводит опять взгляд, чтобы избежать разговора. Нет. Он не боялся, просто противно говорить об этом.       — У нас ещё есть время.       Тишина давила на уши, и Суён чувствовала уже в который раз себя чрезвычайно глупо.       — Я очень люблю сестру, — всё же начинает, и воспоминания о Ра заставляют более спокойно выдохнуть. — Это, конечно, понятно, братская любовь, которая дается мне после её рождения. Дети мало что помнят из раннего возраста, но я запомнил, как в мои шесть лет, тридцатого июня мне дали подержать новорождённую Сору. Она была такая страшненькая, — разойдясь в улыбке, хмыкнул Юнги, смотря куда-то сквозь. — Знаешь, дети, когда рождаются, они совсем не блещут красотой. Хоть я тогда её испугался и тут же вернул маме на руки, но в тот день я почувствовал, как в моем сердце взорвался фейерверк любви к ней. Она была такая беззащитная и хрупкая, я тогда заявил, что буду её хранителем. Так, в общем, и происходило, даже до сегодняшнего дня. Но кто бы мог подумать, что защищать мне придется её от нашего родного отца. Знаешь, для детей насилие может быть даже словесным, а этот ублюдок ещё касался её, заставлял делать… Заставил меня смотреть на то, как он, — Юнги переводит дыхание и качает головой. — Мама тогда сделала всё возможное, чтобы он не появлялся в нашей жизни. Но он умудрялся писать, присылать подарки с извинениями, что он жалеет и этого больше не произойдет. Но моя мать мудрая женщина, понимала, что и прощения он не достоин, и шанса всё исправить, хоть так старался… А я был уверен, что, когда я вырасту и встречу его, убью. Однажды, когда я пришел с университета и застал дома папашу, который вымаливал у Ра прощение на коленях, на полу лежал нож, а на её груди были кровавые порезы. Он сделал ей уродливые шрамы на теле и в сердце, а я его — физическим инвалидом, ведь моральный он уже давно. Но тогда был самый лучший момент в моей жизни. Ты не представляешь, как я был счастлив, когда слышал хруст костей и его собачий вой… А худшее то, что это видели мои родные… Мне дали условное осуждение на пару лет, и если по истечении я не нарушу закон, то буду свободен. Но если малейшее нарушение или жалоба на меня, то восемь лет заключения. С моей фамилией я бы мог увильнуть от этого, но ведь её мне дал отец. Как ни крути, имя отца и фамилия звучали из всех дыр, а я просто отпрыск его. Никто, только тень. И конечно же, его брат-прокурор позаботился о всём точно так же, как и о том, чтобы отца не посадили из-за домогательств к собственной дочери. Вот так вот…       — Я… не знаю, что сказать.       — Говори правду. Что думаешь. То, что я вижу сейчас в твоих глазах.       Юнги сильно сжимает прутья решётки и, приблизившись, смотрит на Суён.       — Теперь ответь мне, осудишь ли ты меня, если я скажу, что не жалею о том, что избил тех парней? Если спросишь, жалею ли, что сделал с отцом, то я отвечу: да. Жалею, что не убил. Скажи мне, Ю Джихи, тебе страшно?       Не пытается даже ответить. Суён хочет просто раствориться в воздухе, чтобы на неё так не смотрели, чтобы не отвечать, чтобы забыть сегодняшний день. Потому что в голове быстрыми картинками пролетает то, как Юнги с особой жёсткостью избивал.       Дверь резко открывается, и на пороге появляется полицейский.       — Десять минут уже давно прошли, — она не двигается с места, продолжая смотреть в глаза Юнги, а мужчина снова повторяет и кивает на двери. — Выходите.       — Я готова дать показания, — развернувшись, говорит уверенно Су, идя на выход. — Правдивые показания.       Юнги выдыхает, когда остается один, и раздраженно проходится пятернёй по волосам.       Дерьмо, просто дерьмо.       — Девушка, вам туда нельзя! — слышит крик за дверью, а после из-за неё выбегает Миён.       Вся перепуганная, тяжело дышащая, в страхе смотрит на Юнги.       Нельзя. Юнги нельзя за решетку!       Следом вбегает полицейский, который хватает Миён за предплечье. Мужчина много навидался за время службы. Но у него впервые, чтобы какая-то мелкая девчонка сумела ловко проскочить. С одной стороны, это впечатлять должно, а с другой — ему хочется за такое поведение на пару часиков её в соседней клетке запереть.       — Пожалуйста, дайте мне пять минут, прошу, — жалостно начала выпрашивать Миён, сложив ладони вместе.       Полицейский уже от злости пыхтит из-за такой наглости. Это, черт подери, участок, а не место свиданий! Но то, как девушка смотрит и почти готова молить на коленях, не веря себе, мужчина кивает со словами, что только пять минут дает им, надеясь, что не отхватит от начальства.       Миён подбегает к решетке и, так же, как Юнги, просунув руки сквозь прутья, обнимает. В груди у обоих так неприятно саднило от осознания того, что между ними эта железная холодная решетка.       Миён отпускать не хочет, потому что единственное тепло в её жизни друг с собой за решетку заберёт. А Юнги готов сесть, не боится, возможно, боится только того, что в какой-то один из тюремных годов Миён вдруг перестанет его навещать? Нет, такого точно не произойдёт.       — Я так испугалась, я… Что произошло? — Миён кусает нервно губы, просто молясь о том, что Чонгук ничего не рассказал.       Только не по её вине, пожалуйста…       Миён знала, что спасение от Тэхёна может стоить свободы Юнги. Она даже однажды подумала о том, чтобы рассказать всё другу, и тогда отругала себя за эту мысль, а сейчас, смотря на то, где Юнги, она кладет запрет даже на мысли. Пусть происходит с ней что угодно, но ни за что за свое спасение она не пожертвует свободой любимого человека.       — Драка, пару парней хотели меня ограбить, — он видит ошеломление на лице подруги, потому что за все годы он ни разу не поднимал кулаки. Что бы ни происходило.       — Господи, а что если тебя… — Миён боится даже произносить своё предположение.       — Могут посадить, всё зависит от свидетеля, который скажет, была ли это самооборона или… На самом деле я очень перегнул палку. Главное, чтобы кто-либо из них не остался инвалидом, — с долей иронии говорит.       — Что я могу сделать? Я не могу спокойно уйти, зная, что ты здесь…       — Ответь на один вопрос, — Юнги, взяв в ладони лицо Миён, поглаживает большим пальцем её щеку. — Ты осуждаешь меня?.. Боишься моих поступков? Меня?       — Что?.. — непонимающе качает отрицательно головой, а после, осознав, накрывает ладони друга своими, сильно сжимая. — Нет, Юнги, нет!       — Спасибо, — мягко улыбнулся. — Ответь ещё на один вопрос: если меня посадят, ты будешь носить передачки? Я слышал, тут плохо кормят…       Миён застывает, а после обиженно бьет кулачком друга по плечу за то, что тот в такие моменты шутит.       Сейчас Юнги внутренне расслабился из-за Миён. В её глазах всегда было такое доверие к нему, хоть и знала и видела, каким он бывает, она никогда не отворачивалась.       — Об этом пока не должны знать Сора и мама, — напоминает Юнги, хотя Миён всегда знала это правило, потому что, что бы ни происходило, они должны узнавать последними, если ситуация конкретно выходила из-под контроля.       Полицейский входит, и Миён понимает, что пять минут прошли, но она не собирается уходить. Будет ждать под участком или найдёт свидетеля, про которого говорил Юнги, и на коленях будет выпрашивать о защите друга.       — Поздравляю вас, господин Мин, с вас сняты обвинения, — открывает решетку. — Но это дело ещё будет рассматриваться. Если мы найдем других свидетелей, вы у нас надолго засядете. Скажите спасибо госпоже Ю Суён, потому что она, видимо, не боится идти на преступление и врать правовым органам.       — Джихи.       — Что простите?       — Её зовут Ю Джихи.

***

      Сумасшедший день. И, видать, мысли Миён хотят до конца обезуметь. Потому что голова забита одним вопросом, который она никак не может озвучить Юнги.       А хочет ли знать ответ?       Вдохнув приятный запах яблок, Миён прикрывает глаза. Эти аромопалочки у Юнги были из Пусана. Она обожает этот запах, потому что воспоминания связаны с домом. Но также этот запах неприятно душит, из-за чего она уже сотый раз тяжело сглатывает.       Наверное, привыкла дышать сеульской отравой?        — Точно ничего не случилось? — спрашивает Юнги, замечая, что Миён даже не притронулась к еде и все время где-то летала в своих мыслях.       — Аппетита нет, — отодвинула тарелку. — Я очень испугалась за тебя. Юнги, ты единственный мужчина в своей семье, опора для них. Пожалуйста, что бы ни происходило, ты не должен сесть, оставив их одних.       — Миён, — подойдя к сидящей подруге, обнимает, а та, в свою очередь, прижимается к его груди. — Я не оставлю их и тебя тоже.       — Я… — Миён перекусывает губы и опять ругает себя за возникший вопрос в голове. — Забудь.       — Ты хотела что-то сказать, давай же, смелее.       — Да. Хотела спросить про… Тэхёна, — слишком тяжело выдавила из себя. — Мне нужно знать, что с ним произошло.       — Для чего? — немного даже резко спрашивает.       Юнги хорошо помнит, как пару лет назад из-за решения суда отправился в Сеул к психологу. Где в кругу «сложных пациентов» оказался Тэхён. Ненормальный псих, который, каждый раз приходя на сеанс, рассказывал новую историю о придуманной травме. Может, поначалу Юнги это бесило, но потом ему было интересно послушать придурковатую историю, чтобы посмеяться. Затем Тэхён каждый день после их сеансов, знакомил Юнги с прелестями столицы. Сколько бы он не присматривался к блондину и как бы не старался его раскусить - ничего не выходило. Через время, он узнал, что парень живет в отеле и попросил доложить ему, если возникнут проблемы. Очень быстро возникли.       В тот вечер Юнги встретил самого несчастного человека в своей жизни. Который с самого начала своего существования не знал, как правильно жить, а после совсем перестал думать, что он живет как-то не так.       — Кажется, я могу ему помочь, — всё же тихо выдаёт Миён.       Обоим помочь. Потому что ей должно стать его жаль. Потому что она должна найти выход из его плена.

***

      Ким Тэхёну восемь лет.       Ким Кёри замирает на входе детской площадки у школы, и все взгляды тут же приковываются к ней. Уже привыкла к этому. К тому, что на неё кто-то смотрит с осуждением, а кто-то с— сочувствием. Только вот в последнем она никогда не нуждалась. Это даже бесило. Не смотрела ни на кого, только на своего сына, который тяжело дышал, сжимая кулаки с разбитыми костяшками, злобно буравил взглядом мальчишку, который лежал под его ногами.       Дежавю. Хотя нет, это просто уже какой-то ритуал, без которого не может обойтись хоть один день.       Кто-то уводит своих детей сразу же. Некоторые осмеливается выкрикнуть: «Что ты себе позволяешь, гаденыш?!» Другие понимают, кто родители мальчика, из-за чего прячут язык за зубами. Знают, что с такими лучше не иметь ничего общего, хотя родители повода и не давали для того, чтобы их остерегаться, что, конечно, не скажешь про сына.       — Тэхён, — мягко зовет мать мальчика, от чего тот, отстранив свой гневный взгляд, смотрит на женщину, тут же губу нервно жуёт и так виновато смотрит в ответ, хоть и видит: мать не злится. — Помоги встать и попроси прощения, — ровным голосом и убедительностью продолжает.       — Но он… — злобно начинает, но останавливается, когда госпожа Ким отрицательно качает головой и, подойдя к пострадавшему мальчишке, помогает встать с извинениями, потому что понимает: её сын этого не сделает.       — Он больше тебя не тронет, извини за это, — кивает на разбитый, нос. — Я могу отвести тебя в больницу, чтобы врач осмотрел?       Услышав это, Тэхён закатывает глаза и, развернувшись, злобно пинает камушек носком ботинка.       — Своего сына туда отвезите! — раздражённо выплевывает мальчишка, отбивая руку с платком, который ему протянула женщина. — И прощу тогда, когда он исчезнет из этой школы!       Ким Кёри растерянно смотрит на мальчика и еле успевает остановить сына за запястье, ведь он был намерен опять накинуться на парня.       — Ну и воспитание, что за ужасная мать, — летит тихо в спину матери Тэ, от чего женщина замирает на секунду. Увидев это, Тэхён, скрипнув зубами, разворачивается.       — Закройся, карга старая! Она лучшая!       — Тэхён! — немного повысила голос, из-за чего он опять виновато смотрит и только тихо шепнул: «Прости, мам».       Сев в машину, женщина достает таблетки и запивает их водой, а сын замечает, как руки у неё уже не так дрожат, когда она кладет их на руль и выдыхает. Тэ знает, что вина в нем, потому что мама принимала таблетки или от того, что много людей окружает, или от проблем с ним. Он не помнит, когда она начала лечиться, но слышал, как однажды отец говорил об этом, и, насколько понял, это было ещё до его рождения.       — Я виноват, — прикусив губы, шепчет Тэ, смотря на баночку таблеток, на что мать разворачивается и, расширив глаза, качает отрицательно головой. — Я ведь виноват в том, что ты болеешь, да?       — Нет, сынок, не смей так думать, — растрепав ладонью волосы, подбадривает сына, видя, как он старательно отводит взгляд. — Смотри на меня, — повернула того за подбородок. Смотрит так, что сердце сжимается. — То, что происходит со мной, возникло не из-за чего-то конкретного или из-за кого-то, но мне помогают врач и лекарства. Я справлюсь, я у тебя сильная, помнишь?       Еле заметный кивок, потому что Тэ знает, насколько мать слаба, как она иногда валится с ног и от усталости не может подняться, из-за чего отец часто доносил её до кровати, а он приносил воду и таблетки. Знает, какая она ранимая, что может плакать из-за того, что её сына избили. Нет, госпожа Ким, конечно, это скрывала, но Тэ часто слышал это за дверью ванной. Плач и сдавленный вой. Привык, что каждый понедельник и пятницу к ним в дом приходит психолог. К тому, что мать никуда не выходит из дома без баночки белых таблеток.       Плюс ко всему, ещё такой сын…       — Тэхён-и, мальчик мой, то, что ты побил мальчишку… Нельзя себя так вести, ты понимаешь? Люди решают проблемы не силой, а разговором…       — Так я и сказал, что если он ещё раз на меня скажет, что я «чудик», то я вырежу всю его семью, — увидев округлённые глаза матери, мальчик, качнув головой, продолжил оправдываться: — Он меня ударил, он меня спровоцировал! — Тэхён вправду не понимал, в чем его вина и почему он всегда не прав.       — Тэхён, нельзя, пойми. Если причиняешь кому-то боль, кто-то поступит точно так же с тобой. Скажи мне правду, что ты ему сказал перед тем, как он тебя оскорбил?       Тэ хочет возмутиться, сказать, что это глупый вопрос. И почему мать так уверена, что он первый оскорбил? Но, только отвернувшись, складывает руки на груди, смотря на отдаляющую школу.       — Сказал, что он урод, — всё же тихо буркнул, признавшись. — А что? — опять возмущенно уставился на спокойную мать. — Он мне противен по внешности, ходит вечно рядом, будто провоцировал, чтобы я ему это в лицо сказал!       — Во-первых, он «вечно рядом», потому что вы из одного класса, — ровно начала объяснять Ким Кёри, она привыкла, что каждый день по дороге из школы домой она поясняла сыну, в чем он был не прав. — И если «ваше величество» не нашло его привлекательным, то вина только твоя, а не того мальчика. Никто, Тэхён, не выбирает, каким рождаться. Во-вторых, ты должен относиться к другим так, как бы ты хотел, чтобы относились к тебе. Попробуй.       Тэхён не согласен, не хочет так, но подсознательно понимает: мама говорит правду. Хоть это правда, которую он не может понимать, принимать. Но он попробует. Ради матери попробует.       — Хорошо, прости ещё раз и… Давай опять сменим школу?

***

      Ким Тэхёну десять лет.       — Я вправду попросил прощения. Я и пальцем его не тронул!       — Тогда почему мальчишка избитый?       — Я… Подговорил других парней.

***

      Ким Тэхёну четырнадцать лет.       Тэхён сжимает кулаки. Чувствует, как гнев горит в крови, грозясь снести все к чертям, которая дает ясную установку: вырвать руки парня, случайно свалившегося на него. Ему хочется спросить, как такое никчемное убожество вообще на свет вылезло? Ненавидел этого мальчишку по соседству. Только он единственный не вписывался в его дворовую компанию. Ещё вечно противно глаза щурит и штаны свои, кажется, раз в две недели меняет. И это убожество ещё посмело с ним столкнуться и нелепо мямлить слова прощения? Только Тэ хочет поднести кулак, его будто прошибают насквозь слова матери «так нельзя». Он не хочет опять разочаровывать женщину. Хочет попытаться по-другому. Как говорят, «правильно».       Но и отпускать парня без наказания не хочет. Слишком долго он его терпел. Нужно избавиться от «мусора».       — Когда ты последний раз одежду менял? — спокойно говорит Тэ, а мальчишка напротив озадаченно опустил голову, пока дворовая компания начала хихикать. — Я дам тебе деньги на новую одежду, если разденешься до белья.       Тэхён снимает свой портфель и, достав все свои деньги, которые у него были, бросает в лицо парню.       — Можешь собрать с пола, нищий, но только когда разденешься.       Тэхён победно улыбается, и улыбка становится больше, когда дети, стоявшие рядом, начинают смеяться. Он впервые думает, что бедным людям Бог не дает чувство гордости. Или не только нищим?       Он молодец. Он сделал правильно. При том зная, какой парень ранимый, после этого позора не выйдет из дома.       — Господи, Кёри, он действительно твой сын? — удивляется сестра женщины, смотря через окно за мальчиком.       О Нури не понимает, в кого пошел мальчишка. Как на него терпение и силы родители находят. За все время она не могла сестре что-либо сказать, да и всегда пропускала мимо ушей вопросы, почему не берет своих детей, когда приходит в гости. Взять детей, чтобы этот паршивец научил чему-то или, хуже того, поиздевался над ними?       — Это мой сын, — немного грубо отвечает, что не было в манере женщины. — Моя семья — единственная радость в жизни. Тэхён просто немного запутался, мыслит по-другому, поэтому его мало кто понимает, но это не делает его плохим.       — Дай Бог тебе силы, — выдыхает О Нури, смотря на мальчишку, который довольно идёт к дому. — И знаешь, думаю, тебя бы все поняли, если бы ты ещё в раннем возрасте его в детдом отдала, когда первые отклонения пошли…       У госпожи Ким из рук выпадает кружка чая, разбиваясь об мраморный пол. Молчит, она пару секунд смотрит на удивленное лицо сестры, а после, опустившись на колени, собирает осколки, негромко шепнув:       — Тебе, наверное, пора.       Слова сестры так неприятно резанули по сердцу Ким Кёри. От этого внутри непонятная злоба начала расти. Почему её сын настолько нелюбим другими? В чем его вина? В том, что отличается от других? Или это она неправильно с мужем его воспитывает?       — Да ладно тебе, — отмахивается рукой госпожа О. — Давай помогу, — опускаясь на корточки, протягивает руку.       — Уходи из моего дома! — отбив руку помощи, закричала Ким Кёри.       Тэхён радостно вбежал в дом, наспех снимая обувь, и замечает тетушку, но даже не успевает поздороваться, потому что та возмущенно выбегает на улицу. Он уже давно приметил, что женщина его недолюбливает, но настолько, чтобы не здороваться…       В общем, он сам к ней теплых чувств не испытывает, поэтому тут же вычеркивает этот момент из памяти. Тэ вытягивает из портфеля белые пионы. Немного помялись, а все из-за того парня, который свалился на него.       — Это тебе, — увидев мать, радостно воскликнул Тэхён, подходя к ней, пока она заваривает чай, и, чмокнув в щеку, видит мягкую, но какую-то грустную улыбку, после того как вдыхает запах цветов, смотря на сына. — Я сегодня не побился, не фальшивил.       — Я видела тебя, Тэ, через окно, — сын подхватил со стола снек и, закинув его в рот, непонимающе смотрит. Он что-то сделал не так? — Ты не можешь так разбрасываться деньгами, чтобы добиться желаемого.       Тэхён недовольно пыхтит. Опять неправильно.       — Но так ведь все довольны! — злобно разводит руки в стороны. — Я счастлив, потому что он снял свою вонючую одежду и больше не появится во дворе, а у того столько денег, в которых он нуждается.       — Если он нуждается, ты мог дать ему их просто так.       Просто так? Тэхён хмыкает и, сев за стол, трет недовольно переносицу. Он мог психануть, уйти в комнату, ещё и дверьми знатно хлопнуть. Но он никогда так не поступит. Захочет выслушать и понять.       — Я попытался, правда, я хотел извиниться. У меня не вышло, потому что ни жалости, ни стыда у меня тогда не было. Относиться к другим так, как я бы хотел, чтобы относились ко мне? Не нужно мне внимание таких простаков…       — А что если я скажу, что твоя мать была так званой «простушкой»? — Тэ запинается и опускает голову. — Сынок, я всегда нуждалась в деньгах, потому что у меня не было родителей, как у тебя, которые могли себе столько всего позволить. Обо мне и твоей тёте заботилась бабушка, которая жила на минимальную пенсию. И знаешь, твой отец, когда меня встретил, не поступал со мной так, как ты сегодня с тем парнем, хоть, может, у меня тоже была «вонючая одежда».       Сейчас Тэхён чувствует стыд. Может, и не перед тем парнем, но перед матерью…       — Хорошо, я завтра извинюсь. Может, я действительно не прав. Прости.

***

      Ким Тэхёну шестнадцать лет.       — Тэхён, пойми, это просто немного пугает, когда ты так смотришь.       Выслушал. Не ударил. Но и не промолчал.       — Прости, не знал, что пугаю, больше не буду так смотреть, — и это, черт подери, было без злости и сарказма. Тэхён собой гордится и с достоинством покидает школу.       Потому что он сегодня вел себя, как и все. Он был хорошим. Хорошим сыном. За шестнадцать лет он, кажется, всё же научился поступать правильно.       Сегодня мать будет им гордиться. Сегодня он всем доказал, что он сын Ким Кёри. Надоело видеть уставшие глаза матери. Грустную улыбку, когда он приходит с очередной ссадиной на лице. Сегодня он вел себя правильно. Никого не покупал. Не было ни грамма фальши. Не пользовался привилегиями своего обаяния. Тэ думает, что если поработать так над собой, то он будет главной гордостью матери, окончит эту школу и не сменит её, как предыдущие. У него вышло влиться в коллектив с первого дня, его приняли за своего. Странность, конечно, свою никуда не денет, но мать ведь говорила, что это он настоящий и прятать это не нужно.       — Мам! — радостно забегает в дом, держа в руках пару свежих бутонов белых пионов.       Вдохнув запах испеченного бисквита, кладет на стол цветы, осматриваясь.       Очень тихо, поэтому решает пройтись по дому. Он слышит, как льется вода в ванной и, подойдя, стучит. Молчание.       — Мам, я подожду тебя на кухне, — не может сдержать свою улыбку, представляя, как госпожа Ким его похвалит, взъерошив его по волосам. — У меня хорошие новости для тебя, — Тэхён кривится и отступает на шаг назад, когда чувствует, как его ноги намокают, замечая, как из-под двери льется вода.       Охватывает секундный ступор, и он, резко качнув головой, опять стучит, громче, уже с какой-то подходящей паникой.       — Мама? Ты слышишь? — дергает ручку запертой двери. — Ма… Открой дверь! Открой эту чертову дверь!       Тэхён материт себя за свою слабость. За то, что не может выбить дверь. Он губу до крови прикусывает, чувствуя боль в плече, но больше от того, что внутри пожирает и насмехается над ним бессилие.       Он слышит, как что-то хрустнуло в плече и сжимает глаза, ощущая подходящую влагу, скребет пальцами замок, а после застывает. Его будто чем-то тяжелым ударили, и он валится на колени, видя, как уже струйками вытекает окрашенная вода, и чем дальше, тем она больше становится ярко-красной.       Тэхён кричит во всю, опять пробует выбить дверь, которая никак не поддавалась. Он умоляет отпереть замок, чтобы хоть кто-то помог. Ударив плечом последний раз со всей силы, выбивает замок и, не устояв на ногах, падает лицом в кровавую воду на полу.       Оцепенение. Страх. Безысходность. Он выпадет из реальности, увидев, что перед ним лежит худое, недвижимое тело в собственной крови. Много крови. Дрожь пробивает все тело Тэхёна, и липкий страх обнимает его.       — Мамочка, — подползая, берет её голову, кладя на свои колени. — Не… нет, — проводит ладонью по мокрой щеке и смотрит в пустые глаза, которые его сердце разрывают заживо.       Разрезанные вены, из которых ещё льется струйками кровь, а где-то валяется лезвие. Задыхается. У него будто паническая атака. Нет, не она, потому что он сам сейчас погибает, уверен, это люди и испытают перед смертью. Глотает воздух, который никак в легкие не пробьется. Он за секунду разучился дышать и не знает, сможет ли опять. Кричит что есть силы и голос срывает до болезненного хрипа.       — Не молчи, — прикасаясь к холодной щеке, смотрит в пустые глаза. — Ты можешь мной гордиться сегодня. Мама! — убирает мокрые от крови волосы. — Мама, не умирай на моих руках. Я не прощу тебе это… Я себя не прощу!       Не дышит. Тэхён не дышит. Открытые глаза женщины смотрят на сына. Сквозь. На Тэхёна смотрит смерть. Что-то вырвали. Смерть оторвала кусок души, из-за чего из легких выходит душераздирающий стон.       — Обними, по… пожалуйста, — поднимает руку к своему плечу, которая безжизненно падает обратно в лужу крови. — Обними-обними! — опять и опять поднимает руки.       Воет от боли. От того, что внутри будто что-то когтями раздирает. Впервые так. Будто сама душа в агонии борется, прося что-то с этим сделать. И он делает. Точнее, сердце в грудной клетке слева всё взрывает, но это не реанимирует.       В своих руках он держал мертвеющее родное тело.       В своих руках он потерял самую драгоценную любовь.       В своих руках он держал самый кровожадный страх.       Тэхёну нужно было сотню раз поднять руку матери к своей щеке, чтобы осознать: его больше эти руки не погладят по щеке, не обнимут. Целует её ладони, прося прощение, чувствуя на губах солёный привкус слёз и металлический, который окрасил его губы в красный.       Шепот мольбы, потому что голос сорван, и много слёз, но самое главное — искреннее желание сдохнуть. Потому что с этой болью он не справится. Потому что мать его учила всему, но, что самое главное, не научила жить без неё.       Тэхён не замечает, когда охрана приходит. Когда пытается его оттянуть, а он намертво вцепился, убеждая всех, что она жива.       Жива ведь?       — Молодой господин, пожалуйста, отпустите, — говорит мужчина, пытаясь убрать руки мальчишки, которые до побеления костяшек сжимали тело своей матери.       — Не отдам! Она жива-жива! — прижимает тело к себе, надеясь, что его тепло перейдёт, но наоборот. У Тэхёна губы синие, его тело бьет крупная дрожь уже с такой силой, что, кажется, судороги схватят, и он знает, что это от внутреннего холода.       — Молодой го…       — Только попробуйте её забрать, я вас всех уничтожу! — зло рычит, и охрана отступает на шаг, понимая, что они бессильны.       Тэхён вправду тоже бессилен. Он такой слабый. Слабый перед смертью.       Не готов отпускать. Не готов прощать. Тэхён вообще не готов… Не отдаст мать, потому что уверен, что она задышит, что всё окажется сном. Что вся ванная комната снова будет белая, а не изуродованная родной кровью, что он застанет мать за кухонным столом, держащую в руках чай. Что она улыбнется и скажет, что гордится им. Для кого же он старался? Для кого будет дальше?       — Не отпущу, — продолжает, в бреду шепча и обнимая тело, и боится опять взглянуть в глаза. Боится. Не выдержит. Он просто умрет. Умрет в сотый раз, если опять взглянет.       — Мы не можем забрать тело, — где-то позади слышит Тэхён, всё так же прижимая тело матери к себе, и качается, рассказывая что-то успокаивающе.       Господин Ким чувствует, как сердце сдавило. Его жена… Его любовь… Смысл жизни. Не верит. Подходит к сыну и падает на колени, когда за ним видит лицо своей жены.       — Тэхён… Мальчик мой, —треснутым голосом произносит, кладя на плечо ладонь. — Отпусти, — не получилось, не сдержался, рыдает.       — Не могу, не могу, не могу.       Тэхён полностью вымотанный и обессиленный, но в его голове ещё бьет новой силой только одна установка: «Не отпускай».       Тэхён не верит в Ад. Никогда не верил. Но он пережил его наяву. Потому что в миг всё поблекло в его вселенной и свету больше нет места, ему здесь не рады. Он целую ночь бил кулаком в грудь.       Чтобы забилось заново сердце.       Чтобы душа задышала на полную.       Чтобы ударить себя настолько сильно и забыть на жалкую секунду то, что ранит больнее, что до сих пор не возвращает его в реальность.       Тэхён глаза не смыкал. Ждал, смотря на двери с надеждой, что зайдёт мама пожелать сладких снов.       Теперь не будет сладко, а горько и мучительно.       Тэхён только под утро от душевного и эмоционального напряжения смыкает глаза. Но через пару минут просыпается весь мокрый и кричит что есть силы, сваливаясь на пол. Смотрит на руки и отползает в угол, рыдая. Его больное воображение рисует окровавленные руки, а во сне снится мать, которая умирает на его руках.       Тэхён знал: мать была слабая, но он только сейчас осознал, что слабость — его второе имя, если даже первым его и посвятили в «выродок».       Значит, он слабый выродок, который теперь будет пытаться выжить. Искать способ, чтобы хоть как-то залатать дыру в груди.       И чтобы этого добиться, придется переступить всё то, чему учила его мать. Переступит, не одумается. Потому что жить с этой болью он не хочет.       Чёрное надгробие. Белые любимые пионы. Куда ни оглянись, везде кресты. Сердце сжимается, слезы набегают, но не льются. Где-то глубоко внутри все уже в который раз подыхает. Больно видеть это. Больно слушать о «сочувствии и понимании». Как они могут понять?       Теперь Тэхён знает, каково это кричать без звука и плакать без слёз.       И даже не подозревал, что последний раз он пролил слезы в шестнадцать, держа в руках мертвое тело матери. Больше не мог, в тот день он выплакал все свои слезы.       Он не обращал внимания на то, как к нему подходили с сочувствием, говоря: «Она в лучшем мире».       В лучшем? Где она? Тэхён за ней отправится.       — Почему гроб закрыт?       — Говорят, разбилась в автокатастрофе.       Отец не позволил СМИ напридумывать куча вариантов, почему его жена совершила суицид. Не позволит очернить её имя скверными догадками.       Тэхён дальше не живет. Разучился. Он просто существует. От родственников, которые знали правду, прилетают все обвинения ему в адрес.       Из-за его выходок Кёри скончалась.       Не хочет верить, потому что для матери он был всем. Он был её радостью, смыслом жизни. Его тошнит от всей родни, ему каждое осуждение как лезвием по живой плоти. Ни разу не ответил, не огрызнулся, не отстаивал свою невиновность. Ведь спустя месяц его страх загнал в угол, а где страх, там и безумие.       Отец слег на три месяца, и за все девяноста два дня он видел последний раз его на похоронах. Поступил как трус и эгоист, но Тэхёну нужно было бежать от того, что напоминало о матери. Даже Тэгу, воздух города пропахли родной женщиной. Тэхён только помогает с бизнесом, в котором почти ничего не понимал на свой возраст. Поэтому иногда звонит отцу, чтобы решить какой-то вопрос. Тему про мать никто не поднимает, а чем дальше, тем он сильнее себя уверяет, что она жива. Он забыл, его память вычеркнула то событие. Будто временная амнезия. Глупо, но сколько бы раз он ни набирал номер, он всегда надеется, что мать поднимет. Потому что хоть жалкую надежду на что-то хорошее он оставил. Даже если это безумие, это его, родное, которое он будет беречь. Когда осознание приходило, что матери всё-таки нет, и боль подходила к горлу, чтобы разорвать глотку, он выплескивал всё на белый листок, рисуя тот роковой день, который почти каждую ночь приходил к нему в страшных снах, а на утро даже вспомнить не мог.       Отец просит приехать к нему, и Тэхён в девяносто третий раз не может отказать.       Ким Тэхён окреп, научился прятать боль, натягивать улыбку до жгучей боли в мышцах. Только вот всё катится к чертям, когда он, выйдя из машины, вдыхает воздух родного города. В дом он не решался зайти больше пятнадцати минут, смотрел на ручку, через каждую минуту поднимая и тут же отпуская руку. Услышав, как что-то упало, он не думая вбежал в дом, хоть от первого шага у него и подкосились ноги. Но, пересилив себя, нашел отца, который сидел на коленях, прижимая фотографию матери и рыдая от боли.       Отец, пьяный и плохо соображающий, увидев сына, кинул рамку с фотографией, которая разбилась у его ног.       — Всё из-за тебя! Ты отнял у меня её!       У Тэхёна будто позвоночник ломается от этих слов. Натягивает улыбку, кусает щеку изнутри, чтобы почувствовать боль, и помогает отцу дойти к кровати и уложить. Не злится на отца, прощает. Сразу простил, как услышал, и злился, когда тот на следующий день вымаливал у него на коленях прощение, потому что боялся утратить ещё одного любимого человека. Тэхён уезжает опять из Тэгу с мыслями, что он больше не вернется в город, где он потерял самое родное. Может, на самом деле боится опять услышать от отца какие-то обвинения или просто не хочет любить, чтобы не знать боль потери? Не сможет привыкнуть к родственникам, которые постоянно напоминали, кто настоящий убийца его матери.       Тэхён почти мертвец, но продолжает жить. Или скончаться он никак не может? Физически не может, потому что душевно уже давно.       Свое сердце он латает самой сильной сталью. Которая не сгорит и не надломится. Заклинает себя не привязываться и не влюбляться. Ни к кому. Потому что любимого человека терять больно и ещё раз он этого не переживет. Лимит его любви уже давно истрачен.       Тэхён через время находит счастье. Находит людей, которым причиняет душевную боль, надеясь на то, что кто-то сравнится с ним и он снова заплачет, но только от счастья облегчения. У него по венам настоящая эйфория проходит, когда он видит, как других доводит до безумия, как другие страдают.       Просто не хочет быть один на этом дне. Не хочет там находиться в одиночестве, если его окрестили в «морального урода», он приобретет себе таких же.       — Пожалуйста, только не осуждай меня, но мне так нравится жить, — записав на автоответчик свои слова, отправляет матери, издалека смотря на Чонгука, которого Чимин сегодня привел в их компанию.       У Чон Чонгука есть всё. Ему завидно. Отберет и покажет, что жизни не нужно радоваться.       Только выживать.

***

      Разрядка. Бездушный секс с первой попавшейся девушкой в баре. Из его губ даже стон от наслаждения не выходит, не считая шлюшеские выдохи девушки и шлепки тел. Давай же, должно легчать.       Легчай-легчай!       Становится хуевей. Потому что сердце давно сняло свою бронь из металла, и стонет только по одному человеку, и хочет закрыть глаза на поступки своего хозяина. Тэхёну нельзя позволить, чтобы с губ сорвался стон, который рвется из сердца, ведь думает, что ему так полегчает. Но Тэхён знает, что после этого будет хуже.       — Ты молчаливый, — закуривая сигарету, говорит блондинка, выходя из кабинки.       Брюнет не может справиться с ремнем, руки дрожат, и не понятно: это от состоявшегося секса или от того, что тело болит после избиения?       — Раньше любил поговорить, когда трахал, Тэ.       Он застывает после слов девушки и поднимает взгляд, прищурившись. Он в кепке и в маске из-за изуродованного лица, и блондинку эту он точно впервые видит.       — Я Ли Сочжон, — фыркает, заметив ступор парня, и, зажав сигарету в зубах, сама застегивает ремень парня, а после, опустив маску на подбородок, дает ему затянуться. — Ого, кто это тебя так? Насколько я помню, ты так лица разукрашивал, — Тэ без слов отталкивает от себя Чжон, пока та обиженно хмурится из-за того, что её явно не помнят. — Мы учились с тобой в старшей школе и частенько развлекались в раздевалке… Не помнишь? Ладно, не удивлена.       Тэхён всё равно не помнит и только выбрасывает сигарету на пол, потому что ненавидел, когда на фильтре была женская помада. Подойдя к раковине, отмывает губы, а Сочжон рядом на раковине садится, наблюдая за Тэ.       — Ты вообще как? Справляешься?       — Справляюсь, — улыбается, но тут же шипит от боли.       — Да ладно тебе, — опять закуривая сигарету, насмехается над его наигранностью. — Я тебя всегда насквозь видела, потому что у нас характеры такие же. Такой загруженный, что на тебя больно взглянуть, а если ещё и рассмотреть твое лицо…       Тэхён выдыхает и хочет уйти, но что-то останавливает, и он внимательно смотрит на Сочжон. Эта девушка аморальна, как и он. Почему-то кажется, что от неё осуждение не прилетит, потому что вдруг она с ним сравнится? Вряд ли, но осуждение не получит, и Тэхён, присев рядом, отбирает сигарету.       — Я тебя не помню, но эту отвратительную помаду — ещё как, — вытирает фильтр пальцами. — Хочешь поговорить? Давай, — и решает высказать всё.       Сочжон хмурится, часто глаза отводит, иногда даже брови приподнимает, выслушивая о так называемой больной любви к Сон Миён. Поражается. Потому что ещё в школе спорила с одноклассницей, что сердце Ким Тэхёна не достанется никому. А тут так легко? Нет, через тернистый путь боли, но досталось. Сердца даже не добивались, Тэхён сам его отдал в руки.       — Ты насиловал её физически, а сейчас насилуешь тем, что не даешь ей остыть от ещё жгучей боли. Дай ей время. Ты приходишь к ней, касаешься, может, даже невинно, а у неё перед глазами то, как ты её насиловал. Это не так просто забыть. Ты можешь заслужить прощение. От другой бы никогда, но от неё, как мне кажется, да. Но, Тэхён, пойми, вместе с ней после всего не будешь. У каждого своя расплата за грехи, твоя для меня очевидна. Твоей она никогда не будет.       — Добровольно нет, — задумчиво говорит. — Не думай, что я пришел за советами. Выговориться хотел, — Тэ, нащупав в кармане деньги, хочет дать пару купюр, но, передумав, пихает все в руки. — Кажется, ты в них нуждаешься… И помаду нормальную купи наконец-то.       На улице слышен гром, и где-то в темном небе уже сверкает молния. Внутри брюнета все колотится, и, встречаясь взглядом с прохожими, он хочет послать, потому что заебался в чужих глазах видеть свою гниль. Поскорее дойти хочется, и ноги подкашиваются, хоть он и не пил ничего.       Шаг — и будто кто-то под коленями бьет, но он успевает выставить руки, чтобы не упасть лицом в грязь. Смеется, ведь в такие моменты приходил Чимин и поднимал его за воротник. Только вот за эти три дня его собачка так и не прибежала. Сейчас Тэхён, найдя в себе силы, сам себя поднимает, точно так, как и все эти три дня. Оказывается, это сложно, легче было, когда за него это делали.       В номер он приходит тогда, когда на улице поднимается сильный ветер и начинается ливень. Смотрит в зеркало, когда в полумраке молния освещает его лицо. Сейчас он точно красотой никого брать не может. Изуродован так же, как и внутри. Спасибо Чонгуку, потому что Тэ всегда было интересно, какая у него душа.       Дать время Миён?       У Тэхёна времени нет, чтобы отпускать.       И какая вероятность того, что Тэхён отпустит её когда-то? На Миён наверное клеймо. Хотя… Да, оно, в виде Ким Тэхёна.       Тэ знает, что вынесет все слова, которые она в порыве злости ему скажет, у него ведь стальные яйца, что не скажешь теперь о сердце. Только вот её отсутствия не вынесет.       Материт себя, потому что готов прислушаться к шлюшке Сочжон и дать ей время.       Одумайся!       Пока он лежит в кровати, к нему начинает в щеку мордочкой тыкаться Ёнтан, поскуливая. Иногда шершавым языком лижет его ранки, из-за чего Тэ мягко улыбается, прижимая его к себе и зарываясь носом в мягкую шерсть.       — Знаешь, если и ты однажды от меня уйдешь, тогда жизнь точно проебанной останется, — Танни, будто поняв смысл, тут же начинает ластиться к тому с новой силой, при этом пробуя лизнуть губы хозяина. — Ладно-ладно, обещаю, на днях найду тебе сучку, а то ты подушку мою уже затрахал.       Тэ гладит Ёнтана, до того момента пока он, свернувшись клубочком, не засыпает. Спустившись с кровати, Тэ, нащупав под низом рисунки, вытягивает их.       Его снова поражает это чувство. Если до этого у Тэхёна была броня на сердце и он почти легко переживал воспоминания, то сейчас без неё рана заново кровоточит, смотря на рисунок.       Плохо становится настолько, что Тэ будто заново знакомится с ужасной мигренью при очередных наплывах воспоминаний.       Ложится на пол, сжимая сильно голову руками.       Сколько он уже страдает этой ужасной мигренью, когда правда на него наваливается?       Морщится, качает головой, сильнее сдавливая руками голову. В какой-то момент глаза брюнета цепляются за шприц, который под кроватью на листках лежит.       Героин помогал справляться с болью…       Развязывает изгиб своего локтя от бинта, где уже начала затягиваться кожа.       От одного раза ничего не будет?       «Не будет», — с этими мыслями взяв в руки шприц, быстро убедил себя брюнет.       Руки трясутся, в горле пересохло.       Тэхён, ты делаешь ошибку!       К чёрту. Не впервой, в этой боли утопать не хочет. Обхватив руку выше локтя, сжимает пару раз кулак второй руки, чтобы вены больше набухли и затвердели.       Прокол иглы он не чувствует, а когда в шприце появляется кровь, сомнений быть не может, он попал прямиком в вену.       В предвкушении сглатывает и хочет жать на поручень, но стук в двери заставляет его замереть.       Ему показалось… Даже если нет, надо сначала ввести, а после открыть.       Опять стук, очень неуверенный и тихий. Переводит взгляд на двери и потом на иглу, которая уже в вене.       Очередной стук в двери, ещё более нерешительный. Вынув иглу, поднимается и идет к двери, а перед глазами всё плывет.       Отперев двери, Тэхён замирает. Ущипните кто-нибудь его.       Застревает. Отключается от внешнего мира, смотрит, совершенно не моргая. Он несколько секунд не отводит взгляд и не может заставить себя открыть рот.       У Миён в глазах море неуверенности и едва заметный страх, который пытается спрятать внутри, запереть, чтобы и видно не было. Хочет придать себе немного сил и уверенности.       Не выходит, ведь Тэхён тут же словил её эмоции.       Вся мокрая, в большой джинсовке, которая вообще не по погоде. У Тэхёна столько мыслей проносится, которые никак не может озвучить: «Сдурела в такой легкой одежде выходить на улицу?», «Почему так неуверенно смотришь?», «Почему заставляешь дрожать от одного взгляда?», «В какой момент я дал тебе столько прав на свое сердце?».       Миён шаг назад хочет сделать, но её будто за плечи держат. Она сильнее прижимает мокрую джинсовку к телу, пытаясь почувствовать какую-то безопасность. Она просто делала все наспех, пока была уверена, а сейчас уверенность теряется. У неё по волосам капли стекают, и одна, попавшая на губы, будто дает силы, чтобы еле слышно прохрипеть:       — Можно?

Пожалуйста, прогони меня…

      Можно? Можно?! Тэхён думает, что у неё слово нельзя даже в её лексиконе не должно применяться, если дело касается его. Потому что Миён можно всё. Можно и обнять, и дать пощечину. Слишком много «можно» для неё.       Тэхён слабо кивает, пропуская внутрь. Миён смотрит на порог и, глубоко вдохнув, делает шаг.       Шаг вперед, и никакого назад. Поздно назад, ты взрослая девочка и своего решения должна придерживаться.       Тэхён прикрывает глаза и чуть от удовлетворения не урчит, когда чувствует приятный запах мокрых волос. Нет, он обожал её шампунь. В конвульсиях готов был забиться от этого. Раньше, когда говорил, что от этого запаха у него не встает, откровенно врал. Врал себе. Тэ еле от накрывшего с головой наслаждения находит силы приоткрыть глаза, замечая, что Миён остановилась напротив него.       Что? Он уже сделал что-то не так?       Легкое её прикосновение руки заставляет немного дернуться. Он не привык к её прикосновениям. Он вообще к такой Миён не привык. Сжимает запястье Тэхёна, не смотря в глаза, может, смелость и была, чтобы прийти, а вот взглянуть… Всё сошло на нет. Другую ладонь опускает на шприц и тихо, но, как для неё, очень даже уверенно:       — Отпусти.       Отпускает. Тэхёну смешно от своего повиновения. Это ведь ненормально? Глупо? Не по-мужски? Да плевать, потому что рядом с ней он не может не чувствовать себя глупым влюбленным мальчишкой.       Не хочется спрашивать, почему она здесь. Не хочет разбивать понравившуюся картину словами. Ему бы просто где-нибудь присесть рядом и смотреть на неё.       Миён сама молчит. Кладёт шприц на стол и, опять обняв руками себя, смотрит куда-то в пустоту, чувствуя позади взгляд, который ни на секунду не отводился. Раньше его взгляд унижал, сейчас просто ранит.

Не смотри так, мне больно.

      Тэхён ступает голыми ступнями, замечая, как хрупкие плечики подрагивают от холода. Когда он стоит слишком близко, то знает, что она чувствует где-то в районе макушки его дыхание. Тэхён хочет со спины обнять и уткнуться носом в изгиб её шеи.

Не касайся, я боюсь разбиться.

      Он в воздухе позади проводит по её волосам пальцами. Не касаясь, потому что ему нельзя. Миён видит в отражении окна всё. Только сейчас сознание пробирается, что она сама пришла в логово своего мучителя. Миён обязательно пожалеет об этом. Не сейчас, но завтра она точно проснется с чувством удушающего сокрушения.       Когда молния освещает номер, Тэхён теряется на секунду в отражении, а после появляется, и Миён видит, как его руки ложатся на её плечи, пока за окном слышен гром. Не оглушает, только внутренняя паника. Миён дергается, пытаясь сделать шаг вперед, но её резко назад впечатывает в крепкое тело.       Тэхён плюет на своё табу. Потому что цепная реакция уже пошла. Он носом зарывается в мокрые волосы, вдыхая, наслаждаясь, теряясь в грезах, прикрыв веки на пару секунд. Немного болезненно кривится, неохотно выдыхая, потому что хочется подольше удержать в легких её запах.       — Снимай.       — Не нужно, — с трещиной в голосе останавливает руку брюнета, которая схватилась за её воротник.       Миён невозможно раздеть. Но раздеть против её воли…       — Ты вся промокла, — но хватка его рук не слабеет, и она интенсивно покачала головой. — Раздену же, — иронично улыбнулся, осознавая, что через панику от одного прикосновения он её не завоюет.       Тэхён думал, что он упертый, но Миён с ним в этом плане равняется. Почему он эту привлекательную черту только сейчас заметил?       Разжимает её пальцы на своих и стягивает джинсовку, отправляя на пол. Миён в этот момент отступает на два шага вперед, разворачивается, обнимая руками себя, и смотрит с осуждением. Почему ему так легко всё это делать? Ах, точно, он сильнее физически.

Не делай что-то с силой. Не делай больно. Не заставляй себя ненавидеть за то, что пришла.

      Тэхён широкий шаг делает и обнимает за талию Миён, чтобы немного приподнять, ступив с ней пару шагов вправо, и усадить на диван. Она в его руках как кукла, и если это Тэхёна умиляло, то Миён же это только уничтожало.       Взяв в руки белое махровое полотенце, набрасывает ей на голову, аккуратно вытирая мокрые волосы.       — Хотя бы иногда, — тихо выходит из легких, когда Миён поднимает взгляд. И этот взгляд исподлобья доходит прям до его сердца. Смешанная, непонятная, противоречивая, печальная… с глазами красивыми. — Не заставляй делать то, чего хочешь только ты.       — Не умею. Научишь?       — Тэхён, — от своего имени из её уст у него колени подкосились, но больше это от осознания того, что за этим следует серьёзный разговор.       И он точно останется ни с чем. Точнее, без Сон Миён. Ему так одиноко в этот день. В эту погоду. Холодно. Только её присутствие сейчас греет.       — Помолчи ещё немного, — на корточки приседает напротив и смотрит ей в глаза доверчиво.

Держись.

      — Выглядишь… Не очень хорошо, — Миён, только как увидела, сразу заметила его избитое лицо, но сейчас вблизи она осознает, как Чонгук постарался.       — Знаю.       Глупо было думать, что этим не закончится. Если бы могла вернуть время назад, она бы не рассказала то, что на душе. И не потому, что жаль Тэхёна. Сердце было в тисках по другой причине. Просто она не хочет никакого насилия из-за неё.       Глаза Миён опустились на грудь Тэхёна, где из-за свободной футболки она могла увидеть непонятные ожоги.       Брюнет, заметив её взгляд, немного приподнимает одной рукой ткань вверх.       — Мои любимые друзья-дефибрилляторы… За моё спасение оставляют такие ожоги… Они пройдут… Всегда проходили.

А внутри? Внутри ожоги проходят?

      Тэхён пытается придать себе вид. Чтобы позорно не рассыпаться на её глазах. Потребовалось много усилий, чтобы не чувствовать, как на его голову будто терновый венок одели и внутри все залили свинцом. Но притворяться с ней не хочется…       — Хватит так смотреть, — и сама голову отвернула, больше кутаясь в полотенце, которое было огромным.       — Хватит так влиять на меня, — обратно хотел вздернуть её подбородок, но вспомнил её слова.       Не хочет смотреть на него? Не будет заставлять. Он знает, каким гадким порой бывает в отражении, что сам вынести не может.       — Я это специально, думаешь?       — Если бы ты только могла контролировать меня этим, было бы легче.       Эти слова будто дали хорошую встряску. Контролировать. Не умеет, не знает как. От этого тревога поднимается, потому что Миён ненавидит взгляд Тэхёна, он им же будто хочет её разорвать в клочья, и он это сделает. Вопрос времени. Контролю он не поддается, хоть иногда и бывало.       — Я хочу кое-что сказать и поскорее пойти домой, — Миён будто в подтверждение сама себе кивает и хочет откинуть полотенце, но Тэхён обратно её кутает, не выпуская.       Опять этот разговор…       — Останься, там погода ужасная… Пальцем не трону, обещаю.

Не верю.

      Недоверием можно жестоко наказать. В её глазах его столько, что и ответа слышать ему не нужно.       — Отпустишь? — это слово режет грубо, без анестезии.       Потому что это не про сейчас. Это вообще.       — Пытался. Много раз. Самыми отвратительными способами и наконец-то принял тот факт, что не смогу.       Тэхён множество раз пытался прогнать её из своего сердца. Но то, настолько было упёртое, не поддавалось каким-либо компромиссам, и, пока сердце Миён не окажется в его владениях жизни ему не видать. Точнее, видать существование с хроническими пытками и не надеяться на исцеление.       Миён верит, что он не отпустит. Таким, как он, слова «отпусти, если любишь» равнозначны бреду, потому что только слабаки так делают, те, которые недостаточно зависят от человека. Тэхён настолько стал зависим, что забери сейчас Миён — в его сердце кровь перестанет циркулировать.       От любви к кому-то не умирают? Враньё. Его любовь больная, которая сама себя сожрет, если её не примут. Потому что она одичала и хочет ласки и признания.       И все жалкие методы неэффективны, а шанс — мизерный.       Миён знает, что нужно пожертвовать чем-то, чтобы Тэхён отпустил её навсегда. Она думала над этим три дня. Все семьдесят два часа, каждую минуту. Потому что она не ребёнок, этот город заставил повзрослеть настолько, что знает, каково это, когда мозг затуманен страхом, чувством вины и обидой. Поэтому она решила. Не хочет, чтобы её выбор сыграл с ней плохую шутку. Чтобы она не попалась в собственную ловушку, после которой она не сможет отойти. Тогда ни Чонгук, ни Юнги и даже родной город не смогут её вытянуть из этого.       — Месяц, — первое слово выходит неуверенным. — Даю тебе месяц быть рядом со мной.       Тэхён не верит. Месяц рядом —это много и в то же время так мало.       — Как твой парень? — облизнул сухие губы.       — Как человек.       Человек? Не тварь? Он вправду это услышал?       — Значит, человек, который любит, — он ледяными пальцами берет маленькую ладошку в свою, поглаживая большими пальцами костяшки. Понемногу он должен приучить её к своим касаниям. — Позволь быть твоим парнем, Миён, я докажу, что могу быть нормальным, что пальцем не трону, если не захочешь, не обижу, стану… Стану человеком, которого ты захочешь полюбить. Человек, у которого в руках будешь себя чувствовать в безопасности. Я покажу тебе другую сторону Ким Тэхёна, того, которого ненавижу… Слабого и никчемного, ранимого, со странностями… Настоящего.

Уже видела…

      Настоящий ты никому не нужен.       У Тэхёна вечно крутились эти слова в голове. Он действительно боится опять почувствовать от этих слов болевой прием.       — Тебе не будет легко, потому что моё отношение к тебе не изменилось. Надеюсь, что ты сам захочешь меня отпустить или я тебе просто надоем.       Тэхён не хочет расстраивать её словами. Что отношение к себе он изменит, что отпустить никогда не захочет и надоесть она ему не сможет, может только он ей…       — А что, когда время выйдет?       — Я дам тебе ответ или смогу тебя принять.

Ложь. Уже знаю, что не приму.

      — Только за этот месяц ты должен мне кое-что пообещать, — когда Тэхён хотел податься вперед, Миён останавливает того за плечи, качая головой. — Не касаться меня… Пожалуйста, не касайся. Не ввязываться в драки из-за меня. Пойти к психотерапевту, тебе нужна помощь, — Тэхён на этих словах нервно усмехнулся, запуская пальцы в волосы и смотря в бок. Миён хотела взять его за лицо, повернуть к себе, но замерла в сантиметре. И Тэхён это заметил, заметил, как её передернуло от того, что чуть не коснулась. Лёгкое прикосновение может ранить, бред, да? Нет. Никто не понимает, как кожа горит, стоит коснуться своего страха. — Тебе должны помочь… И ещё… Отпустить. Отпустить, если через месяц я всё так же не смогу тебя принять.       Было опасно соглашаться. Потому что Тэхён даже думать не хочет о том, чтобы отпускать. Но так Миён бы никогда добровольно не оказалась с ним. Это очень жалкий шанс, он это прекрасно понимает, но готов схватиться за него.       — Я согласен. Но тогда дай мне право на три просьбы, которые ты безоговорочно должна будешь выполнить.       — Нет.       — Не бойся. Ты и так руки мне связала.       — Я…       — Тогда первое, — нервно сглатывает, ведь подбирающие чувства начинают раздирать горло. Боится не справиться, опять открывая перед ней свои страхи и боль. Такого жалкого и слабого, наверное, невозможно полюбить… Это не тот Тэхён, который впервые зашёл к ней в кафетерий. — Не отталкивай меня. Мне это очень сейчас необходимо.       Миён не помнит такого взгляда Тэхёна и не знает, что он означает. Глаза его были невероятно нежные и в то же время беззащитные. Такого слабого он никогда не показывал ей. Тэхён полностью оголил себя перед ней. Поэтому его чувства и эмоции ощущались очень сильно. Они будто пронизывались и врастали в душу Миён.

Не смотри с такой любовью…

      Тэхён, поднявшись на колени, притянул её к себе, чтобы обнять, как делал сотни и тысячи раз до этого. Только без грубости, со всей нежностью, которая у него осталась в малых процентах. Но когда только это сделал, Миён вдруг почувствовала, что он дрожит и дрожь эта нарастает, вместе с усиленным прерывистым дыханием. Словно его ударило током и он потерял способность дышать.       Продолжает бить и хлестать, из-за чего Тэхён сильнее жмется и будто в бреду шепчет: «Необходимо-необходимо».       Миён кривится, потому что эта его любовь столько всего приносит, но совсем не то, что нужно. И, собственно, почему она? В чем её особенность? Тэхён хочет сорваться на крик, встрепать её за плечи, спросив, почему она не верит, что её кто-то может любить. Тэхён ещё тогда весь месяц наблюдал в её глазах только один вопрос: «Как меня любить можно?» Кто-то, как он. И сейчас он понимает, что не влюбиться в неё было невозможно.       Был обречён.       По милости Чимина.       Руки у Миён были опущены, даже не от того, что к ней так сильно прижались. Нет сил обнять этого человека в ответ. Тэхён же хочет, чтобы его обняли, очень крепко, до хруста в ребрах, чтобы впечатать целиком и за раз.       Его мать умерла на его руках, — бьет в сознании голос Юнги, когда Миён на полу замечает ужасные рисунки. — Он вправду душевнобольной, его нездоровая фантазия внушила, что она ещё жива. Он в этом уверен, пока не рисует или ему не напоминают о больной реальности. Насколько он ужасен собой, настолько же и несчастен.       Тогда Миён подняла немного руку, стала гладить его волосы, всегда мягкие, с запахом миндаля, и тихо шептала успокаивающе то, что, возможно, давно нужно было Тэхёну, банальное, что никогда не слышал. И то, что казалось простым, оказалось таким необходимым.       В этот момент внутри всё перевернулось, впервые он почувствовал себя не одиноким, кому-то нужным.

Влюбись и останься навсегда в моих руках, Миён.

      Тэхён осторожно ложится с Миён на диван, не отпуская ни на секунду, боясь, что она в любой момент оттолкнет.       Сегодня Миён проявит сожаление к нему. Потому что впервые ей стало его жаль. Сегодня она увидела его с другой стороны. Раненого маленького мальчика, который винит себя в смерти своей матери. Который получил столько боли и, чтобы выжить, внушил себе ложь.       Он больной. Душевнобольной…       — Почему ты пришла?       — Потому что ты, как и я, человек.       Таким беззащитным его еще она не видела. Тэхён таким счастливым себя никогда не чувствовал. Что-то включилось у него в голове, где-то открылась закрытая раньше дверца. И сейчас она закрывается с громким хлопком, оставляя там Миён. Он раньше заклинал себя туда никого не впускать. Впустил и жалеть не будет, если расплата будет ещё большей и кровожадной. Но сейчас он хочет продолжать чувствовать себя сопричастным и нужным. И он хочет снова и снова это испытывать.       Миён пальчиками прикасается к груди Тэхёна. Там, где ужасный ожог, там, где сердце. Стучит так сильно, так отчаянно под её ладонью. Миён надеется, что брюнет не чувствует, как она замерла, как дыхание перехватило, а тело начало дрожать.

Боже мой, что же ты наделала?..

      — Мое сердце сейчас разорвётся, — он прижался щекой к её, целуя в ушко.

Моё уже. Ты не представляешь, сколько усилий я прикладываю, чтобы не оттолкнуть.

      И вдруг к Миён пришло осознание, что красивые слова о любви говорят о себе мало. Особенно тэхёновские. Любые слова блекнут по сравнению с тем, с чем Тэхён её познакомил в ту минуту. Потому что слышат о любви все, но не каждый чувствует, как в глубине этого человека сердце уже не принадлежит носителю. Сердце выбрало другого хозяина, которое в ту секунду хотело порицать.       Миён впервые ощутила, какая любовь Ким Тэхёна, впервые осознала, что она у него вправду есть.       Невинная, с готовностью удушить собственными чувствами. Со вкусом эгоизма, с садистскими руками.       Его.       Для неё.       Поздравь себя, Сон Миён. Ты приручила сердце чудовища.       — Дыши, — тихо прошептал Тэхён на ухо, когда она почувствовала, что любовь его сажает её на короткую цепь, перекрывая дыхание, грозя оставить новые шрамы.

Легко сказать.