Пепел

      Гэвин стоял у резиденции своего брата, глядя не на дом, а на расходящуюся рябью гладь воды. Дождь так и не перестал, заливая все вокруг крупными, неожиданно холодными каплями.       Рид даже не пытался укрыться от них — наоборот, с удовольствием подставил лицо падающей с неба воде.       Сигарета промокла и потухла, но Гэвин все равно сжимал ее между пальцами и периодически подносил ко рту. Он не знал, чего ждать от сегодняшнего дня, скорее всего — ничего хорошего, но чувствовал, что впервые в жизни собирается сделать что-то правильное, что-то действительно стоящее. Вероятнее всего, это станет последним поступком в его жизни, но Рид был к этому готов. Он дохера всего натворил за свою жизнь, и вот пришло время расплатиться за все. Пусть даже его палач будет вменять ему совершенно иное.       Гэвину вспомнилось детство, когда он, так же как и всю последующую жизнь, был всего лишь блеклой тенью своего старшего брата. Элайджа был умен, талантлив, целеустремлен, а Рид… Ну, Рид просто был — и на этом все. Лет до десяти он смотрел на Камски, как на Бога, всеми силами стараясь быть похожим на него. Разумеется, тщетно. Кроме того, как бы Гэвин ни старался, он никак не мог привлечь к себе внимания ни матери, ни отца. Им, казалось, вообще было наплевать на то, что происходит в жизни их младшего сына. Они его не то чтобы игнорировали — нет, его кормили, одевали и даже заботились, когда он болел, вот только все это было крупицами в сравнении с тем, что получал Элайджа. Маленький Гэвин искренне не понимал, что ему нужно сделать, чтобы заслужить внимание родителей. Он брался за все подряд, но даже когда в чем-то достигал относительных успехов, удостаивался разве что пренебрежительного и незаинтересованного «Молодец».       В школе он тоже был изгоем — другие дети совершенно не воспринимали Рида, и зачастую дело доходило даже до рукоприкладства.       Гэвин дрался всегда до последнего. Даже тогда, когда силы обидчиков во много раз превосходили его собственные. И вот однажды, когда ему было лет одиннадцать или двенадцать, его зажали в углу целых четверо ребят на класс старше, которые били его до тех пор, пока Рид не сжался в комок и позорно не захныкал.       «Нытик-Гэви», — смеялись дети, кто-то даже плюнул в него. — «Какой же ты жалкий неудачник!»       Прозвище приклеилось к Риду настолько крепко, что уже на следующий день его называла так вся школа. Гэвина и раньше не очень-то любили, но если прежде он был просто замкнутым мальчиком для битья, то теперь стал главной мишенью для любого, у кого чесались кулаки.       «Нытик-Гэви! Нытик-Гэви! Нытик-Гэви!»       Впрочем, то, что Рида начали бить регулярно, принесло и что-то вроде пользы. Во-первых, Гэвин научился драться. Если сначала он только получал по лицу, ребрам, шее и ногам, то с какого-то момента начал успевать отвесить пару-тройку увесистых тумаков своим обидчикам, прежде чем «упасть на маты». А во-вторых, родители, наконец, начали обращать на него внимание: мать все время сокрушалась по поводу очередных порванных брюк и вызова к директору, а отец просто орал на Рида, как проклятый. Внимание, конечно, сомнительное, но Гэвину хватало и такого. Именно поэтому на драки он стал нарываться уже сам, старательно ища дополнительных приключений на свою задницу.       Долго так продолжаться, разумеется, не могло, и в один прекрасный день родители решили перевести Рида в другую школу — ту самую, для одаренных учеников, в которой учился Элайджа. Отец много ворчал по этому поводу — он не верил в то, что Гэвин сможет сдать все экзамены, чтобы поступить туда, но, вопреки его опасениям, Гэвин смог.       В новой школе Рид принялся за старое — ввязывался в драки и регулярно приходил домой в синяках и ссадинах. Родители с удвоенной силой принялись отчитывать его, так что Гэвин буквально купался в их внимании, а спустя полгода отец поставил ему ультиматум: либо Рид берется за голову и перестает влезать в неприятности, либо его отправят в кадетское училище.       Этого Гэвину не хотелось совершенно, ведь уехать туда означало большую часть года жить очень далеко от брата. Сейчас он видел Элайджу почти каждый день: он выучил расписание Камски и специально по нескольку раз в день проходил мимо кабинетов, в которых у того были занятия, чтобы лишний раз посмотреть на своего, без малого, кумира. И все это могло прекратиться? Нет, этого Рид допустить не мог.       И он действительно готов был стать паинькой, вот только его репутация уже сработала против своего владельца.       Как бы Гэвин ни старался, окружающие успели возненавидеть его настолько, что даже несмотря на то, что он вел себя тише воды, его все равно били и задирали. Разница было только в том, что Рид перестал давать сдачи, надеясь, что не сопротивляющаяся жертва быстро наскучит обидчикам. Но просчитался.       И вот, когда в очередной раз Гэвина втаптывали в асфальт, появился он.       Тогда, кажется, его буквально вытащили во двор два лысых, как шар для боулинга, и крупных, как, мать его, Рокки, ученика.       Ни одного из них Рид знать не знал, но был твердо уверен в двух вещах: в том, что он наверняка перешел дорогу кому-то из их младших братьев, и в том, что из этой заварушки со всеми целыми костями он точно не выберется. И когда один из этих двоих уже заносил свой кулак, чтобы ударить Гэвина по лицу, кто-то перехватил его руку.       Рид даже не сразу понял, почему по его щеке не садануло привычной, обжигающей болью. Он стоял в саду перед школой, у той стены, возле которой не было ни камер, ни окон, зажмурившись, а потом вдруг услышал знакомый до боли, уже тогда хриплый и какой-то эстетичный голос:       — Не смейте трогать моего брата.       И все последующие годы Элайджа больше не отходил от Рида ни на шаг. Он стал его ангелом-хранителем, учителем, отцом и старшим братом в одном лице. Теперь они вместе ходили в школу и вместе возвращались из нее, Камски помогал брату с уроками и темами, которые тот не мог понять, позже они начали посещать одни и те же кружки. Надо ли говорить о том, что Гэвин был вне себя от счастья? Именно об этом он и мечтал всю свою недолгую на тот момент жизнь: быть рядом с Элайджей, со своим самым замечательным, самым любимым, но казавшимся таким недоступным и непостижимым братом. И с каждым днем, месяцем и годом все становилось только лучше и лучше. Они часто ночевали в одной комнате, разговаривая до утра, обсуждая все подряд, начиная с нелепых школьных сплетен, заканчивая гениальными, но немного странными мыслями Камски. Гэвину, по сути, было вообще все равно, о чем говорит Элайджа — ему просто нравилось слышать его уверенный, вкрадчивый голос, смотреть на его изящные руки с длинными пальцами, знать, что ему не наплевать на Рида, что они, наконец, стали настоящими братьями.       Чем старше они становились, тем больше у них появлялось общих тайн и тем больше времени они проводили вместе. Родителям это явно не нравилось: они считали, что Гэвин может плохо повлиять на Элайджу, но сделать они ничего не могли.       Их отношения перешли на совершенно новый уровень на выпускном Элайджи. Это событие было очень грустным для Гэвина, ведь то, что брат закончил школу, означало только одно: теперь их пути разойдутся и видеться они будут только на Рождество и день Благодарения.       Элайджа уже поступил в Колбридж на факультет искусственного интеллекта и собирался отправиться в Миннесоту уже в конце недели — хотел как можно скорее приступить к работе над своим проектом в лаборатории университета, считающейся одной из лучших в Штатах. Гэвину же предстояли еще два года в школе, после чего он планировал поступить в полицейскую академию. Что общего может быть у копа и великого ученого, которым наверняка станет Камски? Ничего. И от этого становилось еще грустнее.       В тот день Гэвин сидел на стуле в углу большого зала, в котором проходило торжество, и вяло потягивал какой-то коктейль из высокого стакана, когда к нему подошел Элайджа и, звонко хлопнув его по плечу, спросил:       — Чего грустишь, братишка?       — Вечеринка — дерьмо.       Элайджа улыбнулся так, как умел только он: снисходительно и хитро, изгибая только один уголок губ. Он сел рядом с Гэвином, прямо на пол и, отобрав у того стакан и вынув из него трубочку, сделал большой глоток.       — И выпивка — дерьмо, — хмыкнул Камски. — Хочешь уйти отсюда?       — Куда? — Гэвин зачарованно смотрел на брата, который осторожно, даже манерно вытирал влажные губы салфеткой.       — Есть одно место… — хитро прищурился Элайджа. — Поехали.       Камски вызвал такси и они отправились на окраину Детройта, где в одном из огромных, роскошных домов жил приятель Элайджи — богатенький сын местного бизнесмена, любивший покутить и частенько устраивающий тусовки для избранных.       Избранных, в круг которых Камски протащил и своего младшего брата.       Здесь действительно было круто, куда круче, чем на школьном выпускном балу. На этой вечеринке было все: горы алкоголя и закусок, клевая, ритмичная музыка и стробоскопы, а также множество стильных, пьяных и веселых молодых людей.       — Добро пожаловать в мою жизнь, — Элайджа прошел вперед, раскинув руки в стороны. — Рад, что тебе так нравится…       Да, Риду нравилось. Даже нет, не так — он был в полном восторге! Он никогда раньше не бывал на подобных вечеринках и сейчас чувствовал себя как кот, сумевший достать из холодильника упаковку сметаны. Брат принес ему стакан сладкого, крепкого, как чистая водка пунша, и они вместе поднялись на огромный балкон.       — Хочешь искупаться?       Элайджа кивнул в сторону вытянутого овального бассейна прямо под ними.       — Не, я еще слишком трезв. А ты?       — Чуть позже, — Камски лег на шезлонг, закидывая ногу на ногу и с удовольствием опуская веки.       — И ты часто здесь бываешь? — спросил Рид, с восхищением разглядывая умиротворенное, безупречное лицо брата.       Элайджа снова ухмыльнулся.       — Здесь — нет. Есть места поинтереснее, просто сегодня этот вариант был единственным. Но для затравки неплохо, а?       Он слегка приоткрыл один глаз и хитро подмигнул Риду. Гэвин в ответ улыбнулся немного неловкой, грустной улыбкой. Ему хотелось бы провести вот так всю свою жизнь, но он знал, что это невозможно. Это — их последняя совместная вылазка перед тем, как все изменится навсегда. Начнется совершенно другая, взрослая жизнь, в которой для таких вот вечеринок и посиделок допоздна не останется места. Гэвин приземлился на соседний шезлонг и залпом допил отвратительно сладкую и несравненно крепкую жижу из своего стаканчика.       Элайджа повернул голову к брату.       — Что такое, Гэви-бой? — спросил он, изящно изогнув бровь. — Ты, кажется, чем-то расстроен?       — Нет, все в порядке, — мотнул головой Рид.       — Меня не обманешь, братец. Что случилось?       — Забей, — отмахнулся Гэвин. — Ерунда.       Он попытался отвернуться, но Элайджа протянул руку и перехватил его за подбородок:       — Говори.       — Ты уезжаешь, — голос Рида предательски дрогнул. — Мы больше не сможем проводить время вместе.       — О-о-о, Гэвин, Гэвин, Гэвин… Неужели ты действительно думаешь, что я целыми днями только и буду, что торчать в чертовой Миннесоте?       — Но ведь… — Рид был явно растерян. — Я думал, ты будешь работать над своим проектом, да еще и учиться, и…       — Позволь, я поделюсь с тобой маленькой тайной, — прошептал Элайджа, нагибаясь вперед, так, что Гэвин ощущал на лице его теплое дыхание. — Я. Уже. Все. Сдал.       — Что? — брови Рида ошарашенно взлетели вверх. — Но… Как? Когда?       Элайджа улыбнулся, обнажая белоснежные, острые клыки. Его длинные пальцы все еще обжигали подбородок брата.       — В школе было слишком просто. У меня оставалась куча свободного времени.       — Значит, мы все равно будем видеться?       Цепкий, странно-горячий взгляд Элайджи на секунду скользнул вниз, мазнул по губам Рида, а потом снова вернулся к его глазам.       — Я люблю тебя, братишка.       — И я тебя, — осторожно ответил Гэвин. Он слегка опешил от такого внезапного признания со стороны брата. То есть Рид, конечно, знал, что это так, но не ожидал вербального тому подтверждения.       — Хочешь еще выпить?       — Да.       Элайджа, помедлив еще секунду, отпустил лицо брата и достал из своего рюкзака бутылку Грин Лейбла.       Он одним ловким движением свернул ей шею и заново наполнил их стаканчики.       — Вот, что нужно пить — настоящий виски. Твое здоровье, брат!       Они чокнулись и пригубили действительно вкусного скотча.       — Слушай, а эта штука реально… — начал было Гэвин, но замер, не договорив, когда почувствовал пальцы брата на своих губах.       — Что ты делаешь? — спросил Рид, ошарашенно наблюдая за тем, как Элайджа отнимает руку от его лица и медленно облизывает подушечки.       — Виски, — пояснил он, его голос стал еще более хриплым. — У тебя на губах остался виски.       Дыхание Рида тоже сбилось. Он был пьян и плохо соображал, но даже сейчас понимал, насколько интимным был момент. Ровно настолько же, насколько и неправильным.       — Осталось… еще… — выдохнул Элайджа.       И прежде чем Гэвин смог возразить, его горячие губы накрыли губы Рида в требовательном, жарком поцелуе.       Гэвин почувствовал, как его сердце начало выдавать сумасшедшие кульбиты. Ему вдруг стало очень и очень страшно. В конце концов они сидели на балконе, на который в каждый момент мог войти любой желающий. Кроме того, их запросто могли увидеть снизу: Рид слышал, как там, у бассейна, веселятся другие гости этой вечеринки. Вот только страх отошел на второй план, как только язык Элайджи скользнул в его рот и принялся по-хозяйски исследовать его, лаская и вылизывая. Каждое его движение запускало по позвоночнику Гэвина волну мурашек, и он с ужасом осознал, что его член заинтересованно дернулся в мешковатых джинсах и принялся стремительно крепнуть, упираясь чувствительной головкой в грубую, дешевую ткань.       Элайджа тоже был возбужден. Его движения стали грубыми и аритмичными, сквозь хриплое, тяжелое дыхание то и дело прорывались гортанные хрипы, похожие скорее на рык дикого животного. Опасного, хитрого, расчетливого и невероятно сильного хищника, который по какой-то совершенно необъяснимой причине выбрал своей жертвой потрепанного, нелепого Рида.       Брат целовался просто превосходно. Все, что он делал, он делал превосходно — неудивительно, что Гэвина буквально выворачивало наизнанку каждый раз, когда язык Элайджи властно проходился по его собственному, увлекая его в странный, но удивительно приятный танец. Этот поцелуй не был первым у Рида — он уже успел перецеловать половину девчонок со всей параллели. Удивительно, но им нравился «плохой парень» Гэвин, и они с радостью уединялись с ним за школой и даже давали потрогать свою грудь. Родство с Элайджей только прибавляло Риду очков, и ему удалось даже залезть одной из них в трусы. Ощущения были странные — там было мокро, и мягко, и от пальцев потом очень странно пахло, но все равно — это было круто.       А еще один раз ему подрочил один из старшеклассников. Кажется, его звали Пирсон и, кажется, он учился в том же классе, что и Элайджа. Пирсон был капитаном школьной команды по футболу, и если умом природа его не одарила, то вот с телом и лицом превзошла сама себя — больше всего он напоминал древнегреческого Бога, сошедшего с вершин Олимпа на бренную нашу землю. Гэвин реально заглядывался на него, особенно в душевых, после уроков физкультуры. Именно в душевой Пирсон и прижал Рида к стене одной из кабинок и отдрочил ему так, что еще неделю член ныл и болел, хотя оно того и стоило.       То, что происходило сейчас, было лучше и поцелуя с девчонками, и мацанья их гениталий, и дрочки в чертовой душевой. А когда Элайджа взял руку Гэвина и опустил ее на свои брюки, сквозь которые отлично ощущалась горячая твердость его (и это Рид отметил с оттенком зависти) крупного пениса, все стало похоже на какой-то сладкий сон, из приятной неги которого не хотелось вырываться. Наоборот, хотелось прижаться ближе, чувствовать чужое тело ярче, полнее. Мысли о том, что Гэвин трогает член своего родного брата, исчезли окончательно в тот самый момент, когда и пальцы Элайджи коснулись возбуждения Рида. Сквозь плотную ткань все ощущалось удивительно ярко — казалось, даже ярче, чем могло бы быть, будь они оба полностью обнаженными.       Свободной рукой Гэвин залез под рубашку брата. И не сдержал протяжного стона, почувствовав под пальцами подтянутые, рельефные мышцы и идеально гладкую, без единого волоска, кожу. Бархатную и просто нереально приятную на ощупь. Хотелось сбросить дурацкую, мешающую одежду и прильнуть к ней губами, провести языком по каждому мускулу, почувствовать на вкус… И Элайдже, судя по всему, хотелось того же. Потому что в следующую секунду он оторвался от губ своего брата и, взяв его за руку и поднявшись с лежака, увлек Рида за собой вглубь дома.       Они шли мимо пьяных, веселых людей, не обращающих ровным счетом никакого внимания на двух разгоряченных молодых людей, явно находящихся на взводе. Гэвин подумал о том, что их рюкзаки и бутылка явно дорогущего виски так и остались на балконе, но все мысли разом улетучились из его головы, стоило Элайдже толкнуть его в ближайшую свободную комнату и, закрыв изнутри дверь, вдавить в стену, снова вовлекая в страстный поцелуй.       Здесь можно было не сдерживаться — посторонние их уже не побеспокоят, и Элайджа не сдерживался. Он рывком стащил с Рида черную футболку с большим желтым миньоном из старого мультфильма и, швырнув ее в сторону, вцепился в покрытую короткими, темными волосками грудь брата. Это было почти больно, и Гэвин всхлипывал каждый раз, когда длинные, сильные пальцы сжимали и мяли чувствительную кожу. А когда Элайджа оторвался от его губ и жадно прикусил тонкую кожу на ключице, простонал уже в голос. Сам он тоже не мешкал и буквально сорвал с Камски рубашку, тут же протягивая руки к его белому, словно фарфоровому, торсу. Боже, тело его брата было самым совершенным, самым желанным из всего, что Рид когда-либо видел в своей жизни. Куда лучше, чем у Пирсона. Куда лучше, чем у всех.       Элайджа тем временем принялся распускать ремень на джинсах Гэвина. Он то и дело задевал костяшками напряженный, как струна, живот брата, и от каждого такого случайного касания жар, жидкой лавой расходящийся в паху, закипал с новой силой и, казалось, начинал бурлить, от чего желание становилось почти болезненным.       Он сам подавался навстречу рукам Элайджи и, когда тот, наконец, расправился с ремнем и обхватил стоящий колом член Гэвина своей ладонью, не смог сдержать уже не стона, но вскрика. Брат тут же перехватил его губы своими, заглушая его голос, выпивая все его эмоции и впитывая их в себя. Он несколько раз прошелся по стволу рваными, размашистыми движениями, а потом отпустил орган Рида, зажимая его между их телами, позволяя Гэвину двигать бедрами, ловя те крупицы удовольствия, что были дозволены.       Сам Элайджа тем временем освободил и свой член. Несколько мучительно долгих мгновения он терся им о живот брата, а потом, обхватив оба их ствола и крепко зажав их в кулаке, принялся отчаянно и рвано дрочить.       С каждой секундой движения руки Элайджи становились все более и более непредсказуемыми, и Гэвин даже перехватил брата за плечо, боясь, что тот может случайно навредить ему, но бурно кончил именно в тот момент, когда тот больно полоснул ногтем по головке. Камски тоже излился спустя пару секунд, и от осознания того, что они кончили вместе, Рида накрыло покруче, чем от мышечной разрядки и выкуренного как-то раз косяка одновременно.       — Тебе хорошо? — жарко прошептал ему на ухо Элайджа.       — Да… — простонал в ответ все еще находящийся где-то в районе нирваны Гэвин.       Элайджа неторопливо размазывал теплую сперму по их постепенно опадающим членам.       — Я люблю тебя, братишка, — повторил он и снова поцеловал Рида.       Камски не солгал — он действительно частенько приезжал в Детройт, чтобы повидаться с родителями и младшим братом. Вот только ничего подобного между ними больше не происходило — то был первый и последний раз.       Элайджа пытался склонить его к сексу или чему-то очень близкому к сексу, но Рид всегда осторожно уходил в сторону. Да, ему понравилось, и да, ему тоже хотелось еще большего, стать еще ближе, еще теснее, но в глубине души Гэвин понимал, что все, что случилось на той вечеринке — злая, неправильная иллюзия и не больше. Камски просто нравилось это ощущение власти над своим братом, и он хотел подтверждения, только и всего.       Элайдже это сопротивление явно не пришлось по душе, и на выпускном уже Гэвина он снова зажал его в углу в спортивном зале их школы и снова попытался поцеловать, вот только Рид оттолкнул его, тут же принимая защитную позицию.       — Что такое, братец? — спросил Камски, едва заметно улыбаясь уголком аккуратно очерченных губ. — Мне казалось, тебе понравилось…       — Понравилось, — кивнул Гэвин, нервно пожевывая внутреннюю сторону щеки. — Но этого больше не повторится.       Элайджа еще мгновение смотрел на ощетинившегося Рида, а потом рассмеялся своим холодным, зловещим смехом.       Смехом, от которого Гэвину всегда становилось не по себе.       — Не зарекайся, братишка, — сказал Элайджа, отсмеявшись. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.       И вот сейчас, снова стоя перед временной резиденцией Камски, Гэвин думал о том, что вот с последней фразой его братец попал в точку.       Рид отшвырнул бесполезную сигарету в сторону. Он приехал сюда, чтобы решить все раз и навсегда. Или хотя бы попытаться. Поэтому он решительно направился к дому и, дважды надавив на звонок, принялся ждать, когда одна из вечных Хлой его братца соизволит открыть дверь.       — Я хочу увидеть Камски, — буркнул Рид, когда это, наконец, произошло.       — Он ожидает вас, — вежливо сообщила Хлоя, пропуская посетителя внутрь.       Гэвин прошел в гостиную и быстрым шагом поднялся по лестнице на второй этаж, где располагался «кабинет» хозяина резиденции.       Элайджа действительно ждал его — он вальяжно расселся на диване, держа в руках тонкостенный бокал с вином. Обычно собранные в пучок волосы сейчас были распущены и блестящими локонами струились по его плечам.       — Рад снова тебя видеть, — безразлично сказал Элайджа.       — Я пришел, чтобы закончить все это.       — Закончить что?       — Твои чертовы игры.       Элайджа поболтал вино в бокале, наслаждаясь игрой света в алой, жутко похожей на кровь жидкости.       — Так вот, чем ты это считаешь — всего лишь игрой…       — Для тебя все — всего лишь игра, — сквозь зубы процедил Рид. — И так было всегда — с самого детства. Я просто хочу все это прекратить.       — Кажется, мы это уже проходили. Тебе нечего мне предложить. Ты ничего не можешь исправить.       — Я могу предложить тебе себя, — просто сказал Гэвин.       Элайджа насмешливо изогнул бровь.       — Себя?       Гэвин кивнул.       — И что это значит? — спросил Камски.       — Ты хочешь изуродовать мою жизнь. Так не проще ли будет сделать это, если я всегда буду под рукой? — Рид, не дожидаясь приглашения, сел в кресло напротив брата. — Я никуда не уйду, и ты всегда сможешь делать со мной все, что хочешь.       — Я и так могу делать с тобой все, что захочу, — хмыкнул Элайджа, отпивая немного вина, с удовольствием перекатывая его во рту. — Кроме того, так будет совсем не честно, ты не находишь? Ты отнял у меня все. Я хочу отнять все у тебя. Твои страдания — всего лишь побочный эффект. Не цель.       — Я готов на все. На все, чтобы окружающие перестали страдать из-за наших с тобой разногласий. Прошу тебя, брат. Я не шучу, когда говорю, что готов на все — это действительно так. Делай со мной все, что тебе заблагорассудится, только оставь в покое остальных.       — На все, говоришь?       — На все, — подтвердил Гэвин, чувствуя, однако, в голосе брата знакомые, опасные нотки.       Элайджа плавно поднялся с дивана и, обойдя стол, выдвинул ящик и выложил на столешницу пистолет.       — Серьезно? — теперь пришел черед Рида усмехаться. Он откинулся на спинку и, сложив руки на груди, фыркнул. — Однажды я уже готов был выпустить пулю себе в голову. И даже сделал это. Так что если ты думал, что…       Элайджа хищно оскалился.       — Это не для тебя.       Гэвин нахмурился, с подозрением глядя на брата.       — Что? Тогда для ко… Нет. Нет!       Элайджу реакция Рида явно забавляла: он широко улыбался и с удовольствием цедил вино, то и дело проходясь своими длинными пальцами по металлическому стволу пистолета.       — Да. Да! — торжествующе произнес он. — Все, что от тебя требуется — убить Коннора! И тогда я исчезну навсегда из твоей жалкой, никчемной жизни. Даю слово.       Гэвин даже рот раскрыл от изумления:       — Ты не можешь говорить об этом всерьез…       Элайджа, наконец, осушил бокал и потянулся к стоящей на столе левее пистолета бутылке.       — Могу и говорю, — сказал он, снова наливая себе вина.       Гэвин буквально потерял дар речи. В обычной ситуации он обложил бы брата трехэтажным матом, а сейчас смог выдавить из себя только жалкое:       — Пошел ты…       Только в это самое мгновенье Рид наконец понял, как далеко способен зайти Камски. И ему стало страшно.       Элайджа смотрел на брата не мигая, и его змеиные глаза, казалось, могли видеть насквозь, забираясь прямо под кожу, отравляя своим ядом каждую клетку, дробя в мелкую пыль каждую кость, продолжая цедить свое гребаное вино.       — Надеюсь, ты поперхнешься, — зло бросил Рид, поднимаясь из кресла и решительным шагом направляясь к двери.       — Это — твой последний шанс, братец, — услышал он сильный, властный голос Элайджи. Голос, который когда-то был родным и важным, но теперь стал мерзким и отвратительным. — Последний шанс искупить свою вину.       Гэвин замер, вцепившись в ручку двери, будто та могла спасти его от вечного кошмара, от которого невозможно было ни сбежать, ни спрятаться. Элайджа загнал его в угол, и даже если Рид покончит с собой, уверенности в том, что после его смерти брат не доберется до Хэнка, Алекса, Эммы, Эстер… Коннора не было никакой. Да, разумеется, после его гибели Гэвину будет уже все равно, хотя бы просто потому, что его самого уже не будет. Окружающие будут страдать при любом раскладе, но если Рид выживет, у него, возможно, будет шанс отомстить… Впрочем, эту мысль он сразу отбросил: все началось с мести, нельзя все ею и закончить. Нужно было вырваться из этого замкнутого круга, разрубить гордиев узел. Вот только и этого Гэвин не мог, если это означало смерть Коннора. Да, Рид понимал, что восьмисотый — всего лишь машина, а на кону стоят жизни реальных людей из плоти и крови, но все равно не мог, не мог, не мог!..       — Знаешь, — задумчиво протянул Элайджа за его спиной. — А ведь все могло сложиться совсем иначе, если бы ты остался моим… Не было бы ни Патрика, ни всего этого хаоса — только мы.       Эти слова снова пробудили в Гэвине воспоминания: о том, как хорошо было, когда они были близки, не только в физическом плане, но в моральном. Когда они поддерживали друг друга, наслаждались обществом друг друга, были вместе и рядом… Стоило задуматься об этом и вероятная жизнь начинала казаться раем, если бы не одно «но» — сам Рид в этой лучшей жизни был не больше, чем игрушкой. Просто трофеем, заслуженным братом и поставленным на красивую полку. Очередным поклонником, готовым заглядывать в рот своему кумиру и делать все, что тот прикажет.       Да, Гэвин безусловно и сейчас чувствовал себя всего лишь игрушкой в руках всемогущего старшего брата, но он хотя бы смог ощутить на себе другую, настоящую жизнь. Сумел стать кем-то независимым от Камски, пусть даже и временно.       — Нам больше не о чем говорить, — отрезал Рид. — Моего брата больше нет… Да я и не уверен, что у меня когда-то был брат.       — Тебе же было хорошо со мной, — Элайджа говорил гипертрофированно-детским голосом, с явной издевкой. — Разве нет, братик?       Гэвину было, и от этого становилось только больнее. Потому что до того, как все разрушилось, он действительно был счастлив рядом с братом. Даже несмотря на то, что Рид для Камски всегда значил куда меньше, чем Камски для Рида.       — Надеюсь, ты собой доволен, — тихо сказал Гэвин перед тем, как скрыться за дверью.       Когда Гэвин вышел на улицу, дождь перестал, а в зазоры между тяжелыми, серыми тучами то и дело выглядывало яркое солнце. Его лучи были тёплыми и приятно ласкали обветренную кожу, вот только Рида сейчас это совсем не радовало, и он сомневался, что сможет порадовать хоть что-то. Гэвин чувствовал себя раздавленным и беспомощным — всего лишь мошкой, которую размажет о лобовое стекло многотонного грузовика. Кроме того, такими же мошками были и дорогие ему люди, которым грозила та же судьба. Вот только они этого совсем не заслужили. Рид мог найти тысячи причин тому, почему должен страдать он сам: Гэвин натворил немало дерьма в своей жизни, дерьма, за которое он ненавидел и презирал сам себя, за которое он готов был расплатиться.       Но вместо этого за него будут расплачиваться Коннор, Алекс, Эстер, Эмма и даже Хэнк, которые, в этом Рид был уверен, такой участи совершенно не заслужили. ***       Домой Гэвин приехал уже ночью. И нет, он не напивался в каком-нибудь затхлом, старом баре, что казалось странным даже ему самому.       Вместо этого он просто бестолково шатался по пригороду, пока не увидел вдали высокий, пологий холм. Он был очень похож на другой холм — тот, что остался в Детройте, с которым было связано так много хороших и плохих воспоминаний. И, повинуясь внезапному ностальгическому порыву, Рид отправился наверх, где и провел все время, прежде чем вернуться домой.       Эдинбург с такой высоты казался маленьким кукольным городком, как с открытки.       И даже после того, как на улице стемнело, огней здесь было куда меньше, чем в Детройте.       Гэвин вспомнил, как однажды привел на тот, другой холм Алекса. Роботу было любопытно увидеть место, на котором человек мог проводить очень и очень длительное время, так что, когда Рид все же взял его с собой, радовался, как малое дитя.       — Ого!.. — протянул андроид, вглядываясь широко распахнутыми от изумления глазами в горящую тысячами огней панораму ночного города. — Господи… Я даже представить себе не мог, что Детройт — такой красивый. Оттуда, снизу он кажется совсем другим!       — Рад, что тебе нравится, жестянка, — ответил тогда Гэвин, и говорил он совершенно искренне.       Сейчас Алекс, наверное, считает, что на том холме он был один, или с Хэнком, или черт знает с кем еще, но точно не с Ридом. Потому что в новой жизни и новых воспоминаниях робота Рида не было вообще. Для андроида Гэвин стал совершенно незнакомым человеком, с которым его никогда и ничто не связывало.       Рид потерял его, потерял его навсегда. Можно было, конечно, заново выстроить дружеские отношения, но это в любом случае было бы уже совсем не тем, чем являлось до того, как жестокая воля Элайджи решила уничтожить, разорвать все прочные нити, которые связывали Гэвина с андроидом. И это было только начало.       Гэвин отправился домой только после того, как звездное до этого небо снова заволокли тучи. Где-то на горизонте вспыхивали и искрили зарницы, опаляя окрашенное во все оттенки синего небо, словно отблесками фейерверков. Ветер усилился и теперь выл так громко, что, казалось, где-то рядом стонет раненый зверь. Дождь снова начался, когда Рид преодолел уже половину пути от вершины холма к его подножию, и когда тот спустился окончательно, уже лил, как из ведра. Гэвин вымок вдрызг и жутко замерз, а потому, спрятавшись под столетней елью, растущей возле грунтовки, все же вызвал такси.       Машина приехала только через сорок минут, и за это время ливень стал таким сильным, будто Бог решил начать очередной библейский потоп.       Водитель недовольно покосился на мокрого, как дворовый пес, Рида, но от комментариев в его адрес воздержался.       Гэвин подумал о том, как сильно он тоскует по беспилотным такси. В Детройте были только такие, и это, мать его, было охуенно! Никто не задавал лишних вопросов, не смотрел осуждающе, даже если ты был вусмерть пьяным и грязным, как бездомный. Просто везли до пункта назначения и все. В Эдинбурге не было беспилотников — здесь автомобили по-старинке водили люди. И андроидов здесь тоже не было. Риду иногда казалось, что Шотландия каким-то непостижимым образом умудрилась остаться в прошлом, в то время как весь остальной мир стремительно несся в будущее.       Ехали они недолго — спустя минут двадцать, может, двадцать пять, машина остановилась возле дома Гэвина. Рид протянул водителю несколько смятых купюр (чем тот явно остался недоволен) и снова вышел под непрекращающийся, ставший проливным дождь. Он накрыл голову ветровкой и хотел было пробежаться до крыльца, но замер, увидев в окнах гостиной свет. Взгляд тут же метнулся к гаражу — тот был заперт, но на подъездной дорожке явно виднелись свежие следы шин. Значит, внутри была не Эстер — она явно уехала на своем плимуте пару часов назад. А, значит…       Подозрения Гэвина подтвердились, стоило ему повернуть ключ в замке и войти в холл.       — Так я и думал, — протянул он, стаскивая с себя хлюпающие ботинки и зашвыривая их в угол. — Какого хера ты здесь делаешь?       — Эстер привезла меня, — поведал вышедший в коридор Коннор. — Она сказала, что тебе плохо. Что тебе нужна помощь.       — Я в порядке, и помощь мне не нужна.       — Гэвин, я… Я хотел поговорить. Об этом, — андроид вытянул вперед кулак и разжал пальцы. На его ладони блестела маленькая металлическая флешка. — Мне очень жаль, что все вышло так и что ты это увидел. Я просто хотел…       — Я знаю, чего ты хотел. И спасибо, что спас Алекса, — сухо отозвался Рид. — А теперь уходи.       — Гэвин, прошу тебя…       — Я тоже прошу тебя: уйди. Оставь меня в покое.       — Нет, Гэвин, постой!       Коннор подался вперед, перехватывая развернувшегося Рида за плечо, но тот дернулся в сторону, вырывая свою руку из рук робота. На долю секунды лицо человека исказилось болью, а потом на нем снова появилось знакомое холодное безразличие.       — Не прикасайся ко мне! — рявкнул Рид.       Коннор замер, растерянно глядя на него.       — И держись от меня подальше! — выплюнул Гэвин, заходя в свою комнату и запирая дверь.