Refrain

      Утром третьего дня Шибусава и Чуя садятся друг напротив друга, древний лис берет молодого за руку, рассматривает расправившееся кружево колечек, цепочками связанных с брачным браслетом, хмыкает… И жестом подзывает Дазая.       Чуя удивленно следит за тем, как два девятихвостых двигаются, устраиваясь удобнее, а затем Шибусава протягивает руку Дазаю и тот кладет свою ладонь поверх ладони древнего. Второй рукой Осаму берет за руку Чую, сплетает пальцы, гладит большим пальцем поверх костяшки на тонкой ручке. Они все держатся за руки, и по кисти в руке Татсухико словно бегут маленькие разряды статического электричества. Дазай нервно дергает ухом со стороны рукопожатия со старым лисом — надо думать, тоже чувствует колкую щекотку электричества на коже.       Чуя понимает, что ничего не понимает.       План Чуи и его мотивы были просты: есть дорога к звездам и свободе, есть Земля и на ней — алтарь, на который льется кровь воплощенных в обличье зверей явлений, будь то жизнь, снег, ветер или воля. Есть боги Земли и мира Екай, которые эту самую кровь проливают, и есть Чуя — однажды уже принесенный в жертву, вернувший себе память после перерождения и сутью своей по прежнему способный подарить жизнь мертвой земле. И отчаянно не желающий умирать от ритуального ножа снова.       Рано или поздно алтарь почует жертву. Рано или поздно боги поймут, кому и когда нужно перерезать вены, чтобы напитать дарующую земле силы каменюку. Рано или поздно алчный взгляд обратится и к его потомкам, как прежде обратился он к потомкам других зверей-путников.       Чуя не может заставить Дазая остаться смотреть на то, как все случится, не попытавшись найти лазейку, чтобы спастись.       Чуя не хочет отдавать на алтарь своих детей, и даже если уляжется туда добровольно, за себя и за них — ничего не изменится. Рано или поздно, боги найдут повод, способ и возможность пролить сильную кровь по желобам алтаря. Можно было бы не заводить детей, умереть одному — но от мысли, что Дазаю останется пустой дом, нутро вязало в узел.       Можно было бы пытаться бежать, раз для него открыта дорога к звездам — но от мысли, что он бросит Дазая, начинало тошнить от самого себя. Сбегать в одиночестве — это означало предательство всего. Веры в него, клятв, данных от чистого сердца, благословения, дарованного богиней. Чую устраивала эта жизнь. Но ее еще нужно было как-то жить, защищая от мнящих себя «право имеющими» оборвать нечто столь ценное.       Стоило Чуе из просто случайного лиса превратиться в зверя-путника, и на его хвосты окажется слишком много охотников.       Оставалась вероятность, что с разрывом уз, с разрушением их брачной клятвы, жизнь тоже кончится. Жизни их всех. Тоже отвратительная перспектива, поэтому идею «без Дазая» даже рассматривать было нельзя.       Мысли приходили в хаос, когда Чуя пытался придумать, как сохранить все, что он имеет — жизнь, жизнь с любимым, их детей, чтобы после им не пришлось платить за доставшуюся им от него кровь и силу.       Идей не было. Идей, как не потерять все, что он имеет, не было. Побег — свой, с детьми — не имел смысла.       Без Дазая ничего не имело смысла. Без Дазая он бы сам позволил себя положить на алтарь, как только вернулись бы воспоминания — если бы они вернулись вообще.       Без Дазая не было бы ничего.       И Чуи бы, такого, каким он стал сейчас, не было бы.