Симфония Искажений

Всю дорогу Брэдли развлекал попутчика тухлыми историйками, неизменно начинавшимися с фразы: «Мы, актеры…». Где-то на третьей Фрэнки отключил внимание и погрузился в размышления, изредка нервно кивая и добавляя «угу» невпопад.    Не столько даже рациональные мысли посещали его голову, сколько сбивчивые, неясные сомнения и упрямо возвращавшееся желание сбежать, пока не слишком поздно, которое Фрэнки усилием воли запихивал на самые задворки разума, напоминая себе о том, что потом снова сто раз пожалеет.    Но одно дело — корить себя, сидя дома в уютном кресле и попивая кофе, а совсем другое — добровольно нарушать заведенный порядок вещей и следовать неизвестно куда в компании, мягко говоря, подозрительной личности.   Фрэнки очнулся от своих мыслей, когда они с Брэдли остановились у дверей покосившегося, но с виду вполне жизнеспособного домишки, вылизанного пылью, — и несказанно удивился.   — Я думал, мы идем в больницу, — заявил он, стянув очки и оглядываясь вокруг с самым растерянным видом. — А тут трущобы какие-то.   — Я же тебе говорил! — возмутился его сопровождающий. — Чем ты слушал, любезный? Мы идем ко мне домой. Добро пожаловать.   Он как раз повернул ключ в замке.    Осознав, что это ловушка, и окончательно перетрусив, Фрэнки хотел уже развернуться и уйти (как-нибудь так, чтобы получилось быстро и вместе с тем не похоже на бегство), но с Брэдли провернуть такой номер оказалось непросто: взяв несчастного под локоть, тот силой впихнул его внутрь. Фрэнки, влекомый неумолимым роком, буквально вкатился в слабо освещенную комнатенку, запнулся о порог и торжественно растянулся недалеко от входа, уткнувшись носом в чьи-то дурно пахнущие ботинки. Тут ему стало совсем худо и даже захотелось потерять сознание, но в следующий момент в помещении зажегся свет, ударив по его бедным больным глазам и напомнив о том, что он куда-то уронил очки, когда падал. И, кажется, шмякнулся в том числе и на них.    — Чтоб тебя… — простонал он, оторвался от ароматных ботинок, протер глаза и огляделся в поисках Брэдли. Но того уже и след простыл.   Зато Фрэнки увидел перед собой Сида — ожидаемо и неожиданно. Тот вполне себе уверенно держался на ногах, а значит, вовсе и не был болен. И обе руки, похоже, у него в полнейшем порядке. Ничего более Фрэнки сослепу не разобрал — но и этого оказалось достаточно. Все ясно. Очередной спектакль. Очень смешно.    — Фрэнки? — Странно, но Сид как будто искренне удивился. — Что ты здесь делаешь?   — Мне вот тоже интересно, — проворчал тот. — А еще мне интересно, куда делся этот Брэдли. Но прежде, чем я стану слушать твои объяснения, я бы хотел найти свои очки. С темными стеклами, они тут где-то упали.   Сид молча протянул ему руку и помог подняться. Потом присел на корточки и зашарил в куче хлама, покрывавшего пол холостяцкого логова Брэдли.    — Видишь ли, мои глаза не приспособлены к солнечному свету, — неловко пояснил Фрэнки. — Я же альбинос. Еще и вижу плохо, — пожаловался он для острастки. — А это были очки, сделанные на заказ, — с диоптриями и темными стеклами. В общем, ты не подумай чего, это и правда очень важные очки, а сам я их тут не найду.    — Я понимаю, — отозвался Сид. — То есть я ни черта не понимаю, что тут вообще происходит, но очки я поищу.    — Ты не понимаешь? — Фрэнки усмехнулся. — Слава богу, я уже знаю, что ни одному твоему слову верить нельзя. Как будто не ты все это подстроил!   — Что «это»? — устало переспросил Сид.    Фрэнки закатил глаза. С этим типом бесполезно разговаривать, он как преступник, который на всякий случай все отрицает. Как же раздражает! Будто с другой планеты. Из другого измерения. Правда, с ним почему-то совершенно не страшно, можно смело отстаивать свое мнение — не то что с Брэдли. Пожалуй, Фрэнки даже рад, что тот куда-то смылся.   Тут Сид выругался и торопливо вытащил руку из ароматных ботинок.    — Кажется, я нашел твои очки, — заметил он, поднялся и разжал кулак — бесполезные темные осколки впивались в его ладонь, умываясь красным.    — Черт, — Фрэнки побледнел. — Вот черт! Разбились!   Сид кривовато улыбнулся и похлопал его по плечу чистой рукой:    — Да не переживай ты так. У этого мастера переодеваний наверняка где-нибудь и очки валяются. Мы их обязательно найдем, и ты уйдешь отсюда. Сейчас же и начнем. Одну секунду, я только руку перевяжу. Кстати, чай будешь?   Фрэнки собрался было гордо и презрительно отказаться от подачек обманщика, но потом решил, что тот уже достаточно унижен и наказан тем, что прислуживает ему и ищет для него очки. Поэтому он великодушно принял предложение, прибавив, что немного поживет без чая, пока Сид не обработает рану.   Ожидание затянулось: Сид явно не очень уверенно чувствовал себя в чужом доме, поэтому бинты и «что-нибудь дезинфицирующее» он искал мучительно долго. Фрэнки подметил в его движениях медлительность — он передвигался как будто в полусне и с видимым трудом заставлял себя что-то делать. Странно, особенно если вспомнить энергичное поведение Сида в их первую встречу, но Фрэнки промолчал, решив, что ему нет никакого дела до того, что из себя изображает этот прохиндей.    Когда, наконец, все необходимое было найдено, Сид устроился на деревянной кухонной табуретке рядом с Фрэнки, разложил на столе бинты и принялся вытаскивать из ладони кусочки стекла. Вблизи Фрэнки отметил, что обе руки у Сида мелко подрагивают, и на этот раз позволил себе встревожиться.    — Эй, ты тоже крови боишься? — В его голосе невольно проскользнула сочувственная нотка.    Сид усмехнулся краем сухих губ.    — Нет. Я боюсь того, что будет потом.   — Потом?    — Да. В Искажении.    — И что же будет в Искажении?    Сид угрюмо уставился на Фрэнки, но в следующий момент опустил глаза и тяжело вздохнул.   — Ну тебе-то что? Кстати, мне очень жаль, что ты, ну… Что тебе опять приходится торчать в моем обществе и все такое. Я знаю, ты не поверишь, но на сей раз моей вины в твоем приключении нет. Ну да, ты не поверишь, но я должен был сказать это. — Он снова вздохнул. — Просто на всякий случай.    Сейчас, бледный, тихий и дрожащий, он действительно не походил на коварного обманщика, Фрэнки вынужден был признать это; более того, вместо того чтобы с порога начать заливаться соловьем про свою Симфонию Искажений, излагать безумные идеи и склонять Фрэнки к диким поступкам, он не только молчал, но даже, похоже, избегал разговора на тему Искажений — это тоже надо было принять к сведению. И, наконец, он униженно искал очки и вызвался поискать еще раз — будто и сам хотел побыстрее выпроводить такого, казалось бы, желанного гостя.    Тщательно разложив эти наблюдения по полочкам и сделав выводы, Фрэнки принял решение — забрал бинт из руки Сида и произнес как можно мягче:   — Нет, знаешь, я тебе верю. Дай я помогу.   Тот моргнул и послушно подставил ладонь под перевязку, но даже проблеска радости на его лице не отразилось.    — Какой-то ты не такой, — заметил Фрэнки, бережно затянув узел у него на руке. — Что с тобой?    — Я в порядке, — заявил Сид. — Это Брэдли тебя сюда притащил? Надеюсь, не силой.   — Да он наплел мне, что ты, мол, при смерти, а твое предсмертное желание якобы заключается в том, чтобы меня увидеть. Я и купился.   — Надо же, — Сид неожиданно светло улыбнулся, — получается, тебя можно взять на жалость? Сглупил я тогда, значит, в кабаке у вас. Надо было прикинуться каким-нибудь больным бедняжкой. Не спутался бы с Брэдли — и все вышло бы по-другому. Сейчас ты был бы на моей стороне, а я бы не гнил тут заживо.    — Надеюсь, про «гнил» ты говоришь образно. — Фрэнки поднялся с места. — Давай лучше я чай заварю, а ты посидишь.    — Да, образно. Ты не знаешь, что где лежит. — Сид с видимым трудом встал следом за ним. Фрэнки вдруг мучительно захотелось поддержать его, а лучше усадить на место, но вместо этого он послушно сел сам. Горько-сладкий укол сострадания в сердце заставил его подчиниться, поскольку он слишком хорошо знал по себе, что проявление жалости — унижает.   Пока Сид гремел чашками и возился с чайником, Фрэнки задумчиво изучал узор на скатерти — бесконечные бледные вазы, полные выцветших фруктов. Когда перед ним появились чашка, блюдце, ложка и сахарница, он неторопливо положил себе сахар, размешал, машинально сделал глоток, другой… И, решив, что уже справился с эмоциями, а тишина невыносима, спросил:   — Почему ты не говоришь со мной?    — А должен? И о чем же? — Сид рассеянно помешивал чай здоровой рукой.    — О Симфонии Искажений. Так, кажется?   Сид дернул плечом:   — Да забудь о ней.   Фрэнки не хотел удивляться — он давно уже понял, что все изменилось, — но удивился. Симфония Искажений, название, которое терзало его целыми днями, туманная загадка, ключ к которой казался бесконечно далеким, сейчас была так близка к нему в лице Сида — и вдруг стала неизмеримо дальше, чем когда-либо еще, обратилась в неясное эхо. Подумать только, человек, который каких-то несколько недель назад произносил эту фразу с придыханием, сейчас отмахивался от нее, как от пустого и раздражающего звука. Неужели ли за его словами — пустота? Какому Сиду верить?    — Ну ладно, забудь так забудь, но тогда расскажи, что случилось, — потребовал Фрэнки. — Что произошло после того, как ты отчалил из моего дома с этим странным Брэдли на руках. Я имею право знать!   Сид нервно забарабанил пальцами по столу. Было видно, что его совершенно не радовала поднятая тема. Наверное, сейчас опять начнет выдумывать или вообще откажется отвечать.   — Хм, пожалуй, ты прав, — наконец нехотя согласился Сид. — Хочешь знать? Хорошо. Ты, должно быть, не все поймешь, но я расскажу.    Он убрал с лица волосы и начал:    — Я дотащил Брэдли до больницы, узнал диагноз, оплатил лечение, но не успокоился. Я не спал несколько ночей, две или три, я толком не помню. Я очень волновался. Думал, что мог убить человека или оставить калекой. Все время навещал его. Чувствовал вину. Мне было тяжело. А потом мы подружились. Сначала, конечно, он хотел меня убить, но потом почему-то поклялся мне в вечной преданности, ну, что-то вроде того. Вот предложил остановиться у него на какое-то время, не тратиться на гостиницу — паршивая она у вас в городе, кстати, хотя здесь немногим лучше. Дома он бывает чертовски редко. Подозреваю, что содержит какую-нибудь девчонку из их братии и бегает к ней. Хотя я понятия не имею, какого черта он сейчас смылся, но речь не о том. В общем, как только он встал на ноги, я пошарил у себя в карманах и купил билет на поезд. Домой. И тут со мной случилась одна беда.    Он помолчал немного, явно делая над собой усилие, а потом продолжил:   — Как я уже сказал, мне было ужасно тяжело. И вот перед отъездом я нализался, откровенно говоря, в стельку. Точнее, мы с Брэдли вдвоем пили, но этому сверхчеловеку хоть бы что, а вот я… Я не помню, что я делал, но закончилось все тем, что я разбил бутылку и решил вскрыть себе вены — стыдно это говорить. Никогда больше не буду пить! Ты не подумай, я не какой-то там чокнутый самоубийца. Но тогда мне было так хреново. Я упустил тебя, Фрэнки, упустил свой шанс, свою цель. И вдобавок к тому чуть не убил человека. Мне действительно не хотелось жить — даже по трезвому делу, а по пьяни… В общем, Брэдли меня остановил, спасибо ему.   В подтверждение своих слов он закатал рукав и продемонстрировал полузажившую неглубокую ранку на запястье. Фрэнки изумленно охнул:   — Сколько-сколько, говоришь, времени с тех пор прошло? С виду это просто царапина.   — В том-то и дело, — криво усмехнулся Сид. — Это всего лишь царапина, которая, чтоб ее, заживает уже которую неделю. Знаешь, я так резонирую. Самая маленькая ранка, если она не успела зажить вовремя, открывается... раскрывается навстречу Искажению. И из нее хлещет кровь, как водица из пожарного шланга. Зато если никаких царапин нет, то я и резонирую без последствий — неплохо же, а?    Фрэнки разинул рот:   — Так Брэдли не врал…   — Не знаю и знать не хочу, что он тебе там за лапшу на уши навешал, — раздраженно перебил его Сид. — Видимо, решил оказать мне очередную медвежью услугу, притащив тебя сюда. Дурень, если бы все было так просто. И ежу ведь ясно, что после того случая наши пути больше не сойдутся. Впрочем, спасибо за компанию, — резко заявил он и поднялся с места. — Пойду найду тебе очки.    — Стой! — Фрэнки схватил его за рукав. — Так ты… Получается… То есть…    — Ну что ты мямлишь? — Сид измученно закатил глаза.    — Получается, что в следующем Искажении из-за моих очков тебе будет плохо, так ведь? — жалобно спросил Фрэнки. — Я не знал! Я не хотел, чтобы ты порезался!    Сид неожиданно улыбнулся ему, как улыбаются разревевшемуся из-за пустяков ребенку, которому дать бы по-хорошему целительного ремня.    — Да ничего страшного. Мои проблемы решаются переливанием крови. И кто сказал, что следующее Искажение будет сегодня-завтра? Может, оно через неделю, и к тому времени у меня все заживет. Чего ты так волнуешься, Фрэнки? Я думал, ты не такой. Что ты заботишься только о себе и своем покое. Впрочем, — добавил он мягко, — я рад, что ошибся.    Фрэнки стало стыдно. Уж лучше бы Сид накричал на него или избил, чем так. Он лихорадочно думал, чем бы загладить свою вину, что бы сделать хорошего, но не придумал ничего, кроме очевидного — уйти.    Или ясно дать понять Сиду, что отношение к нему изменилось. А значит, надо завести разговор о…    — Ты, кажется, говорил, что упустил какую-то цель, упустив меня, — осторожно начал Фрэнки. — Это как-то связано с той симфонией, верно ведь?    Сид, как по волшебству, мигом ожил, встрепенулся и торопливо кивнул.    — Так вот, — продолжил Фрэнки, — не думай, что ты меня упустил. Я понятия не имею, о чем речь, — это верно, но я готов выслушать тебя. И подумать, чем я могу помочь.    Сид едва не перевернул свою чашку от волнения.   — Ты все-таки хочешь услышать про Симфонию Искажений?    У Фрэнки пересохло во рту, когда он ответил: «Да». Потому что внутри поднялось странное, ничем не обоснованное ощущение, что он делает шаг навстречу чему-то неотвратимо-непоправимому — и что пути назад нет.   

***

Сид ненадолго оставил его, заявив, что должен показать один важный документ, и вернулся с пухлой картонной папкой под мышкой. Грохнув ее на стол, будто она была неимоверно тяжелой, он устало выдохнул и плюхнулся на свое место.    — Что это? — спросил Фрэнки. — Можно взглянуть?   — Нужно, — Сид подвинул папку в его сторону.   Фрэнки провел ладонью по шероховатому картону. На пальцах остался легкий налет пыли — не похоже, что владелец ежедневно приобщался к содержимому папки или как-то особенно ее берег.    Отогнув титульный лист, Фрэнки подслеповато прищурился, разбирая надпись на первой странице, сделанную твердым, размашистым почерком. Синие чернила безжалостно выцвели, да и бумага пожелтела: надписи было лет двадцать, не меньше.    «Альфред Дж. Ллойдс. Сборник этюдов для фортепиано. 1893 год»    В памяти всплыли триоли, оставлявшие в воздухе легкие механические разводы с запахом детства. Возможно ли?..   — Вы родственники? — спросил Фрэнки, хотя уже знал ответ.    Сид кивнул:   — Мой отец.    — Я никогда не слышал о таком композиторе, — протянул Фрэнки, машинально пролистывая набросанные начерно обрывки мелодий. — Хотя, знаешь, у меня дома есть его сборник. На днях я даже играл оттуда одну вещь — вот так совпадение.    — В свое время отец особым талантом не блистал и не выделялся, — вздохнул Сид. — Его хватало только на этюды и чепуховые пьески, какие играют детишки в самом начале обучения игре на фортепиано. Как ни крути, Фрэнки, не всем сочинителям суждено быть тобой.    Он пролистал рукопись до конца и ткнул пальцем в одну особенно исчерканную страницу.   — Знакомься. Это этюд-Искажение.   Фрэнки нервно сглотнул, услышав название, и поднес пожелтевший и помятый лист поближе к плохо видящим глазам. Сквозь замаранные линии слабо проступал нотный рисунок — странный, сбивчивый, и Фрэнки даже услышал его в голове — нестройный хор септаккордов*, волны дуолей** и октолей***, режущий слух диссонанс****, смутную тень мелодии, разбитой на рваные паузы, которую вряд ли кто-то согласился бы исполнять и слушать.    — Отец был помешан на теории музыки, — пояснил Сид, заметив его недоумение. — Он не пытался сочинить что-то оригинальное. Или красивое. Или волнующее сердце. Он подходил к музыке с какой-то математической точки зрения. Его завораживали возможности, которые открывали бесконечные сочетания нот. И он развлекался с этими сочетаниями, как мог, не заботясь о благозвучности результата. Самые терпимые из его «экспериментов» оформлялись в сборники простеньких этюдов и упражнений, ну а те, что резали слух, он называл этюдами-Искажениями и складывал в конец папки.    — Он их исполнял хотя бы? — Фрэнки поморщился. — У меня бы уши отсохли в процессе.    — Да, исполнял. К сожалению. Я даже смутно припоминаю. Но, впрочем, речь не о них. — Глаза Сида на мгновение затуманились, но в следующий момент он стремительно вернулся в настоящее. — Я не знаю, подкинул ли кто ту мысль отцу — или он дошел до нее сам. Не берусь судить. Но в какой-то момент он стал одержим одной идеей. Он верил, что можно создать некую мелодию. Вернее, даже не мелодию — особое сочетание звуков, исполненное на особом инструменте. Подобно тому, как звук колеблет барабанную перепонку уха, сочетание звуков призвано было колебать ткань реальности, саму реальность, что-то вроде того. Грубо говоря, отец начал мечтать о контролируемом процессе перемещения между мирами. Чтобы одним верным аккордом нужная дверь открывалась, а вторым — закрывалась. — Он замолчал, уставившись на свои руки, а потом тихо поинтересовался: — Ты еще не хочешь заткнуть мне рот и сбежать отсюда?   Фрэнки нервно тряхнул головой — его словно окатили холодной водой.   — Пожалуйста, продолжай, — взмолился он.    — Отлично. — Сид как будто расслабился — похоже, самая трудная часть была позади. — Разумеется, в одиночку и на ощупь отец не мог добиться желаемого. К счастью для него, семья наша занимала довольно высокое социальное положение, и отец мог запросто изложить свои идеи правительству. Да и вообще — кому угодно. Не стану говорить о том, как он добился создания целой исследовательской команды. И не стану называть имена других людей, что причастны к этому эксперименту-преступлению. Цель — смысл моей жизни — не поиск и наказание виновных, а попытка исправить содеянное ими. Моим отцом — в том числе.    Он забрал у Фрэнки рукопись, быстро смял и сунул обратно в папку.   — Итак, они занялись абсолютно иррациональными исследованиями. Они опирались на сказки, допущения и фантастические истории. И после нескольких лет бесплодных изысканий каким-то немыслимым образом они создали то, что создали. Симфонию Искажений. Текст Симфонии писал мой отец. Инструмент, на котором исполняли Симфонию… его назвали Резонансметр. Это была огромная, дичайшая конструкция: помесь органа, маятника и какого-то прибора, который измерял черт знает что. У меня дома остался чертеж, если… если ты будешь со мной, я тебе покажу. Само собой, все это делалось тайно. Ведь не просто так ты ничего не знаешь о причине появления Искажений?    Сид поднялся, взял чашку и налил себе воды.   — Если честно, я чертовски волнуюсь, — признался он, отхлебывая. — Я долго думал о том, как подам тебе эту историю, чтобы ты поверил и согласился помочь. Я уже устал распинаться, а ты, наверное, устал слушать. Но не беспокойся, осталось немного.    Фрэнки кивнул. Его не покидало ощущение, что он скатывается с огромной снежной горы, и скорость падения все растет — но было в этом страхе что-то колюще-приятное, захватывающе-сладкое — такое, что хотелось не спасения, а продолжения.   — В общем, ты, наверное, уже понял, что на выходе получилось совсем не то, о чем мечтали создатели, — продолжил Сид, усаживаясь на место. — В Симфонию Искажений закрались ошибки, которые никто не смог предугадать и исправить. Как и любая симфония, она была поделена на четыре части. Их условные названия: «Коррозия», «Иллюзия», «Агония» и «Отмена». Последняя часть, «Отмена», должна была отвечать за возвращение порядка. Закрытие дверей. Смысл ее заключался в том, чтобы по очереди разрешить и логически завершить темы предыдущих частей. Обратить диссонанс в консонанс. Судя по всему, ошибки были именно в ней. — Он криво усмехнулся. — Ведь все остальное шло гладко. Эти псевдоученые вызвали первое Искажение, но правильно закрыть дверь не смогли. В итоге все перекрутилось, а сквозняк от той двери, образно говоря, эхо, гуляет по миру до сих пор. Впрочем, ты хорошо с ним знаком. И на этом — все.    К концу истории Фрэнки почему-то тоже захотелось выпить воды, а то и чего покрепче, хотя он был убежденным трезвенником. Он снова нервно сглотнул и поинтересовался:   — То есть ты хочешь, чтобы кто-то — допустим, я, — исправил ошибки? В Симфонии? Как я понимаю, ноты у тебя есть?   — Угу, — Сид агрессивно закивал. — Есть, только не с собой, дома. Черновая копия. К сожалению, оригинал уничтожен, да и копия сохранилась чудом. Отец доверил мне ее перед смертью.    — Но как же я все исправлю? — Фрэнки истерически засмеялся. — Как? Люди годами воротили эту… это непонятно что, двадцать лет ничего не могли поправить после своего провала, а ты думаешь, что я приду с улицы и перепишу правильно? Абсурд! Если эта симфония похожа на твой этюд-Искажение, — он обвиняюще ткнул пальцем в исчерканный лист, — то я могу сказать только одно! Ничего общего с музыкой у этого нет! А значит, и ничего общего со мной! Я композитор, а не ученый, волшебник, или кто там этим занимался. Не сумасшедший!    Сид скривился и пожал плечами:   — Да я и не настаиваю. Вообще-то я уже смирился с тем, что помру в одном из ближайших Искажений. Еще в тот день, когда ты меня выгнал. Было приятно пообщаться, — добавил он с глухим отчаянием в голосе.    Фрэнки яростно засопел:   — Не в тебе дело! И не во мне, поверь! Просто ты предлагаешь — невозможное!    — Но ты — гений, — беспомощно возразил Сид. — Ты сам как мелодия. Я был у тебя на концерте и прекрасно помню тот совершенный день. Тогда я подумал, что ты идеально подходишь на роль человека, который мог бы обратить уродство в красоту.    Голову Фрэнки сдавили невидимые тиски. Он сердито потер лоб, ощущая, как от нервного напряжения растет температура. Ну вот, влез, называется, в приключение. Мир спасает от Искажений — курам на смех. Исправляет чужой эксперимент, где проще наделать новые ошибки, чем убрать старые. Целая симфония, господи! И кто сказал, что только последняя часть неверна? Что, если ошибка где-то в предыдущих? Да где угодно! И как их определить в какофонии, подобной этому дикому этюду? Какой аккорд меньше крови из ушей выпускает, тот и лучше? Куда он вляпался! Если у него от одной только истории начался жар, куда уж ему лезть в подобные свершения! А этот идеалист нес такой откровенный бред про его якобы совершенные способности, что прямо рыдать хотелось от жалости и отчаяния.    — Прости, но… — он поднялся с места, — я не думаю, что могу тебе помочь. Я не создан для таких дел, ты ошибаешься. Если кто и мог что-то исправить, то, наверное, это был твой отец. Мне очень жаль. Впрочем, — торопливо сказал он, видя, как бледнеет лицо Сида, — я еще обязательно подумаю над твоими словами. И завтра сообщу свое решение. Если ты еще будешь в городе.    «Только вот меня в городе не будет», — добавил он про себя.    — Подумай. Хорошенько подумай, — взмолился Сид и горячо пожал ему руку. — В любом случае я очень рад знакомству. Спасибо тебе! Ах да, очки! Сейчас я найду!    — Не стоит, — Фрэнки выглянул в окно. — Там на улице тучи, так что все со мной будет нормально.    Он и в сорокаградусную жару сейчас вылез бы, глядя на солнце, — только бы не оставаться лишней секунды в компании Сида, который смотрел на него с рвущим сердце доверием.  

***

Ветер на улице крепчал, а жар неумолимо усиливался. Не пройдя и ста шагов от дома Брэдли, Фрэнки беспомощно плюхнулся на удачно подвернувшуюся лавку и закрыл глаза. Сердце бешено колотилось и будто намеревалось вылететь из груди — проклятое волнение!   В последний раз с ним такое было четыре года назад. В тот день, когда он впустил в дом Мадлен, грязную и промокшую под дождем, а та попросила об одной «маленькой услуге». Тогда он, ослепленный любовью, еще не знал, что его ангел Мадлен способна на преступление.    Фрэнки стиснул зубы и беспомощно застонал — сейчас не время вспоминать события четырехлетней давности! Ему и так хуже некуда, ему нужно успокоиться, а не вскрывать старые раны. Он сжал кулаки так, что заболели костяшки, до крови прикусил губу — не помогло, физическая боль только добавила красок в боль душевную.    — Эй, приятель, ну расскажи хоть, как поговорили? — За его спиной послышался знакомый гремящий голос.    Фрэнки вздрогнул от неожиданности. Еще этого монстра тут не хватало!    — Почему ты обманул меня? — спросил он без особого интереса.   — Потому что я горой за Сида, а он о тебе день и ночь думал. — Брэдли присел рядом. — Вот я и придумал маленький хитренький план. Скрепил, так сказать, ваши сердца, чем очень горд, а сам ушел покутить в одно место, чтоб вам не мешать. Мы, актеры, знаем толк в отдыхе.   — Умоляю… — Фрэнки провел по лбу рукой. — Ужасно болит голова…   — Молчу, молчу, — с готовностью отозвался Брэдли. — А что, ты заболел? Или, чем черт не шутит, ты так резонируешь?    Фрэнки испуганно заморгал. А ведь была и такая вероятность: температура могла расти не только от волнения. Или даже совсем не от волнения. Как же он не подумал? Нет, только не это! Как же Сид, ему ведь будет плохо! Пожалуйста, пусть лучше Фрэнки заболеет, свалится на неделю, на месяц, но только не Искажение! Да нет, не оно, как-то слишком часто получается. Не может быть такого. Не стоит волноваться.    Он хотел было ответить Брэдли, что все в порядке, но не успел, потому что в следующий миг его накрыла мутно-зеленая горячая волна Искажения — накрыла, оглушила и со странным скрипом-шелестом потащила куда-то вверх. Сегодняшнее Искажение пришло не пустым.  _______________________________________________________________________ * Септаккорд — аккорд, состоящий из четырех звуков. Интервал между крайними звуками в септаккорде равен септиме, из чего и следует его название. Добавление четвертого звука делает весь аккорд диссонирующим. ** Дуоль — группа из двух нот, равная по длительности звучания трем нотам той же длительности. На письме обозначается цифрой 2 над соответствующей группой нот. Относится к особому, "иррациональному" делению ритмических длительностей. *** Октоль — произвольное деление основных длительностей на восемь равных частей вместо шести. Обозначается цифрой 8 над соответствующей группой нот. Относится к особому, "иррациональному" делению ритмических длительностей. **** Диссонанс — здесь — нестройность, дисгармония, раздражающее звучание. Является противоположностью консонансу — созвучию, стройному звучанию.