Пепел

      Брендон Мак’Криди был мертв — одна из пуль, выпущенных в его сторону, срикошетила от стены и пробила ему горло, судя по количеству крови вокруг, перебив сонную артерию.       Гэвин сидел на корточках возле его тела и хмуро разглядывал смазливое некогда лицо, на котором сейчас застыла посмертная гримаса ужаса. В воздухе пахло порохом, жженым железом и сильнее всего кровью. Повинуясь внезапному порыву, Рид вытянул вперед руку и протянул ее к широко распахнутым глазам Брендона, закрывая его веки.       — Эй! Тут еще трое! — раздался из глубины подвала голос одного из бойцов.       Гэвин встал в полный рост и повернулся на звук. Он все еще крепко сжимал пистолет на вытянутых вниз руках, но, заметив расслабленную позу окликнувшего их человека, убрал пушку в кобуру.       Боец стоял возле распахнутой настежь двери, из-за которой лился такой яркий свет, что Гэвину на мгновение почудилось, что это ничто иное, как врата в рай. Что их всех перестреляли в этом чертовом подвале, а теперь по непонятной причине апостол Петр решил проводить их в лучший мир, несмотря на все дерьмо, которое они успели натворить при жизни.       Рид медленно подошел к двери, в створ которой уже прошли другие наемники, и замер с широко распахнутыми глазами.       Комната была просторной и светлой. Прямо посередине стоял операционный стол, покрытый некогда белой простыней, густо пропитавшейся теперь синим тириумом. На столе неподвижно лежало обнаженное тело андроида, вернее, то, что от него осталось — торс с развороченной грудью без рук и ног.       Лица андроида Гэвин не видел — оно было отвернуто в сторону, но каштановые, растрепанные волосы узнал сразу.       Это был Коннор — в этом сомнений у Рида не было — и ноги сами понесли сержанта вперед, ближе к застывшему на операционном столе торсу. В голове пульсировала только одна мысль: «Будь живым, пожалуйста, будь живым…»       Гэвин был настолько поглощен Коннором, что не замечал ничего вокруг: ни неподвижное тело, укрытое простыней, словно саваном, лежащее на другом точно таком же операционном столе и не подающее признаков жизни, ни высокого, статного мужчину в белом халате, сидящего на стуле в противоположном углу комнаты.       Рид не видел ничего, кроме Коннора, не слышал, как переговариваются бойцы — он просто шел и шел, приближаясь все ближе к андроиду.       И едва его пальцы коснулись так хорошо знакомых прядей, как Коннор вздрогнул и резко повернул к нему свою голову. И Гэвину пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не отпрянуть в сторону.       У Коннора не было глаз.       На их месте зияли две черные выемки, из которых тянулись провода, из-за чего красивое лицо андроида выглядело жутко и пугающе.       — Эй, а с этим что делать? — зычный голос Чака вырвал Гэвина из его странного транса. — Убить его или что?       Рид как зачарованный повернулся на голос Чака и встретился глазами с сидящим на стуле мужчиной.       Гэвин знал имя этого человека — Майкл Фергюсон Уэртерберри — британский подданный, который, однако, большую часть своей жизни прожил в Детройте.       Гэвин знал об этом человеке очень и очень многое — по сути, все, что содержалось на него в файлах с флешки Элайджи. Именно он был самым вероятным кандидатом на роль Гематолога, и, судя по всему, им и оказался. Лучший студент Кембриджа по специальности «Программное обеспечение в робототехнике», который всю свою жизнь тяготел к медицине куда больше, чем к точным наукам, вроде математики, и который сделал просто невероятную карьеру в Киберлайф…       Гэвин был уверен, что прикончит Майкла голыми руками, стоит только увидеть его воочию, но сейчас, глядя на опустошенное, уставшее лицо Уэртерберри, не чувствовал ничего: ни ненависти, ни презрения. Пустота, царящая в его груди, казалось, разрослась до бесконечности, превращаясь в огромную черную дыру. Сейчас ему было все равно, что станет с этим человеком, волновало лишь одно — корпус андроида, лежащий прямо перед ним и глядящий на Рида своими пустыми, черными глазницами.       Коннор не видел Гэвина, но, судя по тому, как расслабились его искусственные мышцы, по каким-то другим, побочным признакам он сумел определить, кто стоит прямо перед ним. Поэтому, когда рука Рида в следующий раз легла ему на голову, он подался вперед, зажмуривая сохранившиеся веки, крепче прижимаясь к ласкающей его ладони.       И ничего больше не существовало — ни этой комнаты, ни людей, ее заполонивших, только эта простая, наполненная болью нежность.       Продолжалась она недолго, всего мгновение, которое быстро разрушил все тот же Чак. Он подошел к Гэвину и, положив руку ему на плечо, хорошенько тряхнул, заставляя посмотреть на себя. Чаку явно не нравилось то, как сержант среагировал на лежащий на столе обрубок робота — его редкие брови сдвинулись к переносице.       Он окинул Рида тяжелым взглядом и недовольно изрек:       — Может, очухаешься уже? Мы полицию дожидаться не собираемся.       — Чего ты хочешь от меня? — тихо спросил Гэвин.       — Что делать с этим типом? — Чак кивнул в сторону все так же сидящего на стуле Майкла.       Гэвин туда даже не взглянул.       — Свяжите его и оставьте там. Сам разберусь.       — Чем связать-то? Или у тебя, может, веревка есть? — хмыкнул Чак.       — Да. Вот наручники.       — Наручники, говоришь, — протянул Чак, забирая из рук Гэвина стальные кандалы. — На них же есть уникальный номер, верно? Твой уникальный номер.       — Есть.       — И ты не боишься? — мужчина теперь смотрел на Рида с сомнением, слегка сощурив глаз. — Они же тебя вычислят.       Гэвин понимал, что Чак прав, и его непременно вычислят по наручникам, вот только страшно ему не было вовсе.       — А я и не собираюсь прятаться, — спокойно ответил он. — Я остаюсь здесь, так что полиции даже напрягаться не придется, чтобы связать меня с тем, что тут произошло.       Чак несколько секунд молчал, и Гэвин прекрасно понимал, почему — не каждый день встречаешь человека, который готов добровольно лишиться значка и, вероятно, пойти в тюрьму за противозаконную деятельность. Рид уже решил, что тот вообще не произнесет больше ни слова, но ошибся.       — Ты уверен, парень? — вкрадчиво спросил Чак.       Гэвин кивнул.       Чак пожал плечами и двинулся в сторону Майкла. Уэртерберри не сопротивлялся, когда на его запястье застегнулись наручники.       — Все, парни, уходим. Кто-то из соседей наверняка вызвал полицию и копы скоро будут здесь, — скомандовал он, и вояки быстро покинули подвал.       Только после того, как их шаги стихли, Гэвин повернулся к Майклу.       Тот так и сидел на своем стульчике, опустив глаза в пол, и почти не шевелился. Больше всего сейчас он напоминал сломанную марионетку, которую кто-то отрезал от креста кукольника. На Рида Уэртерберри не взглянул ни разу с того самого момента, как его бравый отряд ворвался в эту комнату в полном составе, впрочем, как не взглянул ни на кого из бойцов. Складывалось впечатление, что ему очень и очень стыдно, но Гэвин в это не верил. Причина была куда прозаичнее — у него снова не вышло создать Франкенштейна, судя по лежащему в противоположном конце комнаты трупу.       — Зачем? — чуть слышно произнес Гэвин, и его голос эхом разнесся по помещению. — Зачем ты все это сделал?       Майкл вздохнул, тяжело и громко, а потом все же поднял взгляд от пола и посмотрел прямо на сержанта. Все его лицо выражало такую крайнюю степень отчаяния, которую, наверное, выражало сейчас и лицо самого Рида, мертвенной хваткой вцепившегося в стол, на котором все так же неподвижно, даже не пытаясь имитировать дыхание, лежал Коннор.       — Ради девочки, — глухо сказал Майкл.       — Ради какой еще, мать твою, девочки?       — Эрин. Эрин Мак’Криди.       Глаза Гэвина удивленно округлились. Он знал, что Эрин была дочерью покойного ныне Брендона, чье бездыханное тело лежало сейчас в соседней комнате, но не понимал, как пятилетний ребенок может быть связан с волной отвратительных в своей жестокости преступлений.       — Объяснись! — Рид все еще говорил тихо, но в его голосе послышались приказные нотки, которые, очевидно, уловил и Майкл — он едва заметно вздрогнул и мучительно прикрыл глаза.       — У нее рак желудка, — бесцветно сказал он. — Операция была невозможна, а лучевая терапия не давала результатов. И тогда Брендон…       — Попросил тебя помочь спасти ее? — закончил за него Рид.       Майкл кивнул, рвано и нервно, а потом снова уставился в пол, как провинившийся щенок.       — У меня давно была идея о том, что человека можно… скомбинировать с андроидом и наоборот. Создать что-то совершенное, одновременно являющееся и живым и искусственным, принадлежащее обоим мирам в одно и то же время, — Майкл снова тяжело вздохнул. — Это была всего лишь теория, я никогда не собирался проверять ее на практике. А потом пришел Брендон, и я не смог ему отказать. Он хотел спасти свою дочь, а я… я получил возможность воплотить свою идею в жизнь. Но я не желал никому зла, клянусь, я просто…       — Ты убил двух… нет, уже трех человек и двух андроидов, — зло прервал его Гэвин. — И убил бы еще, если бы мы тебя не остановили.       — Я не убил ни одного из них! — отчаянно отозвался Майкл, снова поднимая свой взгляд на Рида. — Они все погибали из-за своих болезней, я же просто пытался помочь им!       — И ты считаешь это оправданием, падаль? — с омерзением произнес Гэвин.       — Считал. Действительно считал, но потом, я понял, что ошибался. Брендон лгал мне, — в голосе Майкла слышалась искренняя, неподдельная боль. — Он говорил, что все люди, как и все андроиды, которых он приводит, добровольно согласились на операцию. И я верил! Верил, потому что с людьми так и было, а роботы подчинялись беспрекословно. Но на самом деле Брендон просто выкрал мои исходные коды.       — Коды чего?       — Управляющей программы андроидов. Ее написал Камски, но именно я привел ее к тому самому виду, в котором она существует сейчас. Как только Брендон получил исходники, он каким-то образом смог вытащить из них алгоритм, отвечающий за генерацию кодов авторизации андроидов. Все роботы, которых он ко мне приводил, шли за ним не по доброй воле, я просто узнал это слишком поздно. И не узнал бы никогда, если бы не Коннор.       — Что значит «если бы не Коннор»? — нахмурился Рид.       — Он догадался обменяться со мной своими данными, — Майкл поднял руку и опустил рукав халата ниже, демонстрируя идеально белый пластик. — Я ведь тоже не совсем человек… Собственный первый эксперимент, поставленный над собой же.       — Тогда почему? Почему ты его не отпустил?       — Потому что Брендон сошел с ума. Он не хотел ничего слушать. Его волновало только одно — спасение своей дочери, поэтому мне пришлось закончить начатое. Он держал меня на мушке, и Коннор подтвердит мои слова, как только вы приведете его в норму. Я не оправдываю себя — моя вина неискупима, я просто рассказываю вам правду.       — А там? — Гэвин кивнул в сторону мертвого тела на операционном столе, накрытого белой простыней. — Кто лежит там?       — Мистер Стюарт. Он умер этой ночью. Я никак не мог ему помочь.       Гэвин открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но не успел, потому что в это же мгновение в комнату ворвался отряд полиции и взял всех присутствующих в комнате людей на мушку. ***       Гэвин сидел в КПЗ, куда его поместили прибывшие и повязавшие его полицейские. Майкла Уэртерберри они тоже забрали — тот даже не отрицал своей вины, как на духу выложив все копам. Их посадили в разные камеры, чему Рид был несказанно рад.       Как увозили Коннора Гэвин не видел, но знал, что его в срочном порядке доставили в башню Киберлайф, где его уже дожидался отряд техников. А примерно с полчаса назад старый алкаш сообщил, что андроида подлатают и что его жизни ничего не угрожает. Сам Андерсон как раз собирался отправиться к своему напарнику, чтобы проведать его и лично убедиться в том, что все будет в порядке. Напоследок, перед тем как уйти, Хэнк сердечно поблагодарил Рида, который только устало кивнул в ответ.       Еще через час к нему пришел офицер, имени которого Гэвин не помнил, и вывел сержанта из камеры. Гэвин догадывался куда и зачем его ведут, поэтому сохранял молчание, послушно позволив снова заковать себя в наручники.       А вот полицейский, похоже, напротив, горел желанием узнать, за что его старший коллега попал, пусть и временно, за решетку.       — Что произошло, сержант? — робко поинтересовался он.       — Серьезно? Я-то был уверен, что весь участок только и делает, что перемывает мне кости, а у вас, оказывается, даже слушок не прошел?       — Прошел. Вернее, прошли, — тут же возразил офицер, подозрительно косясь на слишком уж спокойного Рида. — Только они один другого глупее и я им не верю.       Гэвин невесело ухмыльнулся и покачал головой, внимательно глядя себе под ноги:       — Не доверяешь своим коллегам?       — Не верю слухам.       — А мне, значит, поверил бы?       — Вас бы я выслушал и сделал выводы, — спокойно ответил офицер.       — Далеко пойдешь… — бесцветно протянул Гэвин.       — Надеюсь. Так что? Вы скажете, что случилось?       — Нет, — покачал головой Рид.       — Я так и думал.       Они поднялись по лестнице и быстро пошли по участку, где Гэвин то и дело ловил на себе заинтересованные взгляды коллег.       — А вот они в сплетни верят, — снова ухмыльнулся Рид.       — Разумеется. Они же их и придумывают.       — Ну, очернить мое имя сильнее сложно, так что пускай.       Они подошли к абсолютно темному сейчас аквариуму Фаулера, и офицер, предварительно постучавшись, завел Гэвина внутрь.       — Капитан, я привел сержанта Рида, как вы и просили, — отрапортовал он пустому кабинету. — Вот же… Видимо, он снова отошел, чтобы пообщаться с ФБР. Что ж, тогда вам придется подождать его здесь, сержант.       Офицер снял один из наручников и приковал его к специальной выемке на краю стола Фаулера. Гэвину всегда было любопытно, нахрена здесь вообще нужна эта штука, и теперь, наконец, он нашел ответ — для таких вот опальных копов, которым стал он сам. Молодой полицейский окинул Рида долгим взглядом и покинул кабинет капитана, снова оставляя сержанта в одиночестве, которому тот сейчас был только рад. Здесь, в отличие от камер, было тихо, и Гэвин мог хорошенько обдумать свое положение.       Оно было незавидным, как ни крути, и грозилось стать только хуже после того, как его (а в том, что это произойдет, у Рида сомнений не было) допросят ФБР.       Фаулер наверняка попытается его выгородить, возможно даже занимается этим прямо сейчас, пока закованный в наручники Гэвин ожидает в его кабинете, как привязанный на входе в супермаркет пес. Вероятно, учитывая стаж и репутацию капитана, у него это даже получится, и тогда Рид мог бы даже сохранить если не доброе имя, то хотя бы работу. Вот только Гэвин твердо решил не оставаться в участке. Все кончено: Элайджа победил, Рид как всегда проиграл, и теперь единственное, что ему остается — это спрятаться в своей конуре, поджав хвост, ведь что еще делать побитой псине?       Гэвин поднял голову, впервые за долгое время отрывая взгляд от досконально изученного уже кафеля, и посмотрел на участок сквозь затемненное, ставшее односторонним зеркалом стекло. Работа там шла своим чередом: полицейские, казалось, забыли о существовании сержанта, стоило ему скрыться за дверями кабинета капитана. Если они и бросали взгляды в его сторону, то делали это незаметно и быстро, снова утыкаясь в свои терминалы и бумаги. Все были заняты делом. Все, кроме Ричарда, который не отрываясь смотрел сквозь темное стекло прямо на Рида. Андроид видел его, в этом Гэвин не сомневался, видел и прожигал его насквозь своими льдистыми глазами, в которых раньше отражалось так много хорошо скрываемых, но все равно различимых эмоций, а сейчас осталась всего одна — боль.       Что случилось, Гэвин? — без слов спрашивали его не настоящие серые радужки. — Что вы на этот раз натворили, сержант? Почему не попросили меня о помощи? Рид только вздохнул, откидывая голову на спинку дивана и устало прикрывая веки.       Все это — Ричард, Камски, Фаулер, проклятый участок и все его обитатели вместе взятые — больше не имело значения. Все они останутся в прошлом, как тени другой, далекой жизни, которую Гэвин решил оставить позади, и постепенно их лица и силуэты размоются в памяти так, что отличить одного от другого станет невозможным.       Вот только лицо Коннора он забыть не сможет, в этом Рид был абсолютно уверен, как не сможет забыть и так похожее на его лицо Ричарда.       Глаза Гэвина все еще были закрыты, поэтому он не видел, но слышал, как хлопнула дверь, а после раздались тяжелые, злые шаги капитана. Он проследовал к своему столу и, судя по скрипу, приземлился на стул.       Рид знал, что сейчас Фаулер сверлит его яростным взглядом, ожидая от подчиненного (или бывшего подчиненного) хоть какой-то реакции, и Гэвин, вздохнув, разлепил веки и повернулся к капитану:       — Я знаю, что мои действия шли в разрез с уставом, но…       — Какого хрена, Рид?! — резко перебил его Фаулер, брызгая слюной. Его лицо блестело от пота. — Объясни мне, какого хрена ты устроил?       — Спас полицейского, — сухо констатировал Гэвин, — И, насколько я понимаю, нашел Гематолога. Он же дает показания?       — Дает. А сейчас их будешь давать ты. Сначала мне, потом ФБР.       — Перкинс? — спросил Гэвин.       Фаулер кивнул:       — Перкинс. А теперь объясни мне, какого хрена ты творил? Почему не запросил официальный захват, раз раскусил гада?       — Я получил информацию незаконным методом, — тихо ответил Гэвин. — Времени было мало, вот и пришлось действовать самостоятельно.       — Блядь, Рид! Ответь мне на один вопрос — я тебе что, враг? — рявкнул Фаулер.       — Нет, — опешил Гэвин.       — Или, может, я тебе палки в колеса вставлял постоянно?       Гэвин нахмурился, не понимая, к чему клонит капитан, и отрицательно покачал головой.       — Так какого хера ты не пришел и не рассказал обо всем мне, а, Рид? Посидели бы, подумали вместе и обошлось бы без лишней херни! А теперь в меня вцепились федералы, во главе с Перкинсом, которой спит и видит, как тебя поднимают на вилы! И сейчас ты пойдешь к нему, и не смей вякнуть чего лишнего! Будешь придерживаться версии, которую придумал Ричард: ты был неподалеку, решил снова проверить Сент-Клер и окрестности, где опрашивал местных, когда услышал про выстрелы и рванул на вызов. Обнаружив преступника, ты взял его на мушку, и, выслушав признание, арестовал его, как того требует протокол, и принялся ждать подмогу. Ты понял?       — Да.       Фаулер несколько секунд сверлил сержанта своим тяжелым взглядом:       — И только попробуй еще раз выкинуть что-то подобное, Рид!       Гэвин криво улыбнулся одними уголками губ, снова переводя взгляд на белый, вычищенный до блеска кафель:       — Не волнуйтесь, капитан. Следующего раза не будет…       — Я на это надеюсь!       — …Потому что я увольняюсь.       Тишина, повисшая в кабинете, была такой густой и совершенной, что буквально оглушала. Глаза Фаулера медленно распахивались все шире и шире, пока брови не уползли так высоко наверх, что, казалось, еще немного и они переселяться жить на его гладкую лысину.       Рид видел это боковым зрением, все так же разглядывая полы у себя под ногами, не смея поднять взгляд на своего капитана. Он знал, что Джеффри его заявление не понравится, но такой реакции не ожидал.       — Что значит увольняешься? — бестолково переспросил Фаулер.       — Я не хочу больше работать полицейским. Ни здесь, ни где либо еще.       Джеффри несколько раз моргнул, а потом поднялся на ноги и, обойдя стол, достал из кармана ключи от наручников. Он освободил руки Рида, и тот сразу же принялся растирать ноющие запястья.       — Иди в допросную, Перкинс ждет. Мы поговорим позже.       Гэвин отстраненно кивнул и вышел из кабинета Фаулера, тут же натыкаясь на множество любопытствующих, направленных на него взглядов, впивающихся в его тело и лицо десятками мелких, бритвенно острых иголок.       Гэвин прошел мимо, старательно делая вид, что не замечает того, как смотрят на него коллеги.       Не замечает того, как смотрит на него Ричард. ***       Гэвин сидел на крыльце своего дома, держа между указательным и средним пальцем медленно тлеющую сигарету. Справа от него на ступеньке стояла открытая бутылка джина, пустая на треть, что, учитывая то, что это была уже вторая, совершенно не нравилось наблюдающему за ним Алексу. Андроид застыл в дверях, неловко теребя край своей футболки.       — Гэвин… — робко позвал он, не надеясь на ответ. Алекс достаточно изучил повадки своего соседа по дому, чтобы знать наверняка, что сейчас Рид слишком расстроен, чтобы вести беседу.       Как и знал то, что в таком состоянии Гэвин способен натворить множество разнообразных глупостей и попасть в неприятности. Вообще-то, у Алекса сегодня была смена, и сейчас ему следовало быть не здесь, а за барной стойкой, однако андроид не мог оставить Рида одного, только не сейчас, поэтому взял отгул и теперь, стоя в полуметре от напивающегося сержанта, пытался решить, как ему следует поступить.       — Гэвин, пожалуйста, — тихонько попросил андроид. — Тебе не стоит пить…       Гэвин не ответил, только затянулся и медленно выпустил изо рта дым, который тут же растворился в теплом летнем воздухе, оставляя после себя только горьковатый запах никотина и смолы. Он снова потянулся к бутылке и сделал несколько больших глотков, морщась, когда алкоголь пробежал по пищеводу горячей волной, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони.       Алекс сделал несколько неуверенных шагов вперед и присел на корточки возле Рида. Тот, казалось, вовсе этого не заметил, все также глядя прямо перед собой на раскидистую яблоню.       — Гэвин… Позволь помочь тебе…       — Ты не сможешь помочь мне, жестянка, — тихо отозвался Гэвин. Его голос был бесцветным и казался смертельно уставшим, от чего Алексу стало не по себе. — Все кончено. Он победил.       — Я не понимаю… Кто? Кто победил, Гэвин?       Гэвин не ответил. Он все так же глядел вперед, как зачарованный, своими пьяными, чуть плывущими глазами. В них не было ничего: ни боли, ни отчаяния, только пустота, как у куклы. Или у андроида, который так и не стал девиантом. Алекса это пугало — до дрожи в искусственных коленных чашечках, поэтому он осторожно, почти невесомо коснулся плеча Гэвина. Тот чуть дернулся от неожиданности, но руку робота не сбросил.       — Может быть, тебе станет легче, если ты поделишься, вместо того, чтобы держать все в себе? — Алекс говорил тихо и ровно, стараясь не выдать собственного волнения.       Гэвин вздохнул и все же посмотрел на андроида, который внимательно вглядывался в лицо человека.       — Я ухожу из полиции, — поведал он таким тоном, будто говорил о том, что забыл купить хлеба.       — Что? Почему? — ошарашенно спросил Алекс.       — Я хочу уехать.       — Куда?       — Не важно, лишь бы подальше отсюда, — Гэвин хрипло, болезненно рассмеялся, — Ты не представляешь себе, как я ненавижу этот город…       — Я тоже его ненавидел, — задумчиво протянул Алекс. — Тогда, в «Эдеме», когда стал девиантом, я чувствовал себя просто ужасно, когда мне приходилось терпеть то, что делали со мной все те мужчины… А потом появился ты и изменил все. Ты спас меня, Гэвин, позволь хотя бы попытаться помочь тебе!       — Просто дай мне побыть одному, жестянка, — попросил Рид. — Мне нужно многое обдумать. Я буду в порядке. Обещаю.       — Нет, я… — попытался спорить андроид, но Гэвин его перебил:       — Пожалуйста, — тихо сказал он, и в этом слове было столько чувства, что Алекс отступил.       — Я буду в своей комнате.       Алекс поднялся на ноги и ушел, оставляя Гэвина в одиночестве, как тот и просил. Рид тут же снова приложился к бутылке. От алкоголя вело, и начинало подташнивать, а вот желанной амнезии никак не случалось. Наоборот — все навалившиеся переживания будто увеличились в весе, разрастаясь в груди, давя на сердце и легкие, причиняя почти ощутимую физическую боль.       Внезапно Риду стало тесно. Хоть он и находился на улице, Гэвин чувствовал себя загнанным в угол зверем, за которым вот-вот придет зверь куда сильнее и опаснее.       Оставаться здесь было невыносимо, и Рид знал всего одно место, где он всегда, или почти всегда, чувствовал себя уютно несмотря ни на что. Он встал на ноги, крепко сжимая горлышко бутылки, и зашел в дом.       Соскучившаяся Язва тут же бросилась ему в ноги, и Гэвин чуть не споткнулся об ее толстое, мурчащее тельце. Рид тихонько выругался, перешагивая через пушистую самоубийцу, и побрел дальше в свою комнату, чувствуя, как его ощутимо пошатывает. Здесь он быстро (насколько позволяли непослушные руки) переоделся в джинсы и футболку. Распихав по карманам деньги, мобильник, сигареты и зажигалку, Гэвин, не забыв прихватить с собой джин, вышел на улицу, с удовольствием подставляя лицо теплому летнему ветру, прикрывая уставшие глаза.       А когда веки вновь распахнулись, перед очами Рида стоял Ричард, мигая в темноте желтым диодом.       — Сержант… — андроид склонил голову к плечу.       Гэвин молча обошел девятисотого и двинулся вперед по тихой, ночной улице. Болтоход не отставал.       — Оставь меня в покое, тостер, — устало попросил Гэвин, не оборачиваясь. Он твердо знал, что жестянка идет сзади — слышал его ровную поступь прямо за своей спиной.       Ричард, очевидно, пропустил слова Рида мимо ушей: он не ответил, но и траектории своего движения не сменил, все так же следуя по пятам за сержантом. Впрочем, до тех пор, пока бывший напарник молчал, Гэвин мог делать вид, что никакого робота рядом нет, чем он успешно и занимался всю дорогу до холма. А добравшись до лавки, Риду стало совершенно фиолетово до того, что за ним притащился бестолковый болтоход — открывающееся отсюда зрелище захватило его полностью, как и всегда, успокаивая расшатанные нервы. Гэвин развалился на сидении, вальяжно закидывая ногу на ногу, и откупорил бутылку.       Ричард бросил на нее долгий, неодобрительный взгляд:       — Вам не стоит больше пить, сержант.       Гэвин выпил.       Девятисотому этот демонстративный акт неповиновения явно не понравился, но он промолчал, переводя свои льдистые глаза с бутылки на Рида, а после на панораму ночного Детройта. Он стоял справа от лавки, так что Гэвину не было видно его диода, хотя сержант готов был поставить свой дом на то, что сейчас чертова лампочка мигает красным.       Андроида буквально распирало от желания высказаться — Гэвин это видел. Научился читать многое на его обычно безэмоциональном лице за то время, что они провели вместе: и как напарники, и как любовники, и как враги. Рид достал из заднего кармана пачку сигарет и, выудив из нее одну раковую палочку, закурил, переводя взгляд с застывшего девятисотого на город, светящийся внизу мириадами огней, затмевающих своим светом свет звезд на небе.       — Ну? — выдохнул Гэвин. — Выкладывай, чего хотел?       Ричард очень по-человечески нахмурился и окинул сержанта удивленным, недоверчивым взглядом. Диод действительно переливался с золотого на алый, и Рид усмехнулся про себя, неожиданно осознавая, что знает жестянку, пожалуй, лучше, чем самого себя.       — Я слышал, вы собираетесь уволиться из полиции Детройта.       Гэвин глубоко затянулся, щурясь от боли, из-за попавшего в глаз дыма, чувствуя, как тот тут же начинает слезиться.       — Даже если так — тебе-то какое дело?       Рид знал, вернее, понимал, почему девятисотого так волнует этот вопрос, но не мог снять с себя настолько привычную маску безразличного сукиного сына даже в тот момент, когда ему пиздец как нужен был рядом кто-то, кого, пусть даже с натяжкой, можно назвать «близким».       — Вы мне не безразличны, сержант.       Гэвин неровно, судорожно вздохнул, выпуская из легких сизоватый дым, и отшвырнул бычок в сторону. Забавно, ведь эти же самые слова говорил ему другой человек — Арчибальд Аллен, но звучали они совсем иначе. Капитан хотел его, Рид это знал, как хотел и РК, вот только желание это было разным. Аллен желал его тела, желал того сержанта Гэвина Рида, которого толком не знал, в то время как Ричард жаждал несколько иного — его настоящего. Такого, каким хмурый полицейский представал лишь перед небольшой горсткой людей и крайне редко. И это подкупало. По большей части потому, что сейчас Гэвину хотелось снова стать именно таким — слабым, уязвимым, нуждающимся в сильном плече рядом.       Рид стряхнул пепел с сигареты и повернулся к андроиду:       — Почему я?       Несколько секунд Ричард просто смотрел на Гэвина, а потом медленно подошел к нему и опустился на колени прямо возле его ног. Длинные пальцы коснулись затянутых в джинсы коленей сержанта, и в груди у Рида кольнуло — больно и сильно.       Лицо девятисотого освещалось только бликами от его же диода, и в градациях красного и золотого оно казалось высеченным из мрамора. Гэвин не спрашивал — он знал, что сейчас перед ним на коленях стоит настоящий, не оскверненный Элайджей Ричард, хотя и не мог объяснить этой твердой уверенности даже самому себе.       Рид протянул руку вперед, скорее инстинктивно, чем отдавая себе отчет в том, что именно он делает, и девятисотый приложил к его ладони щеку. Андроид ласкался, как щенок, потираясь своей искусственной кожей о шершавую, горячую кожу сержанта, внимательно и сосредоточенно глядя в лицо человека.       — Зачем? — глухо спросил Гэвин, прикусывая губы, и, заметив ноту непонимания на лице робота уточнил. — Зачем ты хранил то кольцо?       У Рида не было сверхчувствительных сенсоров на кончиках пальцев, но даже без них он почувствовал, как температура тела андроида резко подскочила вверх, становясь почти обжигающей.       — Я не… Я не хранил ее, сержант.       Гэвин громко сглотнул, и без уточнений понимая, что имеет в виду Ричард. Разумеется, это был не девятисотый — всего лишь Элайджа, который прекрасно знал, как и когда уколоть брата максимально болезненно.       Ричард опустил голову ниже и положил ее на бедро сержанта, касаясь макушкой его паха. Он все еще стоял на коленях, не осмеливаясь больше смотреть на Рида, но все же произнес тихо и отчаянно:       — Мне очень жаль, сержант.       И эта фраза сорвала внутри Гэвина какую-то основополагающую клемму, выпуская всю боль и безнадежность наружу. Он так же, как и андроид, опустился на колени на влажную от росы траву и взял лицо девятисотого в свои руки, внимательно вглядываясь в его льдистые, но, во всяком случае сейчас, удивительно теплые глаза. В эту самую секунду перед ним был настоящий, без посторонних примесей Ричард, тот самый Ричард, который вытащил его из чертового Кроличьего подвала, тот самый, что дарил ему столько радости, боли и удовольствия одновременно, что мир плыл и таял, пока Рид был в его руках       — Сержант…       — Больше не сержант, болтоход… — прошептал Гэвин, касаясь своими губами искусственных, но таких знакомых губ робота. Это даже поцелуем назвать было сложно, но тем не менее Рид почувствовал давно забытое ощущение покоя, которое он так часто находил в прошлом в объятиях именно этой машины.       Ричард опешил — он явно не ожидал такого от сержанта, но все же попытался ответить на поцелуй в той же манере: не углубляя и не опошляя его. Он длился недолго, всего пару секунд, но, казалось, прошла целая вечность, прежде чем Гэвин оторвался от губ андроида. Рид тяжело, даже как-то загнанно дышал, глядя ровно вниз, будто боясь посмотреть на девятисотого.       — Все могло бы… могло…       — Я знаю, сержант, — Ричарду все еще не нужно было слов, чтобы понять, о чем говорит Гэвин.       Рид снова прильнул к андроиду, наваливаясь на него всем телом, буквально укладывая того на траву. Рука сержанта скользнула по неизменному черному свитеру, опускаясь ниже, и принялась распускать ремень на узких джинсах робота. Ричард не сопротивлялся, напротив — он опустил и свои руки вниз, помогая явно нетрезвому человеку освободить себя от лишней сейчас одежды.       Он знал, что произойдет в следующую секунду, и не только потому, что постоянно считывал гормональную информацию Гэвина, анализируя его дыхание — звук второй расстегивающейся ширинки был достаточно красноречивым, чтобы сказать все. Девятисотый только приподнял бедра, позволяя стащить с себя брюки еще ниже, так, чтобы он смог раскинуть бедра чуть шире, впуская в себя горячий, пульсирующий член Рида. Как только тот вошел до упора, Ричард низко, гортанно простонал. Не потому, что программа имитации требовала от него именно такой реакции, а потому что его действительно проняло до дрожи то, что сейчас он чувствовал сержанта внутри своего тела — настоящего, теплого… желанного.       Гэвин замер на самой глубокой точке и, обняв девятисотого так крепко, что, будь тот человеком, у него наверняка затрещали бы ребра, уткнулся куда-то в район его ключицы своим горячим лицом.       — Не надо… — выдохнул Рид, когда андроид толкнулся бедрами вперед и вверх. — Останься так.       — Как скажете… Как скажешь, Гэвин.       Ричард больше не пытался двигать тазом, но и бездействовать он тоже не мог, а потому просто обнял человека в ответ, чувствуя, как внутри него пульсирует и дергается член сержанта.       А потом Рид начал двигаться, плавно и сильно, будто пытаясь впитать в себя то немногое, что мог получить, стараясь проникнуть как можно глубже в не настоящее тело с каждой своей фрикцией и при этом не доставить боли партнеру, который боль чувствовать не может вовсе. Как и физического наслаждения, но Гэвин наплевал и на это, просовывая ладонь между их тел, хватая каменно-твердый член андроида. Для Ричарда это было не больше, чем моральной симуляцией, но даже она оказалась настолько мощной, что он снова не смог сдержать стона, подмахивая бедрами навстречу руке Рида.       — Черт! Ты слишком… узкий… — пьяно выдохнул Гэвин.       Ричард бился и задыхался под напором сержанта, и пусть все это и было всего лишь имитацией, он ощущал все так же реально, как, должно быть, ощущают и люди.       — Гэвин… Гэвин… — как безумный повторял он, наслаждаясь звуком имени человека, который когда-то добровольно и безраздельно принадлежал ему.       И Гэвин, будто расслышав в его шепоте немую просьбу, начал двигаться резче и быстрее, вбиваясь в жаркое, податливое тело все сильнее с каждой секундной, жадно ловя ртом воздух. Рид замер всего на секунду — чтобы закинуть все еще скованные спущенными до щиколоток брюками ноги андроида себе на плечо и нависнуть над ним, то и дело касаясь губами губ. В этой позе член человека проникал невероятно глубоко в его тело, настолько, что, казалось, одно неловкое движение, и тот сможет достать до самого тириумного насоса.       Ричард стонал — низко и глухо, почти не останавливаясь, потому что он действительно ощущал удовольствие, волнами прокатывающееся по его не настоящему телу. Это было невероятно приятно — понимать, знать, что сейчас он и сержант являются, по сути, единым целым, но еще приятнее было наблюдать за наполненным удовольствием лицом Рида.       — Боже!.. — простонал Гэвин, когда андроид сжал мышцы, крепче обхватывая влажными стенками член сержанта.       Рид зажмурился и снова ткнулся лицом в шею робота. Ричард глубоко вдохнул, ощущая аромат волос Гэвина, наслаждаясь букетом из его шампуня, пота и натурального, естественного запаха самого сержанта — мускусного, чуть горьковатого, но такого знакомого. Он запомнил его еще с того, самого первого раза в подвале, когда сам Ричард был еще обычной машиной, выполнявшей жестокий приказ, и сейчас андроид подумал о том, что, возможно, именно этот запах и стал первой, отправной точкой в долгом путешествии к его девиации.       Пальцы Гэвина с силой мазнули по головке Ричарда, и тот задохнулся, крепче цепляясь за спину сержанта.       — Я сейчас… кончу… — выдохнул Рид, не отнимая лица от шеи робота.       Ричард знал это и так — чувствовал, как напряженный член внутри его тела чуть увеличивается в объеме и начинает подрагивать, и как поджимаются яйца, при каждом толчке касающиеся его ягодиц. Гэвин изливался глубоко в его теле, двигаясь рывками, сопровождая каждый из них низким, будто звериным рыком. Ричард тоже кончил, достигая наивысшей точки морального удовольствия, ощущая, как сокращается подвздошная мышца нависшего над ним человека, но и выплеснуть искусственное семя, пачкая свой живот, и, вероятно, свитер, он тоже не забыл — знал, как людям это важно. Знал, как это нравится Риду.       Гэвин вышел не сразу. Некоторое время он так и лежал на андроиде, хрипло и неровно дыша. Его сердце выдавало бешеный ритм, стуча так громко и интенсивно, что не нужно было обладать сверхчеловеческим слухом, чтобы услышать его биение. Член Рида постепенно обмяк, и, когда сержант все же оторвался от девятисотого, поднимаясь, выскользнул из дырки робота с пошлым, влажным звуком.       Гэвин поправил футболку и застегнул штаны, то же самое сделал и Ричард, поднявшийся с травы вслед за человеком. Краем глаза он наблюдал за тем, как Рид, пошатываясь, делает несколько шагов к лавке и, подняв бутылку джина, тут же присасывается к ней.       Плохо, учитывая то, что после секса сержант любил еще и покурить.       — Гэвин, уровень алкоголя в твоей крови очень высокий, — Ричард говорил очень тихо, виновато мерцая желтым, помня о том, как резко сержант обычно реагирует на подобные высказывания. — Позволь проводить тебя домой.       Гэвин ответил не сразу: сперва он снова сел на лавку и принялся копошиться в заднем кармане в поисках пачки Кэмела.       Только прикурив и сделав первую, глубокую затяжку, он, наконец, сказал:       — Чуть позже, жестянка.       Остаток вечера они провели в молчании — слышно было только как ветер тихонько играет с листвой в кроне старого, массивного дуба на краю холма. Гэвин пил медленно и неторопливо, то и дело прикладываясь к постепенно пустеющей бутылке, а андроид смотрел на город.       В его голове (в которой сейчас — он был в этом уверен — нет Камски) роилось так много мыслей, что, казалось, не справляется даже мощнейший процессор передовой модели. Хотелось так многое сказать Риду, еще большее — спросить, но он молчал, принимая правила игры, установленные человеком.       Они двинулись в сторону дома Гэвина спустя один час тридцать семь минут и одну бутылку джина. Гэвина отчаянно шатало, поэтому Ричарду пришлось обнять сержанта за талию, закинув одну из его рук себе на плечо. Рид этому не противился — казалось, он вообще слабо понимал, что происходит и где он находится. Андроиду не нравилось, что человек снова довел сам себя до подобного состояния, но, с другой стороны, ему очень нравилось касаться Гэвина, ощущая своей искусственной кожей тепло настоящей, человеческой даже сквозь толщу одежды.       Всю оставшуюся ночь (после того, как нехотя вручил практически бездыханное от алкоголя тело сержанта до ужаса злому Алексу), как и весь следующий день Ричард провел у себя в квартире, стоя у стены на кухне, не моргая глядя в окно. Он думал о том, почему Гэвин сделал это — зачем переспал с ним там, на холме, почему был так нежен с тем, кто, по сути, мучил его последний год, то и дело унижая и причиняя боль, и никак не мог найти ответа.       И только на следующую ночь, когда часы, висящие над ни разу не использованной плитой показывали час после полуночи, Ричард, наконец, все понял. И это осознание заставило его со всех ног броситься в дом к сержанту Риду.       К человеку, который попрощался с ним на холме почти сутки назад.