Refrain

      Дазай с самого начала знал, что как только Чуя освоится и осознает, что любой его неудачный вдох-выдох не станет причиной умереть — он превратится в его самую большую головную боль.       Дазай тогда просто не знал, насколько правдивой окажется эта мысль.       Едва-едва прошли несколько недель после «рождения» Чуи екаем — и он оказался практически везде. Неудержимый, неукротимый, невыносимо любопытный, он бегал на четырех лапах с маневренностью ежа, безо всяких там колючек способный заменить таран.       Жрицы едва успевали расступаться, когда он рассекал по дорожкам, интересуясь всем и всюду. Лисом было быть хорошо, но ничто человеческое ему оказалось не чуждо.       Он научился с умильной мордой клянчить вкусности, полюбил купание, отъелся немного, залоснился, получил свой ошейник-оберег и безмерно обнаглел. Он частенько норовил вмешаться в маленькие склоки между лисиц, неизбежные, но обычно невинные.       Невинные до тех пор, пока восьмихвостый сдерживал порывы своего непримиримого, упрямого характера, и не лез причинять справедливость.       Дазай уже не радовался, что когда-то заставлял его привыкать и наслаждаться жизнью. Тот Чуя был очарователен, этот — в той же степени невыносим.       Осаму с нарастающей тревогой ждал, когда же судьба преподаст Чуе урок, и боялся лишь, что урок этот впитаться сможет только через задний ум, и будет это очень больно.       В конце концов так и получилось.       Лето было в разгаре, когда защитивший молодого черно-бурого лиса Чуя смог обернуться человеком. Случилось это в грязной драке, на пике эмоций, и, никто явно не ожидал от него такого — в первую очередь, он сам.       От неожиданности он так и сел перед духом белого волка на задницу, изумленный изменившейся картиной мира и наличием у него когтистой руки.       Дать снести ему дурную голову помешал Дазай, взбесившийся, еще когда Чуя пропал, и совсем слетевший с катушек, когда под стенами храма Инари он увидел зрелище загоняющих в угол двух лисиц волков.       Лисий огонь стек с пальцев потоком пламени, загорелся на кончиках хвостов и ушей, в слепых от ярости глазах. Сердце не билось — на мгновение он будто снова отчетливо увидел, как Чуя умирает от чужой руки, а через секунду уже безжалостно отбросил ладонью взвизгнувшего младшего волка, еще почти волчонка. Его белый собрат, матерый, мощный, через секунду обернулся рослым мужчиной, а Осаму только чудом остановил ладонью мелькнувшую катану. По ладони закапала кровь, но что такое порез рядом со страхом вновь потерять любимого? — Серебряный Волк, — мурлыкнул он, сжимая катану ладонью и зажигая свой огонь, намереваясь проплавить металл. — Наследник Черного Лиса, — сцедил мужчина, убавляя силу и аккуратно оттягивая на себя катану. Дазай милостиво разжал когтистые пальцы, позволяя мечу вернуться в ножны и опуская кровящую руку, не спеша, однако, гасить огонь. За его спиной Чуя что-то втолковывал черно-бурому лисенку шипящим шепотом. — И что же заставило такого знаменитого воина кинуться на двух недорослей, один из которых даже обернуться сам может раз через два? — Дазай накрыл своих неслухов хвостами на манер клетки, не давая молодому волчонку подойти к нему со спины или загнать явно занятых не тем, чем надо, лисиц. — Амулет, — мужчина плавно сложил руки, спрятав кисти в рукава кимоно. — Который самый младший паршивец сорвал с моего ученика.       Дазай сделал приятно-удивленное выражение лица, задумался на минутку, но в итоге решил: нет такой побрякушки, ради которой он станет рисковать беззащитным Чуей — ученик волка порвет его в лоскуты, пока Осаму будет занят.       И обернувшись, он запустил руку между своих хвостов, хватая лисенка за шкирку. Тот заскулил и задергался, метя по воздуху белым кончиком хвоста. Жалкое зрелище: кожа и кости, большие темные глаза, жалобные и больные, тонкий визг бездомного животного, которого долго били.       Дазай встряхнул его разок и в воздухе задергался мальчишка. Лет десять на вид, рваная рубаха и оборванные штаны, тощий и бледный, болезненный. Побрякушка вылетела у него из пальцев и шлепнулась на землю перед старым волком. Однако тот не успел даже руку опустить — молодой волчонок сцапал серебряный диск с чеканкой зубами, а через секунду на его месте, у ног своего мастера, сидел темненький юноша. — Инцидент исчерпан, Фукудзава-доно? — негромко спросил Дазай, приподняв бровь. Старый волк кивнул, бросил страшный взгляд на своего фыркнувшего ученика, поклонился Дазаю, получил уважительный поклон в ответ — и два волка кинулись в сторону виднеющегося вдали леса, рассекая зеленое поле.       Дазай, наконец, отпустил рвань мальчишки, и едва тот вскочил, намеренный дать стрекача — поймал его за пушистое ухо. Чую он тоже поймал за ухо, и тот не противился — знал, что виноват, что подставился, но, видимо, такова была его натура.       Картина их возвращения чудом не вошла в историю — жрицы обедали, и чудесного явления екаев не видели.       Озаки и Йосано оказались в покоях последней. Трапеза у них была небольшая, но крайне изящно обставленная, и, согласно беглому осмотру, сытная.       Значит, Озаки появилась достаточно вовремя, чтобы еда для Акико не пропала в неизвестности, как случалось до появления китсунэ — любого из них — в человеческом обличье.       Даже неудобно было мешать, но время не медлило, дела не терпели отлагательства.       Дазай показал округлившей глаза Кое помятого Чую, потрепанного в драке, кинул под ноги Акико черно-бурого лисенка, так и оставшегося в облике мальчика. — Пусть о нем позаботятся, явно бродяжка. Будут еще прорезаться дурные склонности к воровству — пороть без жалости, — приказал он.       На Чую он старался не смотреть — боялся сорваться.       Сквозь тории они промчались в том же темпе. Не давая осмотреться, Дазай провел спутника по туманным улицам мира екаев. Сердце билось бешено — до него только сейчас дошел страх, и страх этот гнал без оглядки, подгонял болью и воспоминаниями.       На приветствие слуг он даже внимания не обратил — вихрем темных тканей кимоно и накидки промчался в свои покои, откуда проследовал в купальню, и только в ней дал себе перевести дыхание — незатейливо сбросив Чую в подранной в клочья юкате, в которой его и сжигали на похоронах, в лохань с горячей водой.       Гнев и страх в нем сплелись в единое целое. Он заметался, сквозь зубы рыча угрозы: Чуе, пустоголовому, нарушающему писанные и неписанные правила мира екаев. Черно-бурому лисенышу. Фукудзаве, совсем потерявшему голову. Самому себе, а потом еще раз, снова себе — за то, что хоть бы и через задний ум не вбил в молодого, сильного, но бестолкового недоучку, простое правило: никогда не вставать поперек дороги зверю заведомо более сильному и опытному.       Чуя успел избавиться от рванья, и сидел в лохани, обнимая колени, виновато поджав уши и хвосты - все восемь. Дазай велел себе не отвлекаться — распекает он за дело, но…       Сердце разрывалось.       Хотелось надрать уши паршивцу.       Хотелось броситься и ощупать его всего.       Не ранен ли? Не прокусили ли волчьи зубы тонких лисьих лап?       Понимать, что он едва не потерял Чую снова, было невыносимо.       Дазай осекся посреди предложения, и глухо бросив: — Мойся, — поспешно вышел.       Сгорающий от стыда и вины, Чуя прикусил ребро ладони, и бессильно расплакался.       Дазай раньше никогда не повышал на него голос. Не ругал. Не… Не укорял так метко и так больно.       Страх, что он откажется от него, оставит одного или с кем-то чужим, холодно лизнул его вдоль хребта, и осел* льдинкой в животе. *это от слова осадок, ослы тут ни при чем.