Симфония Искажений

Прохладный и тихий вечер плавно перешел в ночь. Высоко в небе сияли звезды — каждая на своем месте, — и этот сине-белый узор сопровождал бредущую по саду Мадлен.   Удивительно, до чего погода может не совпадать с состоянием души. Внутри у Мадлен шумела буря, а снаружи легкий ветер едва шевелил листья и шаловливо путал ее волосы.    Она чувствовала себя потерянной. От обиды и скуки ей вздумалось подыграть сумасшедшей девчонке, возмечтавшей убить Сида — все равно у той ничего не вышло бы, — но она и представить не могла, чем это обернется. А не учла ведь сущую мелочь: как он резонирует. Знала только, что резонирует, а как именно — даже не поинтересовалась. И теперь все ее старания пропали даром. Конечно, каждый резонирующий в каком-то смысле — умирающий, ведь никто не знает, что ему припасено в новом Искажении, но — не так стремительно же! И почему ей вечно не везет? Будь у нее чуть больше времени, она бы сумела крепче привязать к себе Сида, возможно, забеременела бы от него и под этим предлогом настояла на женитьбе, а там — да хоть завтра в ящик, она только рада будет. Но теперь о браке и думать не стоит; и не только потому, что шансы Сида пережить следующее Искажение ничтожно малы. Тихоня Фрэнки отомстил ей четыре года спустя, нашептав приятелю что-то скверное о ней. Он целый день не отлипал от Сида, а кончилось все тем, что тот пригласил Мадлен к себе и прямо в присутствии несносного Фрэнки ледяным тоном и без объяснения причин приказал оставить его дом до завтрашнего утра. Она хотела спросить, в чем дело, хотела спорить и возмущаться, но из-за того, что Фрэнки стоял рядом и смотрел на нее до странного ясными глазами, она не осмелилась возражать. Лучше потом поговорить с Сидом наедине. Малыш перестал ее бояться, ускользнул из ее сетей; за четыре года он возмужал и подрос. Но что такого он мог наплести Сиду? Не ту историю с Морганом же — это все равно что сознаться в убийстве. Им обоим одинаково выгодно молчать, и как бы ни был Фрэнки близок с Сидом, нет такой близости, которая располагала бы к подобным признаниям. Но тогда что? Нужно во что бы то ни стало узнать. Выиграть время и склонить Сида на свою сторону — она ведь обольстительна, ее не забыть и не вышвырнуть за порог так просто. Разве может она уступить какому-то Фрэнки?    Мадлен не любила Сида: для нее он был слишком нестабилен, неуловим и несерьезен, его внешность и сложение она находила недостаточно мужественными, а поведение — недостаточно разумным. Он походил то на торопящегося жить осужденного, жадно пьющего воздух и солнечный свет, то на тихого сумасшедшего, застывшего в неясной апатии, то на пустоголового семнадцатилетнего подростка, творящего несусветные глупости просто потому, что это весело. В Ллойдс-хаусе ей действительно больше нечего делать, она знала это; но ее гордость была оскорблена. Она жаждала мести — но больше не в виде ножа в руке глупой девчонки, нет; она хотела заставить Сида жалеть о принятом решении, ползать перед ней на коленях, целовать подол ее платья и умолять остаться. Владеть и помыкать им, таким на первый взгляд свободным и независимым, унизить его и разбить его сердце — разве это сложно? Невыполнимо? Он ничем не отличался от тысяч ему подобных, и лично у нее было около дюжины таких мужчин; впрочем, не совсем таких.    Помимо самого Сида, человека легкомысленного и слабого, в нем как будто жило что-то еще, нездешнее, потустороннее: прячась и приноравливаясь к его дыханию, оно заполняло его глаза многозначительной пустотой, замедляло мысли и движения, отвлекало от повседневных дел, маня куда-то — куда? Эту неуловимую тень Мадлен не могла ни постичь, ни подчинить.    Она вздрогнула, услышав звуки фортепиано из открытого окна. Третий час ночи — Фрэнки не спится? Сначала она решила не обращать внимания на тоскливую мелодию, отдаленно напоминающую посвист вьюги, но через пару минут по коже у Мадлен поползли мурашки, а звенящие в верхнем регистре аккорды начали раздражать до головной боли.   — Да что за невозможная мерзость! — сказала она себе и сердито вернулась в дом, позабыв о том, что не имеет права даже присутствовать там, не то что велеть кому-то прекратить игру.   К ее удивлению, за роялем в гостиной оказался не Фрэнки, а Сид. Похоже, переливание крови придало ему достаточно сил, чтобы подняться с постели и мучить инструмент под утро. Услышав скрип отворяемой двери, он прервался, но даже не подумал обернуться.    Какой подходящий момент для атаки! Сейчас они одни во всем доме не спят, а он к тому же слаб и явно не в себе. Здесь они сошлись, здесь и разойдутся — не символично ли?   — Я такого еще нигде не слышала, — сказала Мадлен и приблизилась к нему.    На секунду показалось, что она разорвала невидимый плотный занавес, сотканный из нот, что отделял Сида от внешнего мира.    — Фрэнки называет ее Музыкой Метели, — пояснил тот отрешенно.   — Он ее написал?   — Нет. У этой музыки нет автора. Есть только исполнитель.   — Что ты имеешь в виду?    — Ровно то, что сказал. Иногда ты владеешь вещью, а иногда вещь обладает тобой. — После этих слов он наконец повернулся к ней и поинтересовался уже другим, будничным тоном: — Почему ты еще здесь? Кажется, я вполне ясно выразился, когда сказал тебе уйти.    — Сомневаюсь, что ты говорил в здравом уме, — холодно возразила Мадлен. — Почему отношение ко мне так резко изменилось? Что наплел тебе про меня Фрэнки?    — Ничего. Почему ты во всем винишь Фрэнки? Здесь я принимаю решения. Я просто вижу, что ты скверно влияешь на мою сестру.   Конечно, он не выдаст друга. Даже в таком состоянии, даже под утро.    — Ты лжешь.    Сид молчал.   — Ты будешь последней свиньей, если по абсолютно надуманному поводу выбросишь на улицу женщину, которая была с тобой, — добавила Мадлен.   — Ну, положим, не на улицу, — поморщился Сид. — Ты у нас вроде как не бедствуешь. Мы оба люди взрослые и оба понимаем, что «была с тобой» в нашем случае ничего не значит. А теперь оставь меня и этот дом. Я уделил тебе достаточно времени.   Еще одно унижение. Ну уж нет, она не проиграет.   — А если я скажу, что люблю тебя? — прямо спросила она, приблизившись к нему вплотную.   — А что изменится? Да и я ведь не поверю.    — Не поверишь? Почему? Потому что не хочешь верить? Или потому что… — она протянула руку и коснулась его губ, — …боишься?   У него были пустые, ничего не выражающие глаза; словно у человека равнодушного — или оцепеневшего.   — Думаешь, тебя так сложно разгадать? — продолжала она, мягко распустив его волосы и разглаживая спутавшиеся пряди пальцами. — Если кто и не поймет, что у тебя на сердце, то разве что безмозглый Фрэнки. Ты хочешь казаться сильным. Хочешь защитить дорогих тебе людей. От самого себя. Ты боишься любой формы любви, любого проявления взаимности. Но на свете нельзя прожить без любви. Мир слишком холодный и жестокий, нам не согреться поодиночке. И тут вступаю я.    Она обвила его шею руками, и он с расслабленным вздохом откинул голову назад, смежив веки.   — Я могу дать тебе любовь без обязательств и сожалений, — шепнула она ему на ухо. — Но не ту любовь, о какую противно замараться такому, как ты, нет. Ты достоин лучшего. Меня!   Подобно тому, как музыкант-виртуоз извлекает нужные звуки из инструмента, умела играть с мужчинами и Мадлен; и Сид не был, не мог быть исключением — он послушно откликался на прикосновения пальцев, на модуляции голоса, на жар чужого тела в волнующей близости. Какую-то минуту назад казавшийся таким твердым в принятом решении, он сам потянулся за поцелуем и немедля получил награду. Мадлен уселась к нему на колени и удовлетворенно улыбнулась, почувствовав его руки у себя на талии. Сейчас она распалит и оставит его — униженным, дрожащим от неудовлетворенного желания.   — Вот видишь. Я нужна тебе, — заметила она. — Я и никто другой! Я дам тебе больше, чем способны дать наивная сестра и глупый мальчик. Так кого ты должен слушать?    — Не сравнивай, — хрипло возразил Сид.    — Как скажешь. — Она пожала плечами и начала расстегивать его рубашку, глядя ему в глаза. — Можешь не верить, но я действительно люблю тебя. Все в тебе, даже напускной холод, меня только возбуждает…   Подцепив ногтем повязку у него на груди, она поцеловала воспаленный край раны, и он вздрогнул — не то от боли, не то от удовольствия.   — Что бы ни говорил Фрэнки — он сказал неправду, — внушила Мадлен своей окончательно размякшей жертве. — Давай займемся любовью прямо здесь.    Она требовательно впилась в его губы, но вместо ответа на поцелуй он оттолкнул ее — так, что она едва не свалилась на пол.    — Ты дешевка, — заключил он, брезгливо вытирая рот, — и приемы у тебя дешевые.    — Вот, значит, как?.. — выдохнула Мадлен. Она была уверена, что Сид целиком во власти ее чар, и уже готовилась нанести удар, а он посмел опередить ее. Нет, они друг друга стоили. — Дешевка! А ты сам тогда — кто? Кто достоин ледяного принца? Может быть, Фрэнки?    Сид засмеялся:   — Думаешь, если я не люблю тебя, это значит, что я не люблю женщин вообще? Тебе нужно что-то делать со своей самооценкой — неоправданно завышена.   — Да за кого ты меня принимаешь? — Мадлен поджала задрожавшие губы. — Зазнавшийся выродок! Бездушная скотина! Ты об этом еще пожалеешь.   — У меня нет времени на сожаления. — Он странно улыбнулся ей — будто и не ей, а чему-то, что видел сквозь нее, — и эта улыбка взбесила ее окончательно. Молча развернувшись на каблуках, она вышла, хлопнула дверью, вихрем взбежала по лестнице к себе и принялась яростно швырять вещи в чемодан.   Мадлен была не из тех женщин, у которых всякая обида вызывает истерики и слезы; за годы актерской практики и общения с противоположным полом она научилась владеть собой и использовать эмоции только себе во благо. Поэтому она не дала волю злости, решив лучше немедленно обдумать новый план мести. Например, пустить слух, что Сид спит с Фрэнки. Заодно она и Фрэнки навредит: плакало его инкогнито. Она ядовито заулыбалась, мысленно рисуя возможные последствия, на ходу взялась сочинять, что именно и кому шепнет, чтобы вышло убедительней, а потом уронила растрепанную голову на сложенную одежду и незаметно для себя задремала: обиды обидами, а дело шло к утру и утомление давало о себе знать.    Разбудил ее звук автомобильного клаксона. Подскочив на постели, Мадлен секунду или две пыталась сообразить, где она, почему спит одетой и сколько сейчас времени. С окна тянуло утренней свежестью. Мадлен зябко повела плечами и встала, чтобы закрыть его.    Она невольно выглянула наружу, прежде чем захлопнуть створки, и сразу замерла: уезжал Сид, в полном одиночестве, без водителя, Фрэнки или сестры. Куда он мог собраться в такую рань? По какому личному делу?   Ответ пришел сам: к любовнице.    И как она сразу не поняла? Холодность Сида и потеря интереса к ней должны были сразу указать на соперницу, а Мадлен списала все на козни со стороны Фрэнки — ну и глупость. Конечно, Сид не таков, чтобы хранить верность одной женщине: пользуется своим обаянием, везде успевает — хитрец. Но до чего сильно он должен влюбиться в другую, чтобы не спать ночами, играя на рояле страстные глупости, отталкивать и гнать объективно привлекательную женщину, а потом с раннего утра срываться на свидание. Еще и в его состоянии — он ведь пока не поправился, попадет в аварию… так ему, впрочем, и надо.   «Я хочу увидеть ее», — возникла в голове у Мадлен ясная, не терпящая возражений мысль. Кому она проиграла? Кто оказался сильнее ее? Кто похитил Сида у нее из-под носа?    Увидеть и немедля уехать к себе — зализывать раны. Со скоростью молнии она впихнула оставшиеся вещи в чемодан, слетела вниз, выскочила на улицу, добежала до дороги и, остановив таксомотор, велела водителю следовать за автомобилем, как раз скрывшимся за поворотом.    «А если это никакая не любовница, — думала она, закуривая уже в салоне, — то ты, Мадлен Долл, окажешься дурой похлеще Эшли. И в таком случае ты свое унижение заслужила сполна».   

***

Фрэнки день-деньской не отлипал от Сида, и отвлекавшаяся на повседневные распоряжения по дому Сильвия в итоге не сумела составить ему конкуренцию. Впрочем, оба все равно безвылазно торчали в комнате Сида — по очереди и вместе, надоедали ему чрезмерной заботой, унизительно кормили с ложечки, шумели и суетились. Когда поздно вечером Фрэнки положил голову на подушку Сида, схватил его за руку и заснул, а Сильвия залезла к нему под одеяло, обняла и тоже собралась в такой позе спать, тот растерял остатки терпения, растолкал обоих и отправил «по своим постелям, и не вздумайте обойтись одной». Фрэнки хотел во что бы то ни стало остаться, говорил, что волнуется, но Сид стоял на своем и доказывал, что после переливания крови ему гораздо лучше, что он уже здоров, а «та царапина» вообще не в счет. Пришлось подчиниться, и обе няньки уныло поплелись к себе.    Ночью Фрэнки ворочался с боку на бок: ему чудилось, что надвигается новое Искажение, что Сиду плохо, хотелось вскочить и бежать, что-то делать, как-то помочь, но потом он вспоминал, что его прогнали из комнаты, тяжело вздыхал, устраивался в кровати поудобней и пытался заснуть. Иногда Сид отходил на второй план, уступая место болезненным воспоминаниям об Эшли, а потом — Сильвии. От мыслей про Сильвию становилось как-то сладко-волнительно, а еще хотелось встать и проведать ее, а то и «обойтись одной постелью».    Промаявшись без толку час или два, Фрэнки зажег свет, оделся и решил больше не ложиться. Раз уж пришла бессонница, лучше потратить время с пользой; и Фрэнки нашел своему времени самое верное здесь и сейчас применение — он открыл Симфонию.    В тот самый момент, когда Сид по памяти исполнял урезанную вторую часть на рояле, Фрэнки пробегал глазами ее же — оба были заняты одной работой, не подозревая о том.   Попытавшись не сосредотачиваться на содержании каждой части по отдельности, а постичь замысел произведения в целом, Фрэнки неожиданно для себя нащупал нить, ключ к редактированию текста. Решение выглядело таким простым и изящным, что он торопливо схватил бумагу и на ходу принялся набрасывать план исполнения, а вслед за ним — намечать, в каком темпе и настроении должны выступать новые, измененные отрывки. Словно сама Симфония наконец решила снизойти до него и подсказать правильный путь; хотя, возможно, истинность здесь обманчива, — как обманчивы россказни Сида, верного рыцаря Симфонии. В обманчивости и зыбкости, пожалуй, заключалась сама суть этой музыки. «Обманчивость, да! Обман!» — бормотал Фрэнки себе под нос и, прислушиваясь к проснувшемуся голосу вдохновения, покрывал бумагу все новыми пометками, время от времени отвлекаясь на то, чтобы тихонько нажать несколько клавиш на фортепиано и выдохнуть: «Оно! Верно!»   Ему не терпелось закончить с черновой версией хотя бы одной части до рассвета, а утром показать свою работу Сиду и сказать: «Ну как? Я на что-то способен, а? За столь короткий срок! Через неделю я подготовлю новую Симфонию, а через месяц исполню ее переложение для рояля — на рояле! И никто больше не умрет, и мы все действительно будем счастливы». Время от времени он отвлекался от дела и представлял, с каким лицом и каким тоном все это скажет; добавлял фразы в свою речь, а иногда выбирал многозначительное молчание — Сид и без слов поймет. Воображал, как тот обрадуется, как будет жать ему руку и благодарить, может быть, даже обнимет; придумывал, как отвечать на признательность, и от всех этих фантазий так умилился и растрогался, что готов был там же на месте просить у Сида руки его сестры, стоя почему-то перед ним на одном колене. А в следующий момент вбегала сама смущенная Сильвия с криком: «Я согласна!», и Фрэнки заключал ее в объятия, а потом говорил, что жениться ему пока рано, поэтому они немножко поживут вместе, а там видно будет.    Дальше Фрэнки ничего не успел придумать, потому что очнулся. Комнату заливал мягкий утренний свет. Похоже, Фрэнки задремал где-то посреди наивных мечтаний. Взглянув на исписанные листки, он разочарованно прищелкнул языком: он успел слишком мало. Даже стыдно нести показывать. Похоже, красивую сцену придется пока отложить, но в любом случае нужно скорей найти Сида и посвятить его в свои планы. Близилось время завтрака, а значит, Сид будет за столом, если ему легче; а еще там должна быть Сильвия.    Подумав о ней, Фрэнки унял желание нестись в столовую, даже не умывшись, и твердо решил не спускаться, пока не приведет себя в порядок. В последнее время ему хотелось стать привлекательным для Сильвии. Четыре года назад это желание, как ни странно, не посещало его, неопытного влюбленного подростка. Тогда он полагал, что такому уроду, «чудовищу», как он, не стоит и пытаться выглядеть прилично — все равно Мадлен не понравится. Но сейчас, когда любовные дела пошли в гору, он жаждал перемен в себе. Видя отчетливую разницу между собой и ухоженным братом Сильвии, он желал казаться таким же изящным и обаятельным, и даже внутренне страдал, не зная, как этого добиться, но стесняясь спросить совета у Сида. Не раз он сравнивал свою жидкую, бесцветную и вечно растрепанную шевелюру с тем, как выбившиеся из небрежно перехваченных лентой волос пряди интересно обрамляли лицо Сида; не раз удивлялся тому, как удачно сидела одежда на его тощем и длинном теле, как бывали подобраны цвета, в то время как сам Фрэнки в любом из своих облачений выглядел жалким недокормленным подростком, начисто лишенным вкуса. Подметив, что Сид обычно держит спину прямо, Фрэнки пробовал следить за собой и не сутулиться, но его хватало от силы минут на пятнадцать. Скопировать легкую походку и непринужденность манер Сида и пытаться не стоило. В итоге ничто не выдавало внутреннюю борьбу Фрэнки с собственной невзрачностью, и единственным внешним проявлением боевых действий стала новая привычка тщательно бриться каждый день, хоть он и не нуждался в этом. Наивный Фрэнки не догадывался, что Сильвию, привыкшую к обществу одинаково красивых, но одинаково пустых молодых людей, привлекала именно его дикость, неуклюжесть — «оригинальность».   Когда с утренней чисткой перышек было покончено, Фрэнки легко сбежал вниз, предвкушая разговор с Сидом и обмен многозначительными взглядами с его сестрой; но в столовой оказалась только Сильвия, задумчиво ковырявшая вилкой салат, и Фрэнки не сумел скрыть разочарования в своем «доброе утро». Впрочем, сразу спохватился: нет причин быть невежливым с ней, да и как-то вдруг есть захотелось. Фрэнки устроился рядом, пожелал приятного аппетита и с довольным видом принялся уминать безвкусный салат.    — У тебя глаза красные, — сказала Сильвия, задумчиво взглянув на него. — Тоже заболел?   — Они у меня вшегда на швету крашные, — прошамкал Фрэнки с полным ртом.   — Да я не про то! Под глазами!    — А! Я не спал ночь. — Он смутился: как мило с ее стороны беспокоиться о его здоровье!   — Я тоже плохо спала: плакала из-за Эшли. — Она горестно покачала головой. — Бедняжка. Она была очень… искренней во всем.    Фрэнки пристально взглянул на Сильвию: интересно, Сид рассказал ей, что его ранила именно Эшли? Вполне мог и промолчать — это в его стиле. Тем более наказание за попытку убийства последовало более чем суровое. А если бы ничего не случилось? Как далеко простирается его нездоровое великодушие?    Мгновение раздумий пришло и ушло, а после, повинуясь нахлынувшему порыву, Фрэнки бережно обнял Сильвию — по-братски, пытаясь утешить, как до того утешал его Сид. Похоже, кое-чему у Сида удалось научиться: Фрэнки не мог припомнить, чтобы раньше так успокаивал кого-нибудь, — не было ни надобности, ни желания.   — Мы не знаем, что теперь делать… — Сильвия прижалась к нему в ответ и склонила голову ему на плечо. — В полиции нам не поверят. Родственники Эшли, насколько мне известно, даже не слышали об Искажениях, поэтому проще всего — молчать и делать вид, что ничего не случилось. Но это… это неправильно, она не заслужила забвение, ее родные имеют право знать!   — Не забивай голову. Я уверен, что Сид придумает, как уладить дело. — Фрэнки легко спихнул с себя ответственность. — Кстати, где он, как себя чувствует? Отдыхает?   — Он поехал в больницу. Все-таки согласился, а ты говорил! Минут пятнадцать назад. Так что все утро — для нас одних! — Сильвия грустно улыбнулась, погладила его по щеке и отстранилась, давая понять, что намеки намеками, а она не расположена к любовным шалостям.    Фрэнки поначалу не на шутку расстроился — эх, и зачем брился, если его даже не поцелуют! — потом устыдился того, что Сильвия, знавшая Эшли неделю, похоже, больше расстроена из-за ее смерти, чем он; а потом, когда до него дошел смысл фразы «поехал в больницу», уронил вилку на тарелку и разинул рот.    — В больницу! — в ужасе повторил он. — В какую больницу?.. Не может такого быть! Он обманул тебя! Ах, ублюдок!   Вскочив с места, он перевернул сахарницу, распихал сахар по карманам и бросился к выходу.   — Стой, ты чего? — испугалась Сильвия. — Ты с ума сошел? Да стой!    Но Фрэнки ее уже не слышал: он летел через три ступеньки на улицу, не разбирая дороги.    Зачем Сиду было обманывать сестру? Ясное дело, что ни в какую больницу он не поехал. Куда же он направился? К женщине? Откуда бы он взял эту женщину, если не выходил из дома? В гости к друзьям? Рано утром? Еще и с незажившей раной, с анемией — в таком состоянии только кататься и развлекаться. По каким-то делам, связанным с Симфонией? Может, в библиотеку или архив какой? Тоже вряд ли: он сказал бы об этом Фрэнки, ведь они работают вместе, как-никак. А значит, оставался только один вариант. И его следовало проверить, причем немедленно.    Фрэнки повезло меньше, чем Мадлен: редкие машины проносились мимо, не желая подвозить его. Пришлось буквально броситься под колеса таксомотора, чтобы водитель затормозил и распахнул перед ним дверь с потоком площадной брани. Фрэнки пообещал двойную оплату за «Мнимый Рубеж, как можно скорее!». Впрочем, до Мнимого Рубежа они не доехали: вертевший всю дорогу шеей и беспокойно ерзающий на сиденье Фрэнки увидел автомобиль Сида на обочине и велел остановиться, после чего сунул водителю, не глядя, мятую банкноту с прилипшим к ней куском сахара и выскочил наружу.    Как он и опасался, автомобиль был пуст. Навстречу незваному гостю, обрамленные ясенями и оплетенные плющом, распахивались невидимые врата Мнимого Зазеркалья.   Фрэнки обхватил себя за плечи: его била дрожь. Ноги отказывались идти по уже знакомой тропе. Никогда еще он не казался себе таким одиноким, слабым и беззащитным. Он боялся обитателей Зазеркалья, чудовищных, непредсказуемых и агрессивных, боялся самой атмосферы этого места и, наконец, боялся Резонансметра.    «Не ходи туда! — вскричал шестнадцатилетний Фрэнки. — Тебя туда никто не звал! Сиди тихо и не высовывайся! Если ты не пойдешь, это не сделает тебя плохим человеком или предателем!»   «Но там Сид, он болен и он ненормальный, — уперся двадцатилетний. — Он навредит себе. Я хочу быть рядом и помочь. Мое беспокойство за него сильнее страха! Ну ладно, не сильнее, но вполне сопоставимо по размерам!»    Он закрыл глаза, стиснул зубы и заставил себя идти.  

***

Мадлен прищурилась, пытаясь разобрать вывеску на осевшем строении с тоскливыми дырами в полусгнившей соломенной крыше. Ноги в босоножках на каблуке ныли и кровоточили: пару раз она наступила на стекло, но даже не обратила на это внимания. Больно уж занятным оказалось место, куда ее занесло полубезумное любопытство, за которое она себя теперь нещадно корила. Она поступила глупо, нелепо, как влюбленная идиотка; влюбленная идиотка, которая не влюбилась — смешно. Ее чувства можно было сравнить с чувствами человека, поставившего целое состояние на лошадь, проигравшую скачки: досада, бешенство, разочарование, злость на собственную глупость и недальновидность.   Она остыла еще в такси, до того, как уверилась в отсутствии гипотетической соперницы, но решила продолжить преследование, поскольку любопытство уже было не унять. И результат превзошел все ожидания: Сид зачем-то вздумал гулять по развалинам в лесу. Странное место, куда человека в своем уме просто так не потянет.    А что насчет его тени? Той его части, к которой Мадлен так и не удалось подобрать ключ? Она смутно догадывалась, что развалины в лесу имеют к этому отношение, но от попытки связать одно с другим начинала болеть голова. Может, Сид убил человека и где-то здесь закопал труп? А может, он держал в лесу сумасшедшего родственника или собственного ребенка-уродца? В любом случае — какая-то тайна, а владеть тайной — значит быть способной на шантаж. Неплохо. Не исключено, что ее ревнивый порыв принесет материальную пользу.   Как назло, Мадлен быстро упустила Сида из виду: стараясь ступать бесшумно и не попадаться ему на глаза, она дала ему слишком большую фору, еще и засмотрелась на дома, увитые буйно разросшейся зеленью. Но она не падала духом: почему-то ее не покидала уверенность, что она не заблудится. Вжавшись в стену, осыпавшую ей на плечи кирпичную крошку, Мадлен жалела, что каблуки выдают ее, — приходилось идти на цыпочках. Впрочем, в развалинах своего шума хватало: это был и стрекот цикад, и на удивление редкие и растерянные трели птиц, больше похожие на вскрики, и шелест листвы, и невнятные шорохи, доносившиеся из уснувших навеки построек, — должно быть, летучие мыши. Мадлен старалась не думать о диких зверях, а вообразить что-то кроме них ей хватало фантазии; да и что можно вообразить на свежем воздухе в прекрасное летнее утро, даже находясь в невозможно странном месте?   Она осторожно двинулась по узкой улочке наугад, надеясь, что заросшая травой дорожка выведет ее если не напрямую к Сиду, то хотя бы на открытое место, где можно будет сориентироваться и подумать. Дома обступали ее встревоженными соглядатаями, пару раз она вспугнула ящериц и один — змею; тут Мадлен стало по-настоящему страшно, но ненадолго: нужно просто быть внимательней, к тому же ядовитые змеи в здешних лесах не водились. Отдельные шорохи и необъяснимые звуки, сопровождавшие ее, она старалась не замечать — пока эти звуки не стали отчетливо приближаться.   Юркнув за остатки деревянного забора, Мадлен замерла. Прислушалась. И уловила человеческие шаги: какое-то шарканье, или как будто кто-то подволакивал ногу.   Сид? Так это не она следила за ним, а он — за ней? Несмотря на то, что она была уверена в безобидности и физической слабости Сида, по позвоночнику пробежал холодок: в таком безлюдном месте и на помощь-то не позвать. Случись что — ее даже не найдут. Более того — ее и не станут искать. В Ллойдс-хаусе никто ее не хватится, поскольку все решат, что она уехала; ее творческий отпуск пока не кончился, поэтому и на работе никто ничего не заподозрит, а после пропажу спишут на капризы и взбалмошность: «Ох, эти звезды! Разрываем контракт с ней»; а друзья — у нее есть друзья?   В памяти некстати всплыл Фрэнки — не нынешний, колючий и растерянный, вцепившийся в Сида, как в мамкину юбку, и злой, бесконечно злой на нее, а другой — робкий и чистый мальчик, глядевший на нее с обожанием. Мальчик, который мог быть похож на ангела, не будь он так уродлив; который мог стать самим ангелом, не запятнай она его чужой кровью. Если бы только у нее был сейчас этот Фрэнки! Но он утерян: его глаза смотрят на Сида, сердце — на Сильвию, он обрел новую любовь и черпает новые силы в них двоих, и даже он о ней теперь не побеспокоится. Так пусть же будут прокляты все резонирующие, эти подобия человека, бесполезный мусор, не принадлежащий ни одному из существующих миров!   Она собралась с духом и храбро шагнула навстречу Сиду — лучше встретить его лицом к лицу, раз уж все открылось, чем трусливо и бессмысленно прятаться. Хватит на сегодня унижений.    Только не Сид шел ей навстречу, время от времени опускаясь на четвереньки, о нет; не Сид вырос до нескольких метров, растерял где-то по дороге одежду, похудел до ясно выпирающих наружу костей и отрастил третью руку на спине, волочившуюся за ним пугающим семипалым хвостом. Невероятное, отвратительное создание, не обезьяна и не человек — настоящий монстр приближался к ней.   Мадлен хотела завизжать, но язык ее не послушался: она не смогла выдавить ни звука, словно в кошмарном сне, где все движения замедляются, а роскошь крика непозволительна.    Чудовище остановилось в двух шагах от нее. Чудовище улыбнулось ей.   И тут Мадлен совершила ошибку: она повернулась и побежала. Каблуки немедля подвели ее — она споткнулась, напоролась ногой на битое стекло и упала, вскрикнув от боли. А в следующий момент что-то налетело на нее сзади, сгребло и смяло; и все ангелы мира не пришли ей на помощь.  

***

Дорога к Резонансметру ясно отпечаталась в памяти Фрэнки: он даже не ожидал, что найдет путь так уверенно. И хотя все в нем переворачивалось и требовало бежать назад, пока не поздно, он шел вперед, — словно по болоту, увязая глубже, изнемогая сильней. В каждом окне мерещился зловещий взгляд, за каждым углом — затаившийся монстр. Сердцу стало тесно в груди. Сахар таял в потных ладонях. Чувства были обострены до предела — именно поэтому Фрэнки, ожидавший предательского шороха где-нибудь за спиной, уловил мелодию чуть раньше, чем смогло бы человеческое ухо. Уловил не слухом, но отозвавшейся душой, всем существом; и страх куда-то ушел, сметенный смутным предчувствием чего-то величественного и прекрасного.   Он сделал шаг, другой, — и земля расплылась у него под ногами, рассеялась сизым туманом, мир поблек, чтобы через мгновение ударить в глаза — насыщенно синим. Синева, и ничего кроме — Фрэнки стоял на осколке синевы, дышал синевой, синева обнимала его за плечи, щекоча незащищенную шею, струилась вокруг, переливаясь из света во тьму, звеня ясной голубой чистотой и падая в бездну черного, чтобы через миг возродиться с мягким холодным сиянием.    Фрэнки судорожно вдохнул морозный воздух в разгаре лета и почувствовал, как легкие наполнились колючей свежестью. С непривычки он закашлялся, на глазах выступили слезы, и, утирая их, он подумал, что пара прозрачных капель-призраков ничего не значит в синем океане.   А потом он — на этот раз ясно — услышал мелодию, похожую на перестук дождя, едва различимый в шуме прибоя: в искаженных, наслоившихся друг на друга эхо, порожденных Резонансметром. И с каждым новым звуком, подхваченным и повторенным тысячекратно, в мир вокруг Фрэнки вливалась порция танцующей и неотвратимо гаснущей синевы. Голубые вихри закручивались воронками, складывались в причудливые переливчатые фигуры, чтобы рассеяться, рассыпаться и распасться, поблекнуть и почернеть, уступая место свежим рисункам, которые становились все меньше и слабее по мере того, как сама мелодия затихала и затухала.   И когда последняя порция синевы рухнула во тьму, созданная на несколько минут иллюзия умерла, вернув Фрэнки в Мнимое Зазеркалье. Он оказался перед Резонансметром, за которым сидел Сид, положив мелко подрагивающие руки на клавиши.   — Привет, — сказал он, как только заметил Фрэнки, и выдавил из себя вымученную улыбку. Его голос звучал так тихо и обыденно, будто ничего не случилось. — А я боялся, что ты придешь. Зря ты это. Но раз уж пришел, расскажи о впечатлениях. Как тебе мое Эталонное Искажение?   Фрэнки переводил взгляд с него на мерно покачивающийся маятник и обратно.   — Я хотел бы еще раз оказаться там, — признался он.    — Это лучшая похвала моей игре за всю мою жизнь, — произнес Сид с надрывом, поднялся навстречу слушателю — и бессильно рухнул к его ногам отслужившей деталью Резонансметра.    Фрэнки не успел его подхватить и сразу проклял себя за это: Сид ударился грудью, расцарапал щеку и нанизал запястье на осколок, спрятавшийся в траве. Крепко выругавшись, он избавился от стекляшки, перекатился на бок, схватился за сердце и сжался в напряженный комок. На черной рубашке проступили мокрые пятна.    — Что с тобой? — виновато спросил Фрэнки, опустившись перед ним на колени.    — Сердце… сейчас пройдет… — Сид взглянул на него мутными, слезящимися глазами, и от этого взгляда у Фрэнки тоже заныло в груди.    — Ты не дал мне упасть в Искажении, а я сейчас… прости, я… — Он не договорил, сгорая от стыда: и правда, как он мог не успеть прийти на помощь? Он был заворожен, ошеломлен, покорен Эталонным Искажением и мистически холодным, отрешенно прекрасным звучанием Резонансметра; но как он не подумал о последствиях для исполнителя? Он, столько времени безрезультатно пытавшийся вытянуть эту информацию из Сида, бросившийся вслед за ним в самое Зазеркалье с единственным намерением — спасти, удержать, уберечь, — легко забыл обо всем, стоило только заглянуть на минуту в мир бездонного синего. Никчемный друг, никудышная поддержка.    — Когда ты уже избавишься от привычки обвинять себя во всех бедах человечества? — простонал Сид. — Я сейчас не в настроении подтирать тебе сопли. Тебе нужно убираться отсюда, и как можно скорей, а ты тратишь время на…    — Я без тебя не пойду никуда! — отрезал Фрэнки. — Если не можешь встать, я тебя понесу.   — Ой, не смеши! Мы же только вчера выяснили, что ты так спинку надорвешь. Да за меня не беспокойся. Я смогу за себя постоять. А ты беги, пока не поздно, пока эти чудики еще не вылезли…    Сид замолчал, напряженно прислушиваясь к чему-то. Неподалеку хрустнула ветка, другая. В зарослях что-то упало с мягким стуком, сразу с нескольких сторон раздалось шуршание. Фрэнки прошиб холодный пот.   — Мне к-кажется, или уже поздно? — спросил он, разом растеряв всю решимость.   — Не кажется. А теперь заткнись. — Сид заставил себя подняться на четвереньки, подполз к Резонансметру и схватился за остановившийся маятник. Кровь, бежавшая с его запястья, мешалась с пылью и ржавчиной, покрывавшей механизм. Фрэнки показалось, что тот жадно ловит каждую каплю невидимым языком. Его передернуло от омерзения, и он отвернулся, — но только для того, чтобы увидеть нечто куда более отвратительное: «чудики», как снисходительно назвал этих монстров Сид, показались на свет. Сразу четверо выглядывали из чащи, а сколько еще затаилось там и в пустых домах — неизвестно.    Фрэнки вздрогнул, отступил назад — ближе к ненавистному Резонансметру, — и нервно полез в карман за сахаром. Резкие движения разозлили ближайшее к нему существо: выкарабкавшись из кустов, толстый неуклюжий карлик быстро засеменил ему навстречу.   — Говорил же тебе: не показывай им свой страх, — тихо сказал Сид.    Фрэнки оставил возражения при себе и протянул «чудику» сахар. Рука отчетливо дрожала, угощение плясало в потной ладони, и карлику это не понравилось — сначала он возмущенно фыркнул, а потом отошел на пару шагов, присел и прыгнул, целясь в горло Фрэнки. Ноги у него оказались длинными, как у кузнечика, и вовсе не толстыми: он просто каким-то образом складывал их едва ли не вчетверо, сохраняя способность передвигаться.    Чудом увернувшись от первой атаки, Фрэнки не устоял на ногах и упал на землю. Не успел он вскочить, как человек-кузнечик одним прыжком преодолел расстояние между ними, уселся ему на грудь и схватил за горло. Фрэнки попытался оторвать крошечные цепкие ручки от своей шеи, и после некоторых усилий ему это удалось; но в следующий момент монстр оскалился и, наверное, вгрызся бы ему в сонную артерию, если бы не раздавшийся сзади выстрел. Пуля попала уродцу в плечо, и он тяжелым мешком рухнул на свою жертву.   Фрэнки с трудом спихнул с себя обмякшее тело и отполз в сторону. Некоторое время он ничего не видел и не слышал, только судорожно ловил ртом воздух, а потом его вывернуло на один из скрытых травой обломков Резонансметра. После этого ему стало немного легче, и он сумел оглядеться.   Трое «чудиков» с любопытством обступили корчащееся тельце карлика. Фрэнки отвернулся от них, разыскивая глазами Сида. Тот оставался все там же — в объятиях Резонансметра. В его вытянутой руке неуверенно плясал револьвер.    — И как я вообще попал! — выдохнул он, опустив оружие. — Я запросто мог тебя задеть, но выбора не было: эта тварь тебя бы точно загрызла. Забирай револьвер, теперь он твой.   — Что? Мой? — Фрэнки растерянно заморгал. — Но я не…   — Бери, говорю! Бери и уноси ноги отсюда, пока они заняты. Из меня сейчас стрелок никудышный: такая боль накатывает, в глазах темно…     — Но я вообще не умею стрелять! И я не могу… так просто… я не смогу хладнокровно убить кого-то! — возразил Фрэнки.   Сид положил револьвер на педаль Резонансметра и устало вытер лоб тыльной стороной ладони.   — Сколько мы знакомы, я от тебя одно и то же слышу: «я не могу» и «я не умею»! Ты когда-нибудь собираешься выучить слова «надо» и «должен»?    — А ты думаешь, одного «должен» достаточно, чтобы все преодолеть?   — А ты думаешь, чудики разойдутся по домам, пока ты тут стоишь и болтаешь? Даже мелкий без труда одолел тебя, а если ты приглянешься твари покрупней?   Фрэнки тяжело вздохнул, признавая поражение, нагнулся и принял у Резонансметра револьвер.    — Вот молодец, — одобрил Сид и закрыл глаза. — Жми на спуск плавно. После каждого выстрела нужно взводить курок. Там еще пять патронов осталось. Не пали без толку. Если хочешь попасть…   Он не договорил, застигнутый новым приступом боли. Фрэнки слушал его приглушенные стоны и боялся посмотреть как на него, так и в сторону чудовищ; а к тому времени, когда ему удалось кое-как справиться с собой, оба гостя Мнимого Зазеркалья оказались окружены жителями мертвого города. К троим спутникам мертвого карлика, облизывающим окровавленные губы, присоединились еще двое. Все пятеро выглядели спокойно и просто сидели на своих местах, не спуская глаз с потенциальных жертв, но Фрэнки знал, что они ждут повода наброситься. Сид мужественно жевал рукав, почти не шумел и не дергался, хотя было видно, что ему хочется не то что стонать — кричать. «Я его не подведу», — решил Фрэнки и мрачно уставился в глаза «чудику», скучающему напротив него. Револьвер придавал уверенности в себе.    За играми в гляделки текли тяжелые секунды, но продлилась эта обманчивая идиллия недолго. Уже через пару минут после начала осады раздался шелестящий гул Резонансметра — Сид потерял сознание и сполз на землю, задев головой педаль. Сразу две твари, наблюдавшие за ним, двинулись в его сторону: человек с неестественно огромной головой, качающейся на стебельке-шее, и одноногий калека, ловко ползущий на руках.    — Не смейте его трогать! — крикнул Фрэнки.    Он разом забыл о всякой осторожности, о страхе и сомнениях; не задумываясь о том, что делает, он вскинул руку с револьвером, кое-как прицелился и дернул спуск.   И не попал. Зато монстр, выбравший его своей целью, не промахнулся.