Режиссёр чувств

      Холодная постель и ещё еле уловимый запах мужского одеколона. Это всё, что оставил после себя Чимин. Сора явно хотела не при таком раскладе проснуться: почти в… Господи, время обеда!       Она даже и не поняла, в какой момент обнимающие руки куда-то испарились. Почему он не разбудил? Ничего не сказал? Может… Сора, немного свесив голову вниз с кровати, увидела на полу свой сотовый.       Никаких звонков и сообщений от него. Только от Бомджу, который просит о встрече, и пропущенный от Юнги.       А тот, от которого она хотела увидеть пропущенный, хотя бы одно сообщение — нет.       Свалившись обратно на спину, прикрывает локтем глаза. Ощущает чиминовский запах в постели, пространстве, чёрт, даже в её легких. Кажется, он пустил корни внутри неё, крепко обвивая душу и грозясь, что это будет надолго, может, даже насовсем. От этого глупая улыбка и тепло разливается по всему телу, а с другой стороны, это запугивает.       Хотя второе чувство ожидаемое, потому что их отношения считались бы в обществе аморальными. За такое стыдно должно быть и чувства сожаления испытывать. Только Ра не понимает, почему её чувства кто-то должен осуждать, ко всему, это точно никто не узнает.       Скинув с себя одеяло, Ра направилась в душ, чтобы освежиться. Но стоило ей через зеркало взглянуть на себя, сердце судорожно пропустило удар за ударом. Господи, что он сотворил с её телом? Немного покрасневшие участки от поцелуев на животе, плече, ключицах, а где-то виднеются с немного синим оттенком. И наличие этого можно скрыть под одеждой, но почему ей кажется, что все будут видеть, знать, что она…       Через время, спускаясь на кухню, Ра судорожно сжимает телефон, опять смотря на экран. Ничего. Разочарованный выдох — и прижимает сотовый к груди.       Немного неприятно.       — О-о, а я уже хотела подниматься, — из кухни с лопаткой в руках выглядывает мать, приветливо улыбаясь. Сора давно не видела маму такой счастливой. После появления в её жизни господина Пака она не перестаёт светиться от радости. — Я приготовила блинчики, и твой брат заехал к нам.       — Юнги, — радостно улыбается, более торопливо заходя в кухню, но улыбка в миг спадает. Воздух тяжелеет, потому что её опять окутывает уже такой привычный и необходимый запах. — Оу…       Чимин сидел за столом, в одной руке сжимая салфетку, а во второй держал телефон. На секунду оторвавшись, он кивает, немного приподняв уголок губ.       На этом всё.       Сидит он довольно расслабленно и непринужденно. На секунду у неё возникла мысль, что он не покидал дом, но, заметив его другую одежду, эта мысль отпала.       — Ты почему здесь? — это не звучало грубо или негостеприимно, но по взгляду матери осознала, что да, это так и звучало.       Чимин спокойно реагирует на этот вопрос, даже как-то немного безразлично.       — Отца жду, я ему документы привез, о которых он утром попросил, — не поднимает взгляд и только пальцем указывает на рядом лежащую папку.       И всё. Молчание. Только госпожа Мин Даин напевала под нос какую-то мелодию. Кажется, только одной Соре было неловко и… обидно?       Хуже то, что за всё время у неё сердце невыносимо жгло, и это она приравнивала к адским пыткам.       — Ты почему так поздно проснулась? — между прочим спрашивает мать, когда дочь садится за стол, кратко поглядывая на парня. — Какая-то ты странная…       — Спалось плохо.       И опять молчание, только что и сумела заметить, что улыбка Чимина по-прежнему имела невозмутимый вид.       Свой телефон из рук он не выпускал, мог бы написать ей. Хотя, именно мог, но ведь не обязан.       От предложения поесть Чимин отказывается, и Ра даже не удивляется, уже давно он не желает принимать что-то от её матери. Она не осуждает его за это, потому что он не обязан иметь какие-то теплые отношения, главное, что не язвит и не делает пакости. Чимин всегда только приветливо улыбается, сухо спрашивает что-то и точно так же отвечает. Видимо, ему до сих пор сложно смириться, хоть и видно, что старается.       — Давай сегодня займемся организацией? — сорвалась, не выдержала. Нетерпеливость — её второе имя.       — Сегодня? — Чимин поднимает голову, но от телефона не отрывается. — Сегодня вечером… Давай лучше… Я наберу, когда лучше? — смотрит пару секунд ей в глаза, но лучше бы и дальше не поднимал.       Ведь он смотрел сквозь неё, как на пустое место, и это раздражало.       Сора короткое «угу» выдавить не может, только улыбку натянуть и глаза опустить. Неужели он так просто поступит? Хотя… На что ты наделялась, Мин Сора?       В сердце так неприятно кольнуло. Будто её использовали, а та красивая для глаз сказка лопнула, как огромный шарик. Ра не может не растерянно бегать глазами по столу и не сжимать сильно пальцы на запястье, чтобы унять хоть как-то сердцебиение, которое отдавалось в ушах. Аппетита даже нет притронуться к ванильным блинчикам, которые приятно пахли, не то чтобы подняться с места и уйти.       Ни одно выражение, никакой эпитет не подобрать к поведению Пак Чимина.       Они будто два отшельника.       Чимин в понимании.       Сора в чувствах.       Она сейчас была похожа на оголённый нерв. Ещё немного — и лопнет от напряжения. С одной стороны, своим присутствием Чимин кружил ей голову, что-то тянуло к нему, как к магниту, а со второй — отбрасывало, когда ощущалось от него… ничего, в принципе.       — Да, отец, — поднял входящий вызов Чимин, поглядывая на наручные часы. — Да, у тебя… Чёрт, через двадцать минут буду в офисе. Вторые документы у господина Чона, и я не могу до него дозвониться… Чонгук не знает, он за границей… Хорошо, я подъеду к дому Чонов.       Сора вилку в руках сильно сжимает, борясь с желанием запустить ею в Чимина, который вскочил со стула, быстро подбирая папку и свою кожанку.       Вот это всё?       — Чими…       — Я наберу тебе сегодня, — ох, вот теперь это всё, спасибо.       Может, она погорячилась с выводами, он ведь не будет при матери поднимать запрещенные… Да, теперь их отношения только так и можно назвать. Он наберет, они встретятся, или хотя бы даже по телефону…       — Милая, ну что с тобой? — мать гладит дочь по щеке, смотря на нетронутый завтрак.       — А что со мной? — пытается придать себе более веселый вид, хоть и знает, что губы плотно сжаты.       — Выглядишь точно так же, как после разрыва с Кыхёном.

***

      21:00.       Никто так и не набрал.       Сора убеждает себя в том, что к Чимину она идет за приглашениями, которые он обещал сделать. Не потому, чтобы взглянуть ему в предательские глаза. Не потому, чтобы наконец-то услышать горькое, но правдивое «потрахались и разбежались». Не потому, что соскучилась безумно и хочет просто завернуться с ним в плед и приютиться в его объятиях.       Нет и ещё раз нет.       Получить приглашения, пустой взгляд, который она приготовила, и, возможно, средний палец, если её заденет хоть что-то. Её уже задевает факт, что она приехала к нему.       Выйдя из лифта и собрав все свои расклеенные ошметки, ей просто нужно подойти к дверям и нажать на звонок.       Чёрт, только бы не сбежать, как глупая девчонка.       — Ещё увидимся, сладенький, — Ра резко останавливается и выглядывает из-за угла, видя, как на пороге стоит молодая женщина с Чимином.       Слышит её смех, как она упирается ладонями в его грудь, а он сам что-то тихо говорит. И Ра только четко слышит, что говорит женщина: слова любви, хоть от любви там только слова. Сора бы говорила не так… Не так бы смотрела. Не так касалась. Не знает, почему не уходит, просто мазохистски продолжает смотреть, проверяя на прочность свое сердце.       Легкое касание губ женщины чиминовских как отрезвляющая пощечина для Ра. Треск в ушах, и ноги дрожат. Это неприятно, это всё так давит. Она на ватных ногах следует обратно к лифту. Нервно нажимает кнопку, чтобы поскорее убраться из этого места. Она всё поняла и готова уйти. Пак Чимин, если зайдет, то уходит из чьей-то жизни, не прощаясь? Какое уже по счёту сходство у них?       Стук приближающихся каблуков. Женщина становится рядом и непонимающе косится на девушку, которая нервно продолжает нажимать кнопку.       — Лифт вызван…       Выдыхает и просто убирает руку, складывая их на груди. Щелчок лифта, створки расходятся, и у Соры появляется мысль быстро зайти и нажать нужный этаж, чтобы не ехать с любовницей Чимина, но, поняв, как это глупо и по-детски, одумывается.       Смотрит на женщину, которая, глядя в зеркало, поправляет свою помаду на губах. Красивая, вся упругая, сочная, видимо, такое по вкусу Чимину. Теперь она уже немного понимает его предпочтения.       — Сколько вам?       — Прости? — выгибает бровь.       — Лет сколько вам?       — Тридцать семь, а что? — Ра на этих словах неосознанно усмехается и закусывает до боли губу.       — Жаль, что мне двадцать три… У вас возраст прекрасный… Как и любовник.

***

      Когда Соре действительно горько на душе и донельзя паршиво, у неё всегда только один вариант.       Беспроигрышный вариант.       — Моя сестренка соскучилась по братским подзатыльникам? — увидев на пороге подавленный вид Соры, хмыкает Юнги. Руки засовывает в карманы свободных темных штанов, кивая, чтобы проходила.       — Пожалуйста, влепи мне так, чтобы мозги на место стали.       Вот так всегда. Юнги, по сути, в её жизни был всем. Братом, отцом, другом. Тайно она восхищалась им и хотела быть хоть чуточку похожей на него, может, поэтому в ней присутствуют братские привычки? Хоть Юнги и старше на четыре года, она считала его своим близнецом, потому что никто так не чувствовал и не понимал её, как он. Юнги с полуслова уже знал продолжение. Одним взглядом мог с ней разговаривать. И только тёплыми объятиями мог оставлять всё позади. Так умел только её брат.       — Ого, — приподнимает брови Юнги, когда, поставив вино и два бокала, Ра хватает бутылку, сделав хороших три глотка за раз. — Ну ладно, в моем присутствии разрешу тебе напиться. Расскажешь, что случилось?       Конечно расскажет, за этим она и пришла к брату.       — Давай только пока что поговорим, я ещё выпью и тогда?       — Думаешь, алкоголь будет обезболивающим, когда я тебе врежу? — саркастически подмечает Юнги, отодвигая бокалы, которые, видимо, не понадобятся сегодня.       — Я только на это надеюсь, — улыбнулась, прижимая к груди бутылку, будто оберег.       Сора знает, что Юнги не будет бить или даже что-то вроде подзатыльника давать, они давно уже выросли. Да и Юнги так опекал её, можно сказать, пылинки сдувал. Может, моментами и был холодным, не особо проявлял свои чувства, но это были такие мелочи, потому что брат только одним своим присутствием мог обнимать, и, когда он на неё смотрел с трепетом, его глаза говорили больше, чем какие-либо слова, в такие моменты Сора была самой счастливой. Она сильная, потому то у неё такой брат, потому что он рядом.       Когда большую половину бутылки Сора опустошила и её начало немного подташнивать — за день совсем ничего не ела — Юнги, только покачав головой, пошел на кухню, чтобы взять что-то поесть. Пока Ра пыталась допить содержимое, ей так некстати на глаза попался её сотовый. Сора:       «Мудак!!!»       Для общего подтверждения она ещё его так подписывает. Мудак:       «Ого, неожиданно. В лицо мне это сможешь сказать?» Сора:       «Не скажу. Потому что я вычеркнула тебя из памяти. Всёёё забыла!» Мудак:       «Ты пьяная? Где ты?»       Ра, скрипнув зубами, быстро переименовала его контакт. Сора:       «Извините-простите, но кто вы?»       Неизвестный номер:       «Я твой старший брат в будущем. Несу за тебя ответственность, поэтому быстро говори, где ты?»       Брат… серьёзно, после ночи он всё же брат? Сора:       «Да какой из тебя старший брат? Максимум младший-братик-Мочи.» Неизвестный номер:       «Зря, Мин Сора. Я найду тебя, поэтому лучше будь хорошей девочкой и напиши мне, куда ехать.» Сора:       «На хуй езжай, там, может, найдешь.»       Две секунды — и звонок от этого самого неизвестного номера. Отключает телефон, отбросив на диван. Пусть теперь ищет, где хочет. По всем клубам, барам, улицам.       Ра в обиде кривится и лицом плюхается в подушку.       Полнейший отстой.       Мир несправедливо относился к Соре. Ни друзей, ни любви, ни брата, которого уже долго нет, с закусками, ничего, только тупая боль в висках от выпитого.       Юнги, вернувшись с тарелкой закусок, поджимает губы, смотря на сестру, которая, поднявшись на локтях, пытается ровно сесть.       — По твоему взгляду кажется, что мне нужно было взять ещё одну бутылку?       — Есть ещё?.. — приподнявшись, с надеждой смотрит на брата.       Юнги шумно выдыхает, поставив тарелку на стол, присаживается на диван и подзывает к себе сестру. Мягко улыбнувшись, Сора подсаживается, разворачивается и спиной ложится на грудь брата, а тот обнимает, целуя в макушку.       — Это из-за мудака, который только что мне звонил, спрашивая, у меня ли ты?       — Что?! — возмущенно воскликнув, а после выдохнув, продолжает: — И что ты ответил?       — Не у меня, конечно. Рассказывай давай.       Не смотрит в лицо, специально спиной ложилась, потому что стыдно в глаза смотреть. Но говорит всё, как было. Что всё ещё началось с первой встречи, когда она заметила его привлекательность и физическое влечение, ведь по-другому с ним невозможно было. Это ведь Пак Чимин, истинный искуситель и провокатор. Только вот личность его она не воспринимала. Нравилась, и ненавидела, что в чем-то похожи, а после, когда она открылась Чимину, взглянула на него по-другому и на себя в тот момент, потому что это была запрещённая тема. Видела, как он изменился к ней со своим решением «испортить будущий брак», как он относится к своей матери, и это в какой-то момент её начало пленить. Как он одержимо начал к Ра проявлять внимание, какую-то минимальную заботу. И что? Она испугалась этого. Испугалась своей влюбленности к нему и сейчас так жалеет, что переступила черту, и, если бы вернуть время вспять… Чёрт, она бы все равно так же доверчиво упала в его руки.       — Я говорил тебе, что он мне не нравится, он, блять, для меня и выглядит так же, — Сора грустно улыбается, потому что хотела поспорить с братом, не про последнее, конечно же, — с этим она абсолютно согласна. — Просто, может, это к лучшему? Правда, он мне не внушает доверие.       — Да? А значит,Тэхён внушает, поэтому позволяешь быть ему с Миён?       — Он — совсем другое. Ты его не знаешь, но ему я доверяю.       — А ты Чимина не знаешь.       — Ты вправду в него…       Сора стыдливо прикрывает ладонями лицо, еле слышно выдыхая:       — Очень сильно.       После признания разворачивается боком, смотря в глаза Юнги, чтобы он убедился, на сколько «сильно».       — Ну просто пиздец, сестрёнка, — обнимает двумя руками, пока та уткнулась в грудь Юнги. И вот так становится лучше и легче. — Только не пачкай соплями меня, — услышал, как та шмыгнула носом, а после засмеялась. — Да-м, а раньше ты помещалась в моих руках…       — Юнги, почему мы с тобой какие-то неправильные?       — В смысле?       — В чем мы так провинились, чтобы нас всегда лишали счастья?       — Проклятие семьи Мин? — предполагает, незаметно фыркнув. — Когда-то и мы забудем о слове «горечь», ты, как и я, сыта этим. Знаешь, у скольких людей за плечами личный ад? Отголоски прошлого до сих пор преследуют, а кого-то продолжает в тисках держать. Для кого-то это позорные шрамы вот здесь, — проводит по её запястью, вспоминая, как Миён в его ванне резала себе вены. — У кого-то судимость дышит в затылок. Золотой ошейник на шее, который принимаешь, как должное. Душевный недуг, который врос, как маска. Голодное чувство вины и неоправданных сил. Кто-то так боится после произошедшего доверять, что никого не подпускает, кроме брата, — улыбается и видит, как Ра хмурит брови. — Кто тебе внушил, что ты чего-то недостойна? Не знаю почему, но я верю, что однажды перестанут сливать информацию о том, что на самом деле произошло в нашей семье. Меня перестанут осуждать, а ты перестанешь бояться доверять. Всё будет, нужно немного терпения.       — Я умею терпеть…       Они еще долго так сидели.       Просто молчали, пока Сора внутри успокаивалась в объятиях брата, а Юнги, думая о своем, гладил её по спине. Внутри проснулась осознанная тоска по брату. Ей не хватало его. Не близнецы, но определенная связь была между их душами, которая обволакивала крепко двух. Потому что, как только кому-то плохо, они всегда это ощущали, даже если взгляд непробиваемый, если эмоции заперты под сотней замков — они чувствовали. Истинные родные души, которые грустят друг по другу, когда долго не видятся. Может, они и молчали об этом, но всегда испытывали боль взаимно. Сора никогда не забудет, сколько Юнги сделал для неё. Это брат выстраивал для неё новую вселенную, в которой она считала себя в безопасности, до сих пор продолжает. Это он отгородил её от депрессий. Он готов был умыть свои руки в крови за честь сестры.       Её брат, Мин Юнги, показал, что выживать — это тоже жизнь, если находить приятные мелочи.       — Юнги…       — М-м?       — Знай, что любить сильнее кого-то, чем тебя, я никогда не буду. Не станет тебя, не будет существовать меня.       Повисла тишина на пару секунд, а после Сора услышала, как внутренне засмеялся Юнги.       — Ты перепила, сестрёнка, — искренне улыбается, целуя её лоб, когда та обиженно пнула его в плечо. — За счёт тебя я живу, Сора. Ты моя радость в этой дерьмовой жизни.       А ты в моей, — внутри душа расцветает, ломая ранее выращенный сомнениями терновник, и становится настолько тепло, что она забывает о всем на свете.       Точно, это ведь братская магия.       — Можно, я так усну? Как в старые времена? — зевая и прикрывая глаза, знает, что брат разрешит.       — Ну, я тебя частенько на пол ронял, когда у меня руки затекали.       — Пожалуй, без этого, — усмехнувшись, чувствует, как на неё накинули теплый плед и сильные руки обняли.

***

      Всё хорошо, лучше не бывает. В компании бутылки вина и брата сумела не с такой грустью воспринимать данную ситуацию. Выносливость — самое главное. Она должна быть сильной, она должна доказать, чья она сестра. Если вдруг и Чимин попадется в её внимание, Сора обязательно напомнит о своем настоящем характере, том, который был при первых встречах. Мысли о Чимине будут уничтожать и вырывать с корнем, а чтобы забыться, уйдёт с головой в подготовку свадьбы, которая состоится совсем скоро.       Только вот разве Пак Чимин разрешил забывать о себе? Кто сказал, что он это позволит? Ему слишком дорого обошлась Сора, чтобы вот так вот просто «забыть». Это слово вообще лучше вычеркнуть.       В гостиной сидит Чимин, ногу на ногу закинувший, и с небольшой кружкой кофе, врезается взглядом в Сору, небрежно осматривает её и немного нервно стучит ложкой по бортикам кружки.       — Оо, сестрёнка, ты не отвечала вчера мне, — очень натянуто произносит, пытаясь скрыть раздражение.       Сора пытается не растеряться, придать себе непринужденный вид и равнодушный взгляд, которым так щедро вчера одаривал сам Чимин.       — Знаю, времени не было. Я была слишком занята, — пожала спокойно плечами, подойдя к матери, которая тоже сидела в гостиной, но только за столом, просматривая на планшете свадебные платья.       Прошла мимо него. Не посмотрела.       Она хочет отыграться.       — Где была? — может, он и проигнорирован взглядом и вообще пониманием об его существовании, но без объяснений он никуда не уйдет.       — У парня, — не поворачиваясь и заглядывая в планшет, чувствует, как её спину буравят взглядом. — Вот это неплохое, тебе стоит съездить примерить, — указывает матери на одно приглянувшееся ей платье.       — Ты ведь была у Юнги, — хмурится непонимающе госпожа Мин Даин.       — А что, он теперь не парень?       — У Юнги, значит, — язвит Чимин, сжимая кружку сильнее. Значит, его вчера обвели вокруг пальца. Наверное, семейка Минов торжествовала, что сумела его обдурить?       Он бы так рано не радовался.       — О, почти вся семья в сборе, — зайдя в гостиную, радостно объявил господин Пак, на что сын только недовольно цокнул языком.       — Ты, наверное, к отцу? — спрашивает Сора, смерив Чимина презрительным взглядом. — Поэтому спешу покинуть вас.       — Нет, я к тебе, приглашения готовы, — и взглядом указывает на стол.       Сора смотрит на небольшую коробку. Немного посомневавшись, она всё же решает посмотреть. На самом деле у неё дух перехватывает, когда она берет первую открытку. Много техник использовано, и, может, у Соры они были очень красивые, но с этими они даже рядом не стоят. Ветка сухой оливы, которая чем-то обработана, дабы не сыпалась и не темнела. Лицевая сторона приглашения обмотана шпагатной нитью. Это ручная работа, поэтому хочется осматривать каждую деталь.       — Неплохо, спасибо, — всё, что говорит, обратно кладя приглашение, и, попрощавшись, покидает гостиную под удивленный взгляд Чимина.       Поднявшись в свою комнату, облегченно выдыхает. Это сложно, оказывается, даже больше то, что следом заходит Чимин, запирая за собой дверь, и, опираясь спиной на дверь, засовывает руки в карманы, выжидающе смотря на Сору.       — Молодой человек, что вам нужно? Я вас не знаю, мне вызвать охрану…       — Серьёзно? Даже то, что было ночью?       Эти слова окунают её в холодную воду, но при этом не дают нормально мыслить.       — И?       — И? Что это значит, Мин Сора? — он уже понемногу закипал.       — Я тебя использовала, что здесь непонятного?       — Ох, использовала, значит? — Пак Чимина использовали. Это как анекдот, самый не смешной причем. — А кто тебе сказал, что я вот так всё это отпущу?       — Дай подумать, — театрально прикладывает указательный палец к губам и постукивает им, задумавшись. — Может, твой игнор? Или женщина, которая была в твоей квартире вчера?       Чимин сначала брови поднимает, а после так искусно улыбается, что Соре хотелось поперхнуться от этой картины. Знает, если прервет контакт с его глазами, то позорно проиграет. Думала, что сможет выдержать такую зрительную давку, но на деле готова сбежать. Обидно стало, что её сильная внутренняя личность сейчас трещит по швам и готова осыпаться не на пол, а только к ногам напротив, никак по-другому. После Чимин делает почти физически больно, когда облизывает пухлые губы и ухмыляется так коварно, как никогда, соблазнительно и так… возбуждающе.       Сильно хотелось ему врезать. Коленом между ног, чтобы не смел из себя такое корчить и с ней такое вот выделывать.       — Ну, во-первых, — нарушает тишину Чимин и, оттолкнувшись от двери, потихоньку приближается. — Прости, но я не мог при твоей матери говорить о нашей ночи, да и ко всему, что мой отец, что твоя мать знают, как мы «ладим». Странно бы было, если бы я по-иному себя вел, не думала об этом? — Сора хмыкает, отвернув голову. Глупые оправдания. Глупый Чимин. И самая большая дура здесь — Мин Сора. — Хонг, да, она была у меня. Вообще, я обещал ей… Извиниться за кое-что, но поверь, мы просто попрощались с ней. Да, она была у меня более двух часов, потому что она хорошо, как и я, владеет дизайном, у неё сеть всяких декоративных штучек, и поэтому помогла мне с приглашениями. На прощание у меня с ней был поцелуй только, хочешь — осуждай, но это было самой логичной точкой после всего.       Звучит убедительно и главный факт играет то, что Пак Чимин не переваривает ложь и правду выдаёт в самых извращённых подробностях.       — И что ты хочешь от меня? — поворачивает голову, встречаясь в пару жалких миллиметрах с карими глазами, замечая, как тот искусно облизывает губы. Он ведет борьбу не по правилам. — Нужно было как следовало попрощаться ведь.       — Что хочу от тебя? — Чимин шаг наступает, чтобы губами прикоснуться к её, но та ловко назад отступает, только в бортики кровати упирается. Вот и попалась. Чимин, немного подтолкнув, падает с ней на кровать, прижимая своим телом. — Хочу, чтобы ты так больше не гуляла без предупреждения, а я, как полный кретин, не искал тебя всю ночь, — носом проводит по щеке и уху, пока у Соры дыхание замирает, и он издевательски кусает её за мочку уха. — Не заставляла искать себя, ждать утром, столько много думать о себе, — целует в губы, кусает их сносно, после проводит по ним языком. Сладко, пошло, невыносимо. — Очень плохо себя ведешь, — проводя большим пальцем по губе, заглаживает собственный укус. — Неужели ты вправду подумала, что мне нужен от тебя только секс?       Вчера с бутылкой вина она была в этом уверена.       — Если нет, то что, ты теперь мой? — ставит ладонь между их губами, когда тот был намерен поцеловать.       — Нет, я принадлежу только себе, — усмехается, руками гладя её талию и утыкаясь носом в шею, вдыхает протяжно и оставляет краткие поцелуи по открытым участкам.       — Ну, тогда и лапай теперь сам себя, — хмыкает Ра, пытаясь отцепить ловкие ручонки Чимина от своего тела.       — Сора, — усмехается и, перехватив руки, целует одну ладонь, смотря ей в глаза и так же проворачивая с другой. — Почему в тебе столько правильности? Тебе стоит хотя бы мне чуточку отдать.       — Руки убрал, — злобно хмурится, чувствуя, как теплые пальцы проникают теперь под кофту, сжимая её разгоряченную кожу. — Найди пристанище своего члена в другом месте. А если ты сам для себя, то рука в помощь, но меня касаться теперь не смей.       — Перестань, — цокает языком и морщится, когда та почти коленом бьет его между ног.       Начинается борьба со стороны Соры, потому что Чимину остается только улыбаться и выворачиваться от ударов или блокировать их.       Когда ему порядком это надоедает, все же пытается успокоить бушующую девушку. И чтобы обезопасить свой детородный орган, переворачивает девушку на живот и руки расставляет её по сторонам, прижимая их к матрасу и коленями сжимая её ноги.       — Я не хотел применять силу, но если только это тебя успокоит… какая буйная, — в конце смеется, смотря ещё на брыкающуюся Сору, которая продолжала желать свободы. Он был достаточно сильным, чтобы держать железной хваткой, но при этом не причинять лишней боли.— Почему ночью тогда такой не была? Только что и могла от удовольствия глаза закатывать и…       — Пак Чимин! — не желая слушать продолжение, крикнула Ра с желанием заткнуть ладонями его рот, но руки он продолжал держать. — Отпусти, я сказала, что от меня ты не дождешься удовлетворения только своей похоти!       Чимин устало выдыхает, продолжая слышать, как в него летят «комплименты» и угрозы, а когда Сора выдыхается и не в силах вырваться, то спокойно спрашивает:       — Для тебе вправду так важны слова? Какой-то статус? Я думал, ты опираешься только на чувства, — он убирает руки и позволяет Соре перевернуться на спину. — Хорошо, тогда давай попробуем встречаться, я ведь говорил, что родственных связей нам с тобой не видать. Согласна встречаться с таким негодяем, как я?       Сора хлопает веками и смотрит на уверенного и отдававшего себе отчёт Чимина.       Это было что-то до чертиков нереальное и обходимое. Потому что Ра сильно-сильно…       — У меня отвратительный характер, — вместо ответа предупреждает. — Ещё ужасно ревнивая, вечно сомневающаяся в чужих словах, моментами грубая и сентиментальная, а ещё…       — Это я всё уже знаю, ещё ты ужасно сильна духом, что иногда меня этим пугаешь. Такое чувство, что ты пытаешься меня переубедить?       — Может, я даю тебе шанс сбежать?       — Это я тебя лишаю какого-либо шанса.       Дальше Чимин целует, за секунду сокращая расстояние, чтобы больше ничего не слушать о каких-то переубеждениях и подозрениях. Посасывает губы остервенело, наслаждается тишиной и легким чмоканьем. Когда Чимин только во вкус входит всего процесса, задирает кофту Соры доверху, сжимая рукой её грудь, и чувствует, как его настойчиво пытаются за плечи отодвинуть.       — Ну что? — отрываясь с громким чмоком, недовольно стонет.       — А если кто-то войдёт?       — Я запер дверь. Просто тише будь, нам ведь нужно примириться.       Сора сомневается, посматривая на дверь, и только легонько кивает, обнимая ладонями лицо Чимина, и мажет губами по его, а тот усмехается, колко выдавая через поцелуй:       — Оу, это что же выходит, мы всё же можем найти в вас наше пристанище? — Сора сначала в недоумении хмурится, а после, вспыхнув легким румянцем, бьет того в плечо. — Прости, я ведь давно говорил, что не умею язык за зубами держать.       Не желая слушать ответ, он в губы вгрызается, целует требовательно, грубо, из легких воздух до последней капли выкачивает. Насытиться до конца не может и забывает о слове «отступить». Сора его волосы пропускает через пальцы, убеждается в их мягкости. Чимин язык в ход пускает, вовсю в чужом рту хозяйничает, стоит только углубить поцелуй и сильнее сжать податливое тело, как Ра в ответ на это стонет прямо в губы, крепче локоны чужих волос сжимает, немного оттягивая. Чимин хватку на талии усиливает, впивается до побелевшей кожи, до легкого хруста. Хрупкие запястья над головой поднимает, мешающий элемент одежды нейтрализует, за ним еще один, с чмоком отстраняется, носом по шее ведет, кожу на ключицах прикусывает, к солнечному сплетению спускается. Он кружил голову и это так обезоруживающе.       Мир резко распался и заново строился, только уже на лад самого Пак Чимина. Ещё немного — и Сора просто пропадет, распадётся на атомы только от очередного касания.       Они будто дышали друг другом. Тяжело и громко.       — Чимин, ты меня погубишь, — сильно впивается в плечи, когда его поцелуи спускались вдоль плоского живота девушки.       — Сора, Чимин, — слышится голос за дверью, и Ра резко сталкивает Чимина, который чуть не сваливается с кровати. — Мы поедем в салон, скоро вернемся.       — Хорошо-хорошо, — быстро залепетала, слыша отдаляющие шаги.       — Нам будет сложновато скрываться, — хмыкает Чимин, когда Ра безжизненно обратно валится на постель, успокаивая своё сердцебиение.       Сора знает, как сложно будет, но готова на всё, ведь…       Она так нуждается в любви Пак Чимина.

***

      — Ты серьёзно?..       — Серьёзней не бывает, доктор Ким, — спокойно пожав плечами, отвечает Тэ, поглаживая загривок Ёнтана, который, вытянувшись в полный рост на животе хозяина и вымостив лапки на груди, прикрыв глаза, наслаждался.       Сокджин молчит. Поджимает губы, смотря на Тэхёна, после на его питомца, и, выдохнув, потирает затылок. Осматривает отельный номер в раздумьях. Кажется, это первый проигрышный пациент в его «карьере»? Не в плане безнадежности в лечении, а в серьезности. Из Ким Сокджина делали дурака, а это было по-особенному унизительно, когда это проворачивал его пациент.       Самый худший пациент тот, который не имеет желания лечиться.       — Я просил привести самого близкого человека, который знает тебя лучше других, а ты представляешь мне собаку?       — Он живет со мной в отеле. Поверьте, он знает многое, ко всему, любит подглядывать, — на этих словах животное, дернув ушком, приоткрывает один глаз. — Видите? — квадратно улыбается.       Или он вправду ведет себя, как ребенок, или он просто издевается. Тэхён же знает, что это два в одном. Полный набор, так сказать. Его настораживал факт, что он вправду должен посещать психотерапевта, это будто доказывало его неполноценность. Постыдно говорить, что ты ходишь к психиатру, к таким людям сразу проявляют осторожность. К таким врачам ведь ходят только психи. И на что они способны, по мнению других? Либо из ничего развить конфликт с криками, либо пойти даже на убийство.       Только вот Тэхён не слишком любил на кого-то кричать. Если только сильно подгорело. Тэхён никого не убил физически.       Он здесь, потому что пообещал Миён. Не больше.       — Я человека просил… Пак Чимин? Мне кажется, он самый близкий тебе?       Рука Тэхёна замирает, на что Ёнтан недовольно гавкнул, почувствовав отсутствие хозяйской руки.       — Он в прошлом, пройденный этап, — этот разговор немного… напрягает.       Тэхёну вдруг стало очень интересно рассматривать сзади психотерапевта обои в черно-белую полоску. Почему он раньше не считал, сколько белых, а сколько черных?       — Почему? — Тэхён выдыхает от услышанного вопроса, потому что сбивается со счёта.       — Ему надоело, как я с ним поступаю, вот и ушёл восвояси. Неблагодарный. На самом деле я ведь относился к нему, как к Танни.       — То есть, ты сравниваешь его с собакой?       — Нет! — возмущенно всполошился. — Чимин не любит, когда его за ушком гладят, — немного засмеявшись, отрицательно качнул головой. — Да, и как оказалось, он умнее, чем Ёнтанни.       И в этот самый момент животное почему-то начало выворачивать с желанием соскочить с рук брюнета.       — На отца не рычи. Зубы спрячь, зверюга, — схватил в охапку бушующего Ёнтана, когда тот пытался брыкаться и тихо, но очень злобно рычать. В итоге всё же ему удалось вырваться и убежать подальше. — Смотрите, обидчивый какой, точно такой, как Чимин, у них вправду много общего.       — Ладно, будем работать без твоего «друга». Я хотел поговорить насчёт анкеты.       — О боже мой, я думал, эта каторга закончилась, — прикрыв ладонью глаза, почти как от боли стонет брюнет.       — Ты ответил очень своеобразно. Ответ ты мог предложить из одного слова. Но ты сделал даже лучше… Ты писал, что у тебя периодические провалы в памяти?       — Это проблема?       — В этом кроется твоя одна из самых главных проблем.       Проблема… Если она есть, то к здоровым людям это точно не относится.       — Ну, есть моменты, которые тяжело вспоминать, при этом ужасная мигрень. Будто я что-то забыл важное… Часто меня может охватывать паническая атака, поэтому иногда наркотики спасали.       — Тэхён, тебе нужно будет принимать таблетки, — спокойно и уверенно говорит, будто это ничего страшного.       Тэхён не понимает, почему столько беззаботности в словах врача. Для Тэхёна таблетки — это начало конца, это значит: возможно, и выберешься, но до конца жизни вместо обычной еды давись разными пилюлями. Это, мягко сказать… печалит.       — Без них никак? Понимаете, я не хочу… если начну, то так всю жизнь…       — Медикаменты будут для восстановления памяти, два-три месяца максимум, — это успокоило? Не особо. — Ты однажды пережил сильную психологическую травму, и твой мозг, решив тебя уберечь, стер определенные воспоминания. Я не могу подвергнуть тебя опасности, взвалив всю правду, нужно время.       — И как оно называется?       — Диссоциативная амнезия. Ты забыл то, что принесло тебе травму, но иногда тебя атакуют воспоминания, поэтому мигрень и паническая атака.       От этой информации не по себе. Есть что-то важное, очень больное, что он не помнит. Он боится даже представить границы того, что его мозг вычеркнул. Вдруг это что-то важно?       — А другие… отклонения? — еле протолкнул через себя последнее слово.       — Тэхён, в тебе есть много проблем. Но две самых главных — это амнезия и… Есть одно заболевание, и без моей помощи тебе не обойтись…       — Вау, много… Я бы смог потягаться с психами в диагнозах, неправда ли? — наигранно засмеялся, но на последних словах его голос сошел на нет. — Какое заболевание?       — Оно достаточно распространенное и…       — Не нужно меня успокаивать. Просто скажите название.       — Тэ…       — Просто. Блять. Скажите, — процедил через зубы, сжимая кулаки и борясь с желанием, чтобы не вылить весь гнев, который в секунду скопился где-то под грудиной.       Такие внезапные смены настроения должны были его давно насторожить: для обычного нормального человека это является несомненным признаком надвигающего недуга. Но Тэ этого не замечал, он, наверное, действительно был болен давно, ведь подобные «качели» его настроения уже давно стали нормой для его психики.       — Это биполярное расстройство личности.       Биполярное расстройство личности…       Он об этом немного наслышан и понимает, но пытается вычеркнуть из памяти.       Ладони вспотели, от чего их приходится вытирать о штаны, во рту сухо, а ещё нужно протолкнуть реальность внутрь. Чтобы переосмыслить, привыкнуть.       Открыл рот, но голос пропал. Кто его отнял? Два самых нелюбимых чувства: отчаяние и страх. Он не впервые с ними знакомится, но так остро только сейчас. Тут нужно много сил, веры в лучшее, хоть какую-то крупицу надежды. Тэхён множество раз себя строил, кроил, но сил не хватает даже взгляда поднять в этот момент. Ему нужна любая хрень, за которую он смог бы уцепиться.       Внутри что-то враждебно жгло. Только через секунду пришло осознание, что выжигается два слова «психически больной».       Может, это не так красиво, как я озвучил, а просто тяжёлое психическое заболевание? Эта мысль, что я больной, вгоняет меня в животный страх, Миён. Пугает, что это окажется вправду так…       Тэхён тянется к стакану воды, замечая, как предательски дрожит рука. Настолько с лихвой, что стакан выпадает из рук на пол, разбиваясь и выливая содержимое к ногам.       — Это специальный, фокус, — начинает оправдываться. — Несостоявшийся, конечно.       Несостоявшийся здесь, наверное, только Тэхён. Не как любящий сын. Не как друг. Не как пример обществу. Несостоявшийся как человек.       Состоявшийся как ошибка природы.       Воздух в легкие протолкнуть непросто, будто дышать никогда не умел. Нельзя давать влаге копиться в уголках глаз. Кривиться, стонать, но ни за что не пустить слезы.       — Я тебе помогу, — настолько уверенно заявил, что можно было ухватиться за это. Можно было…       Помощь от психотерапевта вызывает чрезвычайно больную усмешку, а после Тэхён смеется. Холодно-дрожащими ладонями закрывает лицо и, поникнув, спускается по спинке дивана немного вниз.       — Накачаете меня психотропными? Это не жизнь…       Это, блять, язык не поднимется назвать жизнью! Он боялся судьбы матери — это был слишком явный факт.       — Тэхён, всё будет хорошо, я тебе обещаю, — опять внушает доверие, но ни черта, потому что знает… Дороги назад нет. — Тебе нужно понимать, что в этом заболевании есть две фазы, первая — мания, которой характерны: эйфория, множество мыслей, невозможность сосредоточиться, раздражительность, необоснованная уверенность в своих силах и способностях. Так же, что очень ярко выражено в твоем случае, высокая сексуальная активность, употребление наркотических препаратов. Вторая фаза — депрессия, сопровождается появлением состояния апатии и печали, повышенной тревожности, беспокойства, может возникнуть расстройство сна — чрезмерная сонливость или бессонница, заторможенность в восприятии и реакции, потеря интереса к жизни.       Все так красочно описывало его жизнь, каждое чертово слово. Это звучало как шутка, несмешная, но до слез.       — Из-за чего это у меня? Есть конкретная причина?       — Нет конкретики. Негативное влияние оказывают наркотические средства, медицинские препараты, алкоголь, стрессы. Важную роль играет наследственный фактор, часто данное расстройство возникает у нескольких членов одной семьи… Твоя мама, она ведь болеет?       — Она никогда не делилась, что у неё, даже с отцом… Я мог бы позвонить, спросить…       — Тэхён, это лишнее… Ты знаешь, что люди с этим диагнозом склоны к суицидам? Сколько раз ты пытался покончить с собой?       Бесконечно.       — Я сбился со счета после десятого раза.       — Понимаешь, Тэхён, люди с этим диагнозом могут контролировать свое поведение в большинстве случаев. У тебя это не получалось и не получается, потому что главная проблема кроется в том, что ты не получал должного лечения. И то, как ты жил до этого, вел безобразную жизнь, — это то, что расшатывает и без того нестабильную психику. Крепкий алкоголь и наркотики могут спровоцировать настоящий психоз у человека, к тому же предрасположенного. У тебя в голове могут быть навязчивые идеи, из-за которых окончательно заклинит на идее и ты будешь считать, что должен её доказать во что бы то ни стало, даже если весь мир против тебя, а вокруг враги и заговоры. Ты не виноват в том, что с тобой это происходит. Тебе бывает очень плохо и тяжело, и ты в этом не виноват, слышишь?       — Лучше бы разучился слышать, — все как-то в момент рухнуло перед глазами. Тэхён всегда думал, что его ум принадлежит ему, что сам отдает себе отчет, а выходит… Выходит, что он воспринимал психически навязчивые идеи за свою волю?       Сокджин вытягивает из внутреннего кармана баночку с медикаментами, а Тэ кажется, что это не баночка с пилюльками, а настоящий смертельный яд. Это — вечное заточение, где или накачиваешься до отрешения своего существования, или сходишь с ума от своей поехавшей головы, которая приведет только к одному — суициду. Тэхён скептически осматривает баночку медикаментов и просто не верит увиденному.       — Я ведь их принимаю сейчас, вы ведь говорили, что они от лом… Значит, вы знали мой диагноз, знали, что мне уже назначать?.. — он уже давно не чувствовал себя таким наивным дураком.       Его лечили уже как психически больного, а независимого.       — Не только от ломки были медикаменты… То, что я делаю, вообще наказуемо, ты на меня спокойно в суд можешь подать. Но, Тэхён, это было во благо тебе, ты должен мне довериться, я не хочу тебе навредить. Честно признать, твое состояние очень запущенное, но исправимо. Мне нужно будет также пару месяцев, чтобы привести твоё состояние в норму, только если будешь слушать меня и посещать сеансы, но даже если пойдешь на поправку, то медикаменты никто не отменит… Я очень рад, что ты решился на лечение, правда.       Спасибо, Миён?..       — Есть ещё лечение… без таблеток?       — Оно сопровождается только с медикаментами, а вместе с ними идут уже приложения. Я буду проводить когнитивно-поведенческую терапию, основанную на тренировке практических навыков. Например, как распознавать и контролировать эмоции. При явных приступах ярости и аутоагрессии люди используют холдинг-терапию, по-простому говоря — долгие крепкие объятия. Я просил привести близкого человека, потому что тебе должны помогать справляться с этим. Я немного знаю Чимина, судил о нем только по тому, как он пару раз привозил свою мать ко мне, но он произвел на меня впечатление человека, который ради родных готов на всё. Набери Чимина, расскажи ему, мне кажется, он тот, который тебя всегда примет и найдет оправдание.       — Он мне не нужен, — я ему не нужен. — Я справлюсь, должен… А что может активизировать, мое… нездоровье?       — Настроение людей с этим диагнозом очень нестабильно, равновесие хрупко, и «запустить» манию или депрессию можно десятками способов: психику легко расшатывают наркотики, алкоголь, недостаток сна, стрессы, путешествия и даже влюблённость, ко всему, самый близкий человек может стать для тебя главным врагом.       — Доктор… А я… Ну, то, что со мной, да?.. Я могу как-то навредить, например, любимому человеку?       — Тэхён… послушай, это очень индивидуальный вопрос, нужно изучить…       — Блять, просто скажите, я безопасный псих или нет?! А вдруг я могу с ножиком накинуться, не отдавая себя отчета?.. — раздражённо потирая переносицу, спрашивает он, внутри все болит, голова кипит воспоминаниями, от чего только одно желание — скончаться бы побыстрее. Стоп, а если из-за этого, из-за своей навязчивой идеи, он все это делает… С собой, с другими. Со всеми. — Просто скажите, могут ли такие, как я, любить?       Порвана его хрупкость. Ему бы сшить, да что там, хотя бы самым грязным использованным пластырем заклеить.       Это было как смертный приговор. Понимать, что ему нельзя испытывать что-то. Нельзя будет обнять. Посмотреть в глаза и рассказать, как много она для него стала значить.       Нельзя любить?       Да, спасибо, это достаточно унизительно.       — Каждый человек вправе и обязан любить… Сначала дай время себе, чтобы, в первую очередь, ты смог полюбить себя и принять. Временами у тебя были и могут быть навязчивые идеи, в которых тебя невозможно практически перубедить, просто если вдруг ты испугаешься каких-то своих мыслей, действий или будешь чувствовать, что что-то вот-вот… Тэхён, просто лучше тебе…       — Не любить, да? — хрупким голосом озвучивает, что вот-вот сорвется.       Сердце внутри груди сорванным голосом шепчет о том, что еще чуть-чуть и не выдержит вынесенный приговор.       — Лучше тебе преодолеть себя и уйти. Просто дай себе время, чтобы я тебе помог.       — У меня мало времени… так мало…

***

      Сменив насадку на кофемашине, Миён смотрит на льющуюся струйку кофе, ожидая, пока наполовину наполнится стаканчик.       Через полчаса оканчивается её смена. Почти восемь часов вечера, и за всё время Тэхён не объявился. Хотя все три дня почти ни на секунду от неё не отходил. На четвертый дал время перевести дыхание? Все те дни Тэ приходил утром на завтрак, принося каждый раз разные сладости, а ещё… пионы, белые. Отвозил в университет, после, если нужно было, на работу и до окончания смены оставался с ней. Смотрел на неё, изучал, много чего-то своего рассказывал, наверное, просто боясь тишины между ними. На второй день после работы он позвал её в кинотеатр. Это было так… по-простому и, кажется, так нормально. Вчера же, когда Миён не работала, он отвез её на выставку одного его любимого художника. Ей понравилось, правда. Не Тэхёну, ведь он не выдержал за все дни её молчания, поэтому немного сорвался, высказав свое негодование по этому поводу, а после извинялся, но Миён в тот момент чувствовала… Ничего. Абсолютно.       Ей очень сложно привыкнуть к присутствию Тэхёна. Она не хотела изменять себе. Не хотела быть по принуждению. Отрекаться от любых эмоций в его присутствии. Училась сдерживать обиду, быть терпеливее, ждать. Делала то, что не нравилось, и это означало одно — она продолжала взрослеть.       Взбив молоко и добавив сироп, Миён вдыхает приятный запах, но, сделав глоток, морщится. Новый напиток, который внесли в меню, она, кажется, не научилась готовить, или это от неприязни к кофе? Вот и «лучшая» бариста, которая ненавидит горечь кофейных зёрен. Ещё один глоток. Морщится, потрусив в разные стороны головой. Мерзость, как это можно пить? Высунув язык от горечи, ищет воду, чтобы скорее запить привкус во рту.       — Милашка, — на этих словах Миён чуть не роняет стаканчик из рук. — Не хотел напугать, — поднимает руки вверх Тэхён.       Глаза его радостные, на губах полуулыбка. Господи, он уже успел так соскучиться и, если бы не эта стойка, точно бы прижал её к груди, даже если бы получил за это. Видит, как она слегка сжимает ладонью запястье до побелевших пальчиков. Сжала в полную силу. Смахивает хвост с плеч, чтобы упал на спину, или просто мысли глупые отгоняет? Тэ бы хотел забраться к ней в голову и узнать, о чем она думает.       Тишина длилась пару секунд. Тринадцать — датчик отсчёта отбивался в голове Тэхёна.       — Зачем… ты пришел? — первое, что выдала она. Взгляд, слова, как сухая земля, брошены ему в лицо, а что? Это заслуженно, он готов терпеть.       — Очевидно же, — садясь за стойку и взяв стаканчик в руки, подносит к носу, чтобы ощутить аромат кофе. — Соскучился, — делает глоток напитка, пронзая её взглядом, который, кажется, добраться к сердцу не сможет. — Что-то новое? Очень вкусно, — воодушевленно делает очередной глоток.       Ищи хоть какой-то плюс, Миён. Нашла, он смог оценить напиток. Она видит, что с Тэхёном что-то не так. Будто что-то его сильно напугало и он тушит себя внутри, чтобы не открыться и не показывать, как он медленно тлеет.       — Всё в порядке? — еле выталкивает из лёгких.       — Ну, — Тэ запинается. Признаться? Нет, он будет молчать. Об этом нельзя говорить. Ко всему, он принял таблетки и стало как-то… не отлично, просто… легче. — Почему ты так считаешь?       — Твои глаза, — Миён тут же отводит взгляд, заправляя прядь волос за ухо, и возвращается к кофемашине, чтобы убрать после себя. — Они… слишком оголенные сейчас.       Он видел их. Будто немного под кайфом, а в такие моменты не стыдно показать, что скрывается внутри. Первое отличие — ему стыдно, ведь он далеко не под кайфом.       — Тебе кажется, — натягивает улыбку и смотрит на дно стаканчика. Он догадывается, что выглядит избитым и истощённым морально. — Можно вопрос? — наблюдая, как Миён убирает поверхность, вдруг говорит Тэ. — Чон Чонгук, скажи, что ты испытываешь к нему? — строго, с нотками бесцеремонности, и это все так в стиле Тэхёна, что Миён невольно улыбается, а он теряется, не знает, что несет за собой эта улыбка, но лишь бы не то, что его опасения подтвердятся.       — Если я не хочу отвечать?       В полном замешательстве. Ведь… он хочет. Точнее нет, ничего не хочет, что связано с этим парнем и Миён, хочет услышать именно то, что ему просто необходимо.       — Тогда, я не знаю, как тебя переубедить… Но если ты думаешь, вдруг я узнаю, что ты к нему что-то испытываешь, — от этих слов он сам непроизвольно сморщился. — Не думай, что я попытаюсь как-то ему насолить или же… Да, вру, я хотел бы, но, зная, что тебе это не понравится, не буду его трогать. Просто я хотел бы знать, что есть в нем, чего мне не хватает. Да, я не такой подкаченный, не такой трогательный, внимательный, милый, — я не здоров психически. — И ещё много чего, но просто… Просто почему он?       Нет ничего сложнее в жизни, чем выпрашивать чью-либо любовь. Нет ничего бесполезнее и глупее. Нет ничего унизительней, когда тебе внутри что-то шепчет «тебе нельзя любить».       — У меня есть к нему чувства, — вдох-выдох, говорить почему-то трудно и не по себе. — Мне нравится его тепло, которое он излучает, то, как он ко мне бережно относится, искренность, — улыбка пропадает с губ, когда она встречается с глазами брюнета. Вдох-выдох. — Но всё это не любовь, Тэхён. Мне нравится он как человек, да, из этого можно было что-то строить, но нет… Что ты испытываешь ко мне? Нет, не так, просто… что ты знаешь обо мне? Знаешь о привычках, но ты ведь правда меня совсем не знаешь. Даже самого… банального? — поджимает губы. — Ты хоть знаешь, на каком факультете учусь? Лет сколько?       Тэхён знатно подвис. Когда у них были совместные лекции на потоке, было около семи групп с разных факультетов и курсов. Лет… какой она курс? Ей, наверно, двадцать два, как Суён?       — Лингвист?       — Филолог.       — Двадцать два?       — Мне месяц назад исполнилось двадцать, я на первом курсе.       Двадцать… И в девятнадцать он подверг её…       — Когда День рождения был?       Если нужно, соври, но не говори какие-то дни, в которые он изрядно поиздевался над тобой.       — Двадцать восьмого октября.       Тэхён пытается вспомнить. В голове высчитывает, вспоминает каждый день и…       Нет.       Всё не может идти по пизде…       Это было из семнадцати дней… Библиотека. Он поставил её на колени, чтобы… И если бы не Чимин, подарком ей бы послужил принужденный им минет. Почему так хреново на душе становится?       Потому что так нельзя.

Нельзя.

Блять, нельзя…

      — Мне жаль…       Тогда не было.       — Поможешь закрыться? — спокойно спрашивает и натягивает так улыбку, так профессионально, как он умеет. Когда она научилась так маскировать свои чувства?       Тэ захотелось разбить кулаки в кровь, только бы не видеть то, как она выдавливает из себя подобие быть сильной. Вот к чему приводит его психологическое здоровье, он причинял ей боль, купал в мерзости своего тела и слов. Кому нужна такая грязь? Тэхён бы руки металлической щеткой отмывал, если бы прикоснулся к такому человеку. А что делает Миён?.. Конечно, он понимал, что этим подаренным шансом она хотела сбежать от него. Но он просто надеялся на то, что она рассмотрит в нем что-то иное, то, за что можно было бы зацепиться и не желать отпускать.       Поворачивая все стулья в зале, он все время посматривал на Миён. Как он может изменить все? Сделать так, чтобы в его присутствии она чувствовала защиту и заботу, а не его маниакальность с садизмом? Как заново можно всё перекроить?       Вынося два здоровых пакета мусора на улицу, улыбается, не веря и немного качнув головой. Кто мог подумать, что ему будет нравиться выносить отходы в мусорный бак? Ведь такая глупая мелочь происходит в присутствии Миён. Так просто, непосредственно, и он бы за все взялся, лишь бы с Миён. Не хочет сейчас прощаться и ставить точку на этом.       Тэхён возвращается, когда Миён запирает входные двери заведения.       — Миён, — легонько касается её пальцев, переплетая их со своими. Обжигает, и он чувствует, как пальцы у неё непроизвольно дернулись. — Я не умею ничего. Я бездарен. Не знаю, как всё же правильно себя вести с тобой, но я хочу учиться. Только говори как, не закрывайся от меня и, самое главное… не прогоняй.       Искренние слова Тэхёна жгут покрепче раскаленного металла. Кто бы мог подумать, что искренность самого лживого человека - такое опасное оружие.       — За эти дни я тебя ни разу не прогнала, Тэхён.       Правда. Но почему-то ему кажется, что будет какой-то момент, когда она укажет на двери, которые обозначат окончательный выход из её жизни. Пугает не только это, хуже осознавать, что он послушается.       — Тогда ты не против, если я отвезу тебя домой и при просмотре какого-то фильма выпью с тобой чаю?

***

      «Выбирая между добротой и правотой, выбери доброту. Будь добрым, ведь мы все ведем тяжелую битву. И если хочешь узнать людей получше, нужно всего лишь…взглянуть».       Миён всё время при просмотре фильма «Чудо» сдерживалась, дабы позорно не разреветься. Губу кусала или сильно кулаки сжимала, смаргивая влагу. Наконец столько накопилось эмоций, что приходится отвернуть голову от Тэхёна, который рядом на диване сидел, досматривая финальную сцену.       Все эмоции, возможно, не только из-за фильма. Из-за слов, которые конкретно говорили об её ситуации сейчас. Выбирать не правоту, а доброту, верно?       В глазах защипало, а после беспощадно зажгло. Пыталась опять сморгнуть, но только слёзы медленно скатились по разгорячённым щекам.       Выключив фильм, Тэхён хмурится, смотря на Миён, которая поспешно тыльной стороной ладони утирает влагу со щек.       — Миён?       — Всё хорошо, дай мне две минуты.       Нет, он ещё две минуты и не выдержит. Разворачивает ту за подбородок, так невыносимо смотреть, как у неё одна слезинка со щеки скатывается. Да, он понимал, что это от фильма, который не может оставить любое неравнодушное сердце спокойным. Но внутри него что-то рычало и скалилось, потому что его маленькая девочка не должна лить при нем слезы.       Тэхён заключает её в свои объятия. Прижимает так сильно к груди, а Миён непроизвольно влепилась щекой ему в грудь. Тэхён чувствует тепло её тела и сбивчивое дыхание. Ему казалось, ей это необходимо, или же ему? Неважно, внутри что-то подсказало это сделать. Миён легонько попыталась упереться руками в его грудь, чтобы оттолкнуть — не вышло. Тэ легонький поцелуй оставляет там, где была дорожка слез. Миён только поджимает губы, мило шмыгает носом и прячет голову ему в грудь, чтобы не прикасался к лицу.       — Прекрати, Ким Тэхён, — найдя в себе силы, прошептала Миён. Потому что приятно, тепло, но… больно.       — Нет.       — Я… я тебя ударю.       — Ударь… Прошу, только не ниже пояса, это было бы слишком даже для такого, как я.       Замахнулась рукой — и улыбка на губах Тэ дернулась, потому что он видел в её глазах: она не сделает ему больно. Миён не тот человек. Точнее, тот самый для него, но бить не будет, потому что винить себя будет после этого. Даже если он ей самый ненавистный, это бы было для неё не по-человечески. Сама Миён стала не так сильно чувствовать опасность в его прикосновениях за эти дни. Она видела, как он боялся сделать больно.       — Я ведь просила, мы ведь договаривались, без прикосновений… Мне просто сложно, Тэхён, ты меня душишь этим.       В груди так давит невыносимо, там сердце зашлось, угрожая, что кровавыми брызгами разорвется, если секунду дольше хозяйку обнимать так будут. Её телу как справиться с этим? Как бороться с тэхёновской силой и, главное, желанием?       — Хватку ослабить? — он не понимал, совсем. — Никогда не трону с похотью, — понимает, что это бред, потому что по-другому коснуться хотелось так, что хоть бери и на стены лезь, но всё же… — Обещаю. Но позволь хоть невинно. Или просто я тебе противен настолько и поэтому?.. Скорее всего да, противен, — немного расслабляет руки, но не выпускает.       Ей не было противно, научилась закрывать чувства, но ей хотелось другого, она хотела по-другому от него. Чего именно, она не понимала. Может, право выбора? Больше свободы? Кислорода? Потому что на четвертый день Тэ решил насмерть въесться в жизнь Миён. И это только четыре дня…       — Мне так мало тебя, хоть я и на шаг от тебя не отхожу, — его голос сорвался на дыхании, когда почувствовал, что Миён больше не двигалась в его руках, будто давая свое разрешение. — Думаю, что я этим насыщусь, но нет, наверное, ещё больше хотеть буду и не смогу после.       Миён кажется, что она потихоньку умирает в руках Тэхёна. Медленно, и боль терпима. Но настолько, что сил нет. Она просто закрывает глаза, слыша стук его сердца, и дышит его запахом.       Хватит так насильно в неё въедаться.       — Слушай, я думал о том, что ты говорила… Ну, право выбора, то, чего ты хочешь. Миён, чего ты хочешь? Я могу исполнить все для тебя. Только скажи…       — Ничего.       Очевидный ответ.       — И это то, что сложно достать… Может, хочешь куда-то поехать? Хочешь, я отвезу тебя в Пусан?       Тэхён очень сильно хочет отвести её в родной город, потому что он слышал, что там Миён чувствует себя прекрасно. Самое главное, она улыбается. Хочет много её улыбок.       — Хочу, — всё же сорвалось.       — Я могу с утра тебя отвезти, а вечером забрать? — Миён хмурится, обдумывает, неуверенно кусает губы. — Обещаю, я не буду попадаться на глаза твоим родителям, я погуляю по городу, а после тебя заберу обратно?       — Хорошо.       Теперь Тэхёну хорошо, он сможет сделать ей приятно. Он сильнее прижимает к себе хрупкое тело, зарываясь носом в её волосы, вдыхая расслабляющий запах.       Они вместе как сплошная лихорадка. Горячо и убийственно. Нужен термометр, чтобы узнать, кого сильнее сейчас плавит внутри. Это всё будто правильно. Хотя, для одного в никуда.       — Это всё правильно… Не тогда, не в будущем, а сейчас, — тихо шепчет, нарушая тишину, потому что он будто чувствует, как Миён борется внутри с собой и как её тело моментами напрягается и руки дергаются, чтобы надавить на тэхёновскую грудь.       — А как правильно, Тэхён? — она с силой пальчиками сжимает кофту Тэ и поднимает голову, чтобы взглянуть в его глаза. — Я такая на самом деле глупая, что не разбираюсь, что правильно, а что на грани нездравого рассудка…       — Здравый рассудок… Не у того спрашиваешь, — саркастически хмыкает и улыбается по-особенному мягко, кладя свою ладонь на её щеку, поглаживая большим пальцем. — Мне кажется, если это тебе может приносить сомнение, возможно, боль или даже осуждение, но если что-то внутри шепчет: «Это к лучшему», то, значит, правильно.       — К лучшему, — Миён отводит глаза и пробует на вкус эти слова.       Сладко… Приторно.       — Хотел ещё сказать, что в университете лучше делать вид, что мы друг друга не знаем, — Тэхён костяшками руки проводит по щеке, опускаясь к тонкой шее, но, видя, как кожа Миён покрылась мурашками, и далеко не от возбуждения, выдохнув, убирает руку, возвращая ко второй, которая располагалась на её спине. — И если видишь меня, то обходи другой стороной.       Это странно, что неудивительно, и Миён не может скрыть тот факт, что ей нравится его просьба.       — Почему?       — Мнение про меня… Изменилось, как и отношение. Не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня.       Пострадала из-за меня. Как-то и глупо, и смешно… До истерического смеха.       — Отпусти уже, — она опускает взгляд вниз, стараясь спрятать любые чувства.       — Разве законно быть такой сладкой? — монотонно спросил он, стараясь совладать с тем, что рвало буквально на кусочки в её присутствии. — От тебя всегда вкусно пахнет, — носом проведя по шее, возвращает обратно голову. — Не могу. Я хочу тебя всю съесть, — он в доказательство прям у её носа клацнул зубами, а Миён за это ударила его по плечу. Хорошенько так ударила. Может, он ошибался?       — Подеремся? — издевательским тоном смотрит, как она вскочила с дивана.       — Хватит тебе. Поздно уже, я хочу спать ложиться.       Поднимает на него глаза, пытаясь угадать, о чём он думает, почему так тяжело дышит. И есть ли у неё хоть один призрачный шанс выбраться из капкана Тэхёна.       — Чем ты напуган?       Заметила. Хоть он так явно это скрывал. Хочешь лишь… взглянуть, Миён?       — Мне страшно, — он поднимается на ноги, смотря на неё сверху вниз, опять костяшками проводит по щеке, даря немного нежности. Кажется, открывать свои страхи ей входит в плохую привычку. — Если я сумею тебе причинить боль до окончания срока… Миён, я сам уйду. Потому что без тебя не могу, но выжить точно не смогу, если опять причиню тебе вред.       — Почему мне хочется верить, — пытается совладать со своим дрожащим голосом. — Верить в то, что ты ничего не сделаешь?       — Может, потому что знаешь, как ты мне драгоценна?       — Звучит мило и непривычно от такого, как ты, — Миён отстраняется, ведь Тэхён это первым точно не сделает.       — Можно я подожду, пока ты уснешь?       — Тэ…       — Только сегодня.       Спорить и противостоять было бесполезно. Миён уходит в комнату, чтобы переодеться в пижаму, а через пару минут Тэ легонько стучит в двери и после одобрения входит. Видит, как Миён ложится, укутывая себя одеялом до подбородка.       Тэхён ложится рядом, на расстоянии вытянутой руки, и подкладывает под голову локоть, смотря, как Миён закрывает глаза, но через секунду открывает, выдыхая.       — Мне так будет сложно уснуть.       — Не трону.       Хочется опять же таки верить.       — Ты… Уже был у психотерапевта?       — Сегодня, — тихо отвечает, чтобы не нарушить приятную тишину.       — И как?       — Думал, будет проще, — улыбается лживо. Так, как умел только он.       Тэхён совсем другой.       И он внутри… был не таким. Ей хотелось бы в это верить.       Для Миён он казался другим человеком в последние дни. Нет, это всё был тот же Тэхён. Внешне ничем не отличался, может, только глазами.       Но то, что исходило от него. Изнутри. Совсем другой человек.       Миён опять взглянула на него.       У нее внутри что-то заклинило. Бесповоротно. Воздух потяжелел, хоть и до этого легким не был.       Просто именно в этот вечер, в этот момент она вдруг поняла, что хочет и должна достучаться до него. До того Тэхёна, которого он прятал под сотней замков. Открыть эти двери и выбросить всевозможные ключи. А все потому, что за той дверью находилось что-то волшебное, что-то очень нужное, что-то жизненно необходимое. То, что может быть украшением мира или только кого-то.       Трогает за что-то, что даже глубже души. Более интимное. Что-то, живущее в её подсознании, страх опускал руки. И говорит, что все будет хорошо, даже если будет очень плохо.       Немного и будет легче.       Впервые за долгое время Тэхён не хочет вредить своему телу, чтобы скончаться. Хочется жить. Жить ради того, чтобы его любили. Он впервые так сильно хочет, чтобы его любили… Он попробует, попытается, потому что до безумия хочется жить. Именно сейчас, как никогда, он правда дышит, он рад находиться здесь, на этом месте, а не где-то ещё. Он уже и забыл, что такое радоваться, или, может, никогда не знал.       Когда Тэхён убедился в том, что Миён уснула, напоследок провел ладонью по её щеке и поцеловал в лоб, зная, что ему сейчас за это ничего не будет.       — Будет ли эгоистично с моей стороны, если второе желание мое было бы, чтобы ты влюбилась и была счастлива? — сам себе прошептал, очерчивая пальцами контур губ. — Возможно, даже не со мной…       Услышав хлопок двери, Миён открывает глаза, выдыхает и сильно зажмуривает глаза, прогоняя мысли, и шепчет под нос:       — Двадцать шесть дней.

***

Джихи:       «Всё в порядке, не звони и не пиши. Надеюсь, ты умеешь понимать и уважать чужой выбор.»       Прям нечего сказать. Прям за сердце берет душераздирающее сообщение. Ни додать, ни отнять. Ещё бы попрощалась в конце, цены бы ей не было.       Понять? Даже немного понимать это не хочет.       Уважать? Что угодно, но не это.       Руки Мин Юнги опущены. Он не намерен вытягивать человека, который свою руку даже протянуть в ответ не пытается. Он тоже умеет останавливаться и исчезать, а тянуть против воли не будет.       Её решение — его принятие.       — Вы чем-то обеспокоены, Мин Юнги? — господин Ю Джунё, оправив галстук, приподнимает бровь.       С момента прибытия в поместье его «коллега» Мин Юнги только и делал, что медленно постукивал пальцами о стол, всё время рассматривая зал. И он осознавал, что, возможно, ожидал его дочь, хотя, что непонятного он получил в сообщении? У всех остальных собравшихся мужчин возникало чувство, будто бы господин Мин делает одолжение, находясь в этом кругу.       — Вы считаете, мне есть о чем беспокоиться? — хмыкает, надменно рассматривая четырех мужчин, и в конце пристально смотрит на отца Джихи, который пожимает плечами.       Все собравшиеся — владельцы отелей, которые претендуют на одну землю для своего обустройства. Ли Мёгон  — скоро памятник за живучесть можно ставить, может, возраст его и идёт кверху, но бизнес явно книзу. Последний шанс — это новая земля. Чхве Намрён — надеется с обустройством нового здания обзавестись новой пассией. Есть деньги, есть любовь — нужна новая недвижимость. Ким Суман — ровесник Юнги, который, добравшись до бизнеса отца, потихоньку идет на дно. Новая земля даром ему не нужна. Ю Джунё — лицемер от Бога, который хочет уже как пару лет вернуть главную власть в отельном бизнесе. Все понимают, что Юнги труда не составит одним словом отобрать землю.       Только вот ему она не нужна. Он даже сидит не в кругу конкурентов.       Он здесь, чтобы взглянуть в чужие глаза и самому сказать «прощай». Он не устал, ему не надоело, он не растерял свой боевой настрой. Юнги просто не видит смысла. От вынесенной судом смертной казни не убежать? Вот и от решения чужого так же.       — Ну, может, потому, что вы теряете землю? Вы даже разговор никак не поддерживаете, — отозвался господин Ли Мёгон, провокационно фыркнув.       Конечно, его бесит Мин Юнги: сколько этому пареньку лет, а он всех здесь на колени ставит масштабами своего бизнеса. Каждому он поперек горла. И каждый в глубине себе признает, что если господина Мина не станет, то ликовать в душе будут, а не оплакивать.       — У вас какие-то возражения ко мне, господин Ли?       Молчит и показательно сжимает губы, может, он в его глазах как младенец, но противостоять такому ему не в силах.       — Просто одно ваше присутствие унижает. Вы, по сути, сами ничего не добились, а корчите из себя при нас всемогущего Бога, — злостно выплюнул господин Чхве Намрён под тихий смешок коллег.       «Любимая» музыка для ушей. Все так знают, кто чего заслуживает. Почему же Юнги всегда в этом сложно разобраться?       — Знаете, ваша зависть мне уже давно в затылок дышит. За несчастья любимых мне отплатили бизнесом. Поверьте, это для меня большой кусок дерьма в белоснежной тарелке, а не то, чем можно восхищаться и гордиться. Ещё прошу заметить, что свои филиалы за границей открыл я, а не бывший владелец.       — Точнее, у вашего отца не вышло? — кто-то ехидно подмечает — Ким Суман.       — Точнее… у вас ничего не выходит через превращение отеля в бордель? — их напряженные взгляды встречаются, и никто не имеет желания признавать своё поражение, отводя взгляд.       — Борделя у меня нет, — почти через зубы шипит Суман, а после немного расслабленно улыбается. — Эскортницы — это вам не никчемные путаны, они выше всего, образованные и…       — В вашем отеле подъехавшую машину встречает не швейцар, а шлюхи, которые предлагают отсосать в машине. Это новое обслуживание пяти звезд? Не позорьтесь и снимите с отеля звезды.       — Но мои девочки заработали папочке на землю, — ехидно подметил, осматривая других мужчин, которые особо не могли похвастаться сейчас своим финансовым положением.       Если земля не интересует Юнги, значит, она уже в кармане Ким Сумана… Но нужна ли? Не из-за земли он здесь.       Щелчок двери — и всё внимание на вошедшую.       — О, моя прекрасная девочка к нам зашла, — радостно объявил господин Ю Джунё, довольно смотря на дочку. — Присаживайся.       — Великолепная, — облизнувшись, подмечает тихо Суман, отпивая глоток виски и ухмыляясь.       Джихи осматривает собравшихся и замирает на секунду, сердце опускается в пятки. Она теряется где-то и просто жалко падает в чьих-то глазах. Не на дно, на пробитое дно. Это продлилось мгновение, потому что глаза мокнут на месте, из-за чего она отводит их в сторону. Самое большое посмешище испытывает Джи сейчас. Здесь единственный человек, который когда-то видел в ней что-то совсем иное. Когда-то. Джихи не хотела, чтобы Юнги об этом знал. Видел. Смотрел.       Присаживаясь возле отца, поднимает свои глаза с непробиваемой броней. Никто не увидит, что у неё на душе, только пустой взгляд.       Юнги смотрит с осуждением. Впервые. Он не понимает, он такого долго понять не может. Только когда подбирается к ответам, появляются новые вопросы.

Что же ты позволила сотворить с собой?..

      Дальше опять ведутся разговоры. Кто-то сразу уступает землю, признавая свое финансовое поражение, а может, потому, что это из-за приятных обещающих бонусов господина Ю?       Джихи… Ты стала в этом доме просто жалким бонусом?       В её взгляде нет ничего. Юнги смотрит на незнакомую девушку. Его будто ледяной водой окатило, когда она скользит взглядом.       Пустой, жалкий, никчемный.       Деньги, деньги, деньги. Жалкие, по сути ничего не знаменующие бумажки превращают человека во «что-то» непригодное.       — Я не буду уступать, — убедительно качнул головой Ким Суман.       — У вас ведь рядом отель в пяти шагах, — недовольно хмурится господин Ю Джунё с желанием сжать в руках от злости контракт, который вот-вот должен был быть подписан.       — Совсем забыл, — притворно хлопнул себя ладонью по лбу. — Я могу вспомнить этот факт, — переводит взгляд на рядом сидящую девушку. — Ведь у вас такое совершенство, что грех вам не уступить, — облизывает губы, на что Джихи только уголок губ поднимает.       — И что? — голос будто гром среди ясного неба. Переговоры прекращаются, и все непонимающе уставились на Юнги, который за всё время не сводил взгляд с девушки. Уйди. Не смотри. Провались сквозь землю. — Тебе не противно здесь?       Джихи чувствует, как жутко становится вдыхать тяжелый воздух. Как сердце заходится, а остановиться не может. Как в голове ничего абсолютно не остаётся, только вопрос, который будто в голове поставили на повтор.       Противно? Здесь? Нет, что ты. Ей противно в своей шкуре. Мерзко от засосов под платьем и оставшихся синяков за счет недавнего удушья, которое закрывает всё теми же жемчужинами. Теперь она их не снимает даже на ночь.       Вот это, Мин Юнги, противно. Всё другое — терпимо.       — Не знаю, каково это, — её взгляд не пробить, а голос из самой прочной стали. — Кажется, только вам здесь противно.       Юнги ухмыляется, возможно, даже издевательски. На Джихи он больше не смотрит. Нет желания. Складывает пальцы в замок, упираясь локтями в стол, и смотрит на её отца, который гордился ответом дочери.       — Мы можем продолжить обсуждения без вашей драгоценности, господин Ю? Совершенство глаза мозолит.       Это будто пощечина, которую она стойко выдержала.       Джихи не двигается, даже когда слышит соглашение отца. Она хочет достаточно насмотреться на Мин Юнги. И чтобы он её такую запомнил, ту, которую он так хотел увидеть, вернуть. Пусть любуется, но только не ослепнет. Но он не смотрел, и это ранило. Юнги с самого начала, как она только преступила порог, смотрел по-другому, не так, как всегда. Чуждо, хоть для Джихи казались самыми родными его глаза. Теплые и, кажется, необходимые.       — Хочешь предложить бонус? — взяв документы, которые предоставили, спрашивает, глаза не поднимая.       Вот, теперь она точно омерзительна ему, Джихи это даже говорить не нужно.       Выйдя и закрыв двери, ноги всё же не выдерживают, и она сваливается на пол, а служанка тут же подбегает. Кладет на хрупкие плечи девушки руки, а та отталкивает, и сама себя обнимает, в страхе смотря, будто женщина сделала самую большую ошибку.       — Не пачкайся об меня, прошу, — это служанка слышит на повторе от девушки уже четвертый день.       — Госпожа, я помогу вам пройти в комнату. Переодеться, помочь принять душ и уложить в кровать…       — Зачем? Бонус скоро в ход пойдёт, — искривила мучительно рот.

***

      Джихи свою жизнь прочным ластиком хочет стереть. Не нужно в этом мире столько грязи. Чтобы другие пачкались о неё, взглянув только.       — Отец забрал меня… Хочет, чтобы я… Я помогла с бизнесом, — горькие всхлипывания сестры заставили Джихи перестать дышать. Только не это. — Сказал, что разрешит мне уехать навсегда к дедушке, если ты вернешься в семью. Но я не хочу, чтобы ты… и я… не знаю, что делать.       Вернулась. Джоён ничего больше угрожать не будет. Джихи… Что может сломать сильнее?       — Всё же ты такая глупая, Джихи…       Почему, мама? Потому что жертвует своим телом ради сестры? В этом глупость? Глупость только в её трусливости перед отцом. Она смелая, потому что не опускает руки. А боль пройдёт… С годами должна пройти.       Абсолютно выжата. Никакая. Ничего не понимающая в этом мире, совсем одна. Такое ощущение, что она получила смертельную травму. Истекает кровью, медленно, мучительно, но до смерти далеко ещё. Одно желание: лишь бы внутри больных клеток сохранить малейший свет на что-то хорошее, но… У неё в вправду нет веры.       За все дни она так хотела позвонить Юнги. Эту возможность у неё отобрал отец, разбив телефон со словами, что должна заслуживать доверие. Даже пару раз думала попросить сотовый у служанки, но не хотела натолкнуть ту на неприятности. А так… Она бы позвонила ему. Ничего не говорила бы, так, просто помолчать, услышать его дыхание, чтобы хоть как-то быть сильней. Потому что Юнги ей пример.       В голове пустота, только одни слова на повторе.       Пусть замолкнет.       Чёрт, замолкни в её голове, Мин Юнги.       Ты грязное ничтожество, Джихи, в тебе ни гордости, ни чистоты, ни личности. Пустая оболочка, которую разве что можно трахать в отелях.       — Если ещё раз надумаете ударить, — напоминает охранник, видя в коридоре отеля Джихи. Встряхивает её за локоть, чтобы очнулась от своих мыслей. — Я ударю сильнее, а господину доложу, что вы захотели сбежать.       Выдернув руку, Джихи смиряет мужчину равнодушным взглядом. Ударит? Да пусть хоть насмерть.       Зайдя в номер, Джихи обнимает себя руками. Ненавидит это место. Запах свежих простыней, вид на ночной город, но больше тех, кто ожидал её в номере.       Поднимает взгляд и теряется.       — О, ты быстро, — возле кровати стоит Юнги, снимая свои запонки, и бесстрастно смотрит на вошедшую.       — Юнги, — произносит с какой-то радостью и надеждой. Хоть её голос и сложно узнать, он осевший от молчания. Горло саднит до невозможности поэтому проглатывает вязкую слюну, и морщится.       Что-то ей не дает ступить шаг к нему.       — Вам показать на выход, или сами додумаетесь? — смотрит на сопровождающего за спиной девушки.       — Лучше будет…       — Лучше будет, чтобы за моей интимной жизнью не наблюдали какие-то вышибалы.       Хлопок двери. Джихи сглатывает, потому что сейчас перед ней незнакомый человек. Отстраненный, хладнокровный, совсем чужой. Привычно осознавать, что она стала ничтожеством в чужих глазах. Неприятно вбивать в голову, что именно в этих глазах. Вообще в их истории всё должно было выйти иначе.       Совсем-совсем…       Она хотела протянуть руку к нему, только теперь она не видит, что к ней её тянут. Кажется, что Юнги сам себе руку отрубит, если только подумает об этом…       — Тебе помочь снять одежду?       Где-то глубоко в ней зажглась красная тревожная кнопка.       Не на помощь к тебе пришли. Дура в квадрате.       Джихи понимает всё. Но лучше бы нет, потому что реальность оставляет неприятную горечь. Пустое тело, искупавшееся в грязи и в нем оставшееся. И больше ничего там нет, всё вываляно в мерзости.       — Мне нужно раздеться? — горло режет, язык печет от значения вопроса, а в голове только одно: «Скажи, что я неправильно поняла».       — Догадливая. Я тебе больше скажу, и не только раздеться, — оставил любую надежду позади.       Это ставит всё на свои места. Кажется, ею решили пользоваться, к чему она была «прирождена». Джихи незаметно передёргивает, его слова делают больнее, чем какое-то удушье или тот факт, что с ней было пару дней в этом отеле, в этом номере, на этой кровати.       Сглатывает очередной раз вязкую слюну и ладонь кладет на сердце, прижимая с такой силой, что можно было бы проломить грудную клетку.       Бессилие. Бессилие, от которого испытала приступ тошноты, из-за этого захотелось разрыдаться и кричать — очень опасное сочетание.       Мать была права, она глупая. Самая большая дура в мире, которая ничего не понимала в жизни. Особенно в своей. И во всём на свете.       Далеко не худшее, когда человек совсем один. Гораздо хуже, когда незачем даже ждать кого-то. Только, мать его, слова, соизволишь ли сама снять одежду.       Она стояла, молчала, не двигалась и смотрела на Юнги. Со смесью притяжения и отторжения. С желанием заговорить и тут же заткнуть ладонью рот. С желанием приблизиться и с горьким сопротивлением.       Юнги садится на кровать, расстегивая верхние пуговки. Опирается позади руками на матрас. Пристально наблюдая за бездействием Джихи, которая, кажется, приросла к полу.       Глаза закатывает и цокает языком:       — Зря отдал лакомый кусочек земли? — её шею и грудную клетку сжали холодные тиски. Зря, Юнги, зря. — Сколько стоит твое послушание, Джихи? Я доплачу за него сверху.       Нельзя так, Юнги… Нельзя…       Ведь всё, что происходило, неправильно. И страшно. Очень. Джихи не хочет так. Никогда не хотела.       Джихи знает: у неё явный талант. Потому что как объяснить то, что она держится, что не рассыпается на глазах перед Юнги в жалкое ничто под его ногами.       Прирожденный талант.       Молчит, стягивая лямки платья, расстегивает сбоку застежку, и платье сползает по телу, оказываясь под ногами. Тело укрывается мурашками, становится холодно, хочется обнять себя.       Но ей нельзя закрываться, ей нужно неподвижно стоять, пока её тело оценивают.       — Ты ведь хотел познакомиться с Джихи, — горько усмехается, пропуская сквозь себя всё отчаяние.       Юнги бесстыдно рассматривает её тело. Светлая бархатная кожа, которая, кажется, на ощупь, как сладкая вата. Сладко и вязко. Кружевное черное белье, которое прекрасно сочеталось с её кожей. Особенно подчеркивало упругую грудь и ягодицы. Ребра хорошо рассматриваемы, наверняка, из-за жестких диет. Но всё её тело изящно, эстетично, на которое хотелось не только смотреть, но… Видно, что она с браком.       — Вау, вправду красивое тело, — но там и доли восхищения не было, он только глазами цепляется за засосы на бархатной коже. Продукт оказался с браком. — Кто его касался до меня, Джихи? Их было несколько? Это было вчера? Или твоя работа совсем без выходных?       «Юнги, прекрати», — почти срывается с её губ скулёж. Сердце чешется. Хлещет чувство, что ей настолько больно от его слов. У неё под веками жжется, она еле отгоняет непрошеные слезы, не веря происходящему.       — Ты расстроена тем, что я здесь? — обжигающий холод, что взгляд, что голос.       Расстроена? Джихи счастлива, что на неё опять смотрят эти глаза, и в тоже время возникает желание бежать, и пусть её бьет охранник. Отец будет в негодовании, но вынести такую психологическую давку она не в состоянии.       Из-за этого Джихи чувствует себя так паршиво, что хочет содрать с себя эту кожу, развалиться на полу. Такое ощущение, что из неё вытрясли всё живое. Это нервно возбуждает и каждую клетку в организме пропитывает.       Исчерпала себя. Но ей нужно адаптироваться, как делала всегда, как будет делать в дальнейшем.       — Ты язык проглотила? — с лёгким смешком спрашивает, расстегивает на запястье часы, показательно вытягивает руку, бросая их рядом на постель. — Это развяжет твой язык?       Давай же, сдавайся, я ведь могу надавить больнее…       — Можешь сказать свои предпочтения, — холодно произносит и сглатывает подходящую рвоту к себе.       — Нет. Делай, что хочешь.       Кивает, отключая всё в себе внутри и опускается на колени, расстегивая пуговки на черной рубашке дрожащими руками. Только не смотреть в глаза. Только не…       Юнги же их не отводит, смотрит сверху вниз, будто парализуя. Закончив с пуговками, проходится холодными пальцами по телу, поднимаясь к шее. Утыкается взглядом в губы. Красивые, тонкие, стоит ей на сантиметр придвинуть лицо, как Юнги в знак протеста разворачивает голову.       — Не нужно этого… Сними, — после кивком указывает на ожерелье, а Джихи мурашки холодные окутывают, вспоминая, какое уродство там скрывается.       — Пусть будет. Это стоит дорого, как и я.       Юнги падает легко на спину, а Джихи, поняв всё, садится верхом на его бедра.       — Ты говорил, что смотришь на девушку с желанием в постели? Что-то не видно в твоем взгляде…       — Может, ты плохо возбуждаешь?       Плохо? Ей говорили, что она в этом профессионал.       Джихи, переводя дыхание, нагибается, проводит языком от груди до шеи, прекрасно видя и чувствуя, как чужая кожа покрывается мурашками. Отстранившись от его шеи, легонько чмокнула в подбородок, запуская пальцы в его густые мягкие чёрные волосы. Трется об него и на секунду прикрывает глаза, понимая, как она ужасно выглядит.       Выравнивается и, приподнявшись, немного берется за пряжку ремня под собой.       — Джихи, достаточно.       Но она не останавливается, в голове только одно: «Только бы побыстрее, и домой».       — Прекрати.       Юнги перехватывает запястье, валит Джихи на спину и смотрит свирепо.       — Твою мать, что ты, блять, творишь?! Что с тобой не так?! — трясет за плечи, а она только глаза закрывает. — Очнись, Джихи! Что ты творишь со своей жизнью? Хватит быть подстилкой родителей, Тэхёна. Если желаешь этой жизни, ты можешь из этого отеля не вылезать, потому что здесь ты в какой-то момент и скончаешься, — хлещет, бьет, отрезвляет. — И если ты к этому стремишься так, то я, пожалуй, уйду.       Отпускает руки и встает.       Сразу так холодно и ничтожно становится.       Трещит, пульсирует. Джихи смотрит на потолок, пока глаза закрывает пелена слёз.       — Юнги… — хрипло и еле слышно.       Переломанная, изувеченная душа. Никому не нужная, даже ей. Но в этом номере она её не оставит, пусть он заберет, даже если противна, даже если выбросит.       Но пусть заберет с собой, не Суён, а Джихи.       — Юнги, не уходи! — её бьет будто электрическим током, отрезвляя, и она вскакивает, бежит, видя только его отдаляющуюся спину. Он замер и не успевает обернуться, как Джихи, не удержавшись, падает на колени, хватая того за ноги, обнимая и горько рыдая в ткань брюк. — Забери меня, не оставляй!       Рыдает так горько, как ребенок. Джихи чувствует, как его руки ложатся на её, и только качает головой. Не отталкивай, не уходи. Но Юнги сильнее, он убирает её руки и только присаживается на колени, обнимая, и позволяет уткнуться в свое плечо и просто по-человечески поплакать. Джихи с каждым всхлипом сильнее обнимает и знает, руки она не разомкнет.       Она не выдержит так, она умрет.       — Отец, он ведь, — она просто хочет, чтобы он смотрел на неё, как раньше, чтобы хоть немного снять налет его омерзения к себе. — Моя сестра, Джоён, я…я… не могла по-другому… она не должна была пережить всё это, я бы не простила себя, не простила, Юнги…       — Ты за сестру оплатила сполна, она теперь в безопасности, — успокаивает дрожащее тело, слыша, как её дыхание сбилось, превратившись в истерическое. — Но в этом жить ты не будешь, я позаботился об этом.       Побеспокоился? Нет, это не так должно звучать, она ведь знает…       — Сколько? — Джихи поднимает покрасневшие глаза, пока Юнги одной рукой вытирает слезы, а второй продолжает обнимать.       — Три моих отеля.       Это очень много… Она никогда не сможет выплатить ему столько денег.       — Юнги…       — Это очень дешево. Отдай я всё, не хватило бы. Ты бесценна, Джихи, тебя не красят драгоценности, это ты их украшаешь, — Юнги легонько пальцами позади ожерелье расстегивает, а Джихи в страхе закрывает шею обеими руками.       — Покажи мне, — кладет свою ладонь на её. — Не бойся, я только взгляну.       Умоляет, качает головой. Просто не хочет, чтобы он это видел.       — Джихи, мне нужно посмотреть, — сдается, отводит взгляд и руки опускает на колени, сильно сжимая кулачки, чтобы попытаться опять затолкать обратно подступившие слезы.       Юнги просто мрачнеет на глазах. Потому что это выглядело чудовищно. Подушечками пальцев аккуратно проводит по посиневшей с фиолетовыми оттенками коже, которую так изуродовали. Её душили. Обнимает ладонью легонько шею, у Джихи в этот момент дыхание теряется. Становится тепло, когда он большим пальцем гладит кожу.       — Ты не представляешь, что я сейчас испытываю, — Юнги держится из последних сил. Потому что он сам вспоминает это чувство, когда впервые узнал о Соре… Может, поэтому он так держится за Джихи, потому что в ней видит сестру?       Он только сейчас будто замечает, как лихорадочно трусит Джихи и как она прячет свои глаза. Совсем забыл… Поспешно одергивает руку.       Ему нельзя было дотрагиваться до неё.       — Понимаешь теперь, почему я тебя касаться боялся, — объясняет, смотря на растерянный взгляд. — Ты вся рассыпаешься в мужских руках.       — В твоих не страшно, — Джихи сама подается вперед и опять кладет свой подбородок на плечо Юнги, чувствуя легонький поцелуй в шею.       — Гематома со временем пройдет на шее, и боль тоже, — в первое она ещё верила, а вот во второе — не очень.       — Что мне делать, Юнги?.. — шепчет дрожащим голосом, отстраняется, чтобы опять взглянуть в прежние глаза, она пальчиками на груди ткань рубашки его сжимает. — Как мне жить после всего? Как смотреть в зеркало? Как учиться любить себя? Забыть?       — Никогда не будет достаточно времени, чтобы забыть, — очень… обнадеживающе? — Я не даю тебе гарантий на новую жизнь и помочь не смогу. Это ты должна приложить к этому много усилий. Потому что спасают не другие, спасают сами себя. С этим, что там засело, нужно бороться, — указывает пальцем на грудь, туда, где сердце. — А я просто могу обещать быть рядом, помогая здесь, — легонько постучал по лбу. — Я помогу выбить все установки, которых ты придерживаешься, расскажу, как нужно жить дальше.        Да, Джихи все время брыкалась, отталкивала, потому что разучилась доверять. Такие, как она, к себе не подпускают. Именно так вела себя Сора, именно так и ведут себя раненые люди. Не хотят добра, лишь бы не было и зла — боятся боли.       Он видит в ней рассыпанную на атомы, избитую, в которую не так легко вдохнуть желание жизни. Но с неё хватит. Хватит быть чей-то инвестицией. Чьей-то загонной зверушкой. Чьим-то грязным желанием.       — Юнги…       — Да?       — Я не успела тогда сказать и думала об этом очень долго… Ты не виноват в том, за что у тебя условное осуждение. Это человеческая природа — защищать родных любой ценой… И кажется, мы оба оплатили по максимуму… Сейчас мне просто хочется быть с тобой искренней, чтобы хоть как-то отплатить, отблагодарить. Потому что это самое ценное, что у меня осталось. Осталось от Джихи.       У искренности нет альтернатив и вариаций, оценок, критики. Это самый вкусный и важный аргумент в доверии для другого.       Искренность не купишь, это краса человека, которая стала недосягаемой драгоценностью. Как оказалось, самая драгоценная в этом мире была запрятана в этой сломленной девушке.       — Суён?       — Больше нет, теперь только Джихи.