Sunrise

      Март 20, 2018       На улице стояло холодное утро. Я протёр глаза, чтобы восстановить зрение, и опёрся на локти, посмотреть, лежишь ли ты еще в постели или по какой-то причине ушёл.       Я невольно улыбнулся, когда увидел, что ты лежишь на кровати в позе эмбриона, обнимая себя.       Я встал и натянул одеяло повыше, желая, чтобы тебе было тепло. Я держал одеяло, когда ты потянул меня за руку, свернувшись калачиком.       Моя рука прикасалась к твоим тёплым щекам, потирая их.       Было девять утра.       Я только проснулся. И мой мозг, как всегда, не работал. Ни один мой мускул не дрогнул. Я смотрел на тебя, спящего, с открытым от удивления ртом и странным теплом, поднимающимся вверх по позвоночнику; это чувство концентрировалось в твоей руке, что держала мою.       Я думал о том, чтобы лежать в таком неудобном положении, пока ты не проснёшься. Не имело значения, займёт это минуты или часы. Я не посмел бы вырваться из твоих объятий и уйти.       Я помню, как ты держал меня за руку, и подумал: «Должно быть, ночью ему одиноко».       Так и было. О, если бы ты был…       Поэтому я остался, с онемевшей рукой, уставшими ногами, так долго стоявшими и смущенным лицом. Но я всё равно остался.       — Можешь научить меня? — Ты недовольно посмотрел на меня, так как я не согласился. — Какого черта у тебя есть пианино, если ты им даже не пользуешься?       — Я играю на нём, у меня просто перерыв, — ответил я, лежа на кровати и уставившись в потолок. Это было не так просто; никто не сочиняет музыку таким образом.       Ты удивился, что у меня в комнате мало вещей. Там была только одна кровать, шкаф, письменный стол, прикроватная тумбочка и пианино. Я говорил и говорю:       «Проигрывать — это непроизвольно. Отбрасывание является добровольным.»       Я не цеплялся за вещи, были они материальными или нет, потому что они связывали нас.       Конечно, были исключения. И ты всегда был исключением.       — Давай, хён, — умолял ты и проводил пальцами по коричневому дереву пианино. — Научи меня чему-нибудь элементарному.       Ты топал ногами, как ребенок, на что я закатил глаза. Это было смешно, но почему-то этого было достаточно, чтобы убедить меня. Я сел перед пианино, и ты быстро последовал за мной.       Мы сидели так близко друг к другу       — Это первая нота, которую ты должен знать, — я нажал белую клавишу с до. — Сделай то же самое. — Потребовал я.       Ты нажал на клавишу и воскликнул: «Ооо!» — ноты, которые я тебе показывал, начали спрягаться, образовав небольшую мелодию. Твои глаза блестели, а твой рот образовал идеальную букву «О», длинные пальцы перебирали клавиши, которые сегодня, в отличие от предыдущей ночи, больше не заставляют меня плакать.       Ты протянул руку, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Наши руки были теплыми и трясущимися, но идеально переплетёнными. Я был немного удивлен, но взял тебя за руку. Твоя рука была сильной и мягкой, я чувствовал слабое биение твоего сердца в запястье.       Каждый раз, когда ты гладил мою руку большим пальцем, у меня в животе порхали волшебные бабочки.       Я проигнорировал слабый голос в голове, приказывающий мне отпустить. Немного нежности не повредит, верно?       Мы сидели долго, держась за руки, как вдруг ты сказал:       — Сыграй что-нибудь, хён. — Ты закрыл глаза, улыбнулся и положил голову мне на плечо.       Я не прекращал играть ноты на пианино, но у меня были некоторые трудности, потому что я держал тебя за руку. Песня, которую я пытался играть, получалась немного неряшливой.       — Если хочешь, я тебя отпущу. — Сказал ты, краснея.       Я крепче сжал твою руку и настоял, что всё будет хорошо. Я не хотел отпускать тебя.       «В глазах Святого я незнакомец,       Мы все пытаемся найти путь к свободе,       Но в каждой тьме есть утро.       Хотя мы все пытаемся,       Мы все пытаемся…       Но мы все в одном шаге от смерти.»       Ты сразу узнал мелодию, и твой хриплый и глубокий голос зазвенел через четыре стены моей комнаты, наконец покрывая это пространство положительными вибрациями.       «Я заставил себя поверить,       Что во мне больше не осталось сил,       Но искупление не падает к твоим ногам в период полураспада.       В дождь рука об руку с моим поражением       Я смотрел, как рушатся стены.       И я восстанавливал их по частям.»       Сломленные люди, какими бы мы ни были, у нас никогда не будет вечности, поэтому мы жили в тот день. И другие, день за днём.       Всё остальное было размыто в моей голове, но ты был центром моих рассеянных мыслей, или, может быть, ты был теми мыслями. В любом случае, сейчас, здесь, без тебя, мои мысли разбросаны.       С печалью, Мин Юнги