Симфония Искажений

Что-то тяжелое, скользкое и дурно пахнущее навалилось на Фрэнки сзади. Он неловко взмахнул руками, силясь удержать равновесие, и рухнул на землю. Плечо пронзила острая боль. Револьвер откатился в сторону. В рот набилась земля. Оглушенный, Фрэнки покорно закрыл глаза, ожидая своей участи. Разум отказывался понимать, что это конец, и оцепенение, сковавшее тело, охватило и сознание. А потом в пылающее плечо впилось что-то острое, и Фрэнки очнулся, закричал, забился. Он попытался скинуть с себя монстра, но тот лишь сильней вжал его в землю, до хруста костей и темноты в глазах.   Секунду спустя «чудик» отвлекся от пожирания своей жертвы и замер. Фрэнки не мог видеть, чем тот занят, но на всякий случай прекратил сопротивление и затаил дыхание. И тут он заметил длинную бледную руку, схватившую что-то в траве. Потом еще одну — короткую и толстую, и эта короткая была в чем-то с бледной не согласна: они сцепились, раздалось приглушенное рычание. Фрэнки догадался, что началась война за сахар — вероятно, выкатился из карманов, — и что к его палачу присоединился еще один, почуявший лакомство.    Проще всего было лежать смирно и ждать, чем кончится перепалка «чудиков»: пусть передерутся и поубивают друг друга, тут главное — не мешать. И нехитрый план себя оправдал — вскоре монстр слез со своей добычи и бросился на соперника. Фрэнки не стал терять время и сразу отполз в сторону, слепо шаря в траве. Нужно отыскать револьвер как можно скорей, поскольку победившая в драке сторона наверняка смекнет, что сахар — все-таки не более чем десерт к основному блюду. И еще неизвестно, чем заняты трое других претендентов на вкусный обед — у Фрэнки не было возможности высовываться и оценивать обстановку.    Револьвер он нащупал спустя вечность, хотя на деле прошло не больше минуты; попутно собрал рукой немало битого стекла, но эта боль ничего не значила по сравнению с резью в укушенном плече. Подцепив оружие, Фрэнки старательно прицелился и нажал на спуск. Он метил в дерущихся за сахар.    Выстрела не последовало. Фрэнки почувствовал, что сейчас потеряет сознание от страха, — такая его разом накрыла слабость. Как так, ведь еще должно было остаться четыре патрона! Почему револьвер не стрелял?    Паника душила Фрэнки. Хотелось отшвырнуть бесполезную железяку в сторону, но, когда он уже замахнулся, в голову ударило понимание: он забыл взвести курок. Забыл! Каков идиот! Фрэнки разозлился на себя за это, и злость придала ему сил. Даже рука дрожать перестала, когда он исправил ошибку и прицелился еще раз.    Гильза отлетела в сторону. Все монстры повернулись к нему. Но он не боялся их. Он попал.    Один из дерущихся дернулся и рухнул на землю, обливаясь кровью. Второй взглянул на Фрэнки бесцветными глазами — всеми тремя, — а потом нагнулся к поверженному противнику и впился в его плоть.    Фрэнки поднялся с колен, тяжело дыша и сжимая револьвер в вытянутой руке. С другой капала кровь, плечо разрывала боль, но это не имело значения. Он больше не будет прятаться. Он наведет здесь порядок. Три патрона. Четыре монстра. Он справится. К черту страх. К черту глупости, которыми он забивал себе голову много лет. Ради спасения собственной жизни и жизни единственного друга он пойдет на все. Хотя нет, во втором случае не на все, но пусть уж для красоты будет так.   Он огляделся и увидел в шаге от себя одинокого «чудика», маленького и хилого. Его впалая грудь вздымалась и опускалась, обнажая торчащие наружу ребра. Кожа во многих местах сгнила и стерлась. Существо выглядело жалко и робело перед Фрэнки. При виде столь явной беззащитности его сердце дрогнуло, и он опустил оружие. Даже полез в карман: не завалялось ли там еще чего сладкого, но, похоже, все запасы остались где-то в траве.   Уродец странно улыбнулся Фрэнки и отполз на четвереньках в сторону. Должно быть, пришел в надежде поживиться падалью — боец из него никакой, — и теперь ждал, когда терзающий собрата монстр уйдет, освободив заодно и драгоценную сахарную жилу. Так предположил Фрэнки — и ошибся.   Маленький падальщик наметил себе другую цель и неловкими скачками двигался к ней. И этой целью оказался Сид. Фрэнки не сразу разглядел его под двумя чудовищами — скорее догадался, что он там. Первым порывом было разогнать жуткую свалку выстрелом, но, уже целясь, Фрэнки подумал, что может попасть в Сида, и это его остановило. Вместо того, чтобы палить наугад с безопасного расстояния, лучше подобраться поближе.    Стуча зубами и дрожа всем телом, он последовал за падальщиком. Идти приходилось бесшумно и медленно. Если Сиду уже откусили голову и едят мозги, то выигранное беготней время его не оживит, зато можно взбесить сразу двух монстров; а если еще не откусили и не едят, значит, и за пару лишних секунд не откусят. Наверное.    Когда между падальщиком и свалкой осталось не более двух шагов, Фрэнки сумел, наконец, разглядеть, что там происходит. От увиденного его замутило: никто мозги Сида не ел, но то, что с ним делали, выглядело по-своему отвратительно.   Большеголовый «чудик» по неясной причине воспылал искренней любовью к своей жертве. Скорее всего, Сид подкармливал его сладостями в прошлые визиты в Зазеркалье — другого объяснения происходящему не находилось. Монстр держал его в объятиях и нежно перебирал его волосы — ну, почти: когти у чудовища оказались будь здоров, а чувства, видимо, не уступали когтям, поэтому с каждым ласковым поглаживанием лоб Сида пересекала новая алая полоса. Оставалось только удивляться, как ему еще не выкололи глаза. Второй, одноногий, жадно припал к его раненой руке и не то кровь пил, не то жевал: лучше и не знать. Сид по-прежнему был без сознания и не оказывал никакого сопротивления.    Фрэнки прищурился, целясь. Он стоял совсем близко к одноногому и даже слышал причмокивание, с которым чудовище терзало запястье Сида. Брезгливо морщась, он взвел курок — и опустил оружие с рваным выдохом. Его уверенность в себе рассеялась так же быстро, как и появилась. Он боялся попасть в руку Сида или промазать, истратить впустую драгоценный патрон.   «Я должен подойти вплотную, — решил он после секундного колебания. — Должен приставить револьвер к голове этой мрази, и тогда…»   Удастся ли? Он робко шагнул ближе. Под ногой что-то хрустнуло. Оба монстра повернулись к нему.    Фрэнки растерянно посмотрел на одноногого. Нужно было стрелять, пока тот не вернулся к еде, но рука не поднималась убить кого-то хладнокровно, стоя вплотную, глядя в глаза. В прошлый раз Фрэнки палил под влиянием адреналинового всплеска, а теперь, когда его жизни как будто не грозила опасность, его начали одолевать сомнения. Он никогда не обижал животных, а «чудики», если подумать, недалеко ушли от обезьянок в зоопарке. Может, попробовать мирно договориться? Сид ведь как-то ладил с ними — с помощью сладостей и не менее сладких улыбок. Он сам говорил, что они вполне мирные, если их не злить.    Размышления Фрэнки прервал большеголовый: похоже, понял, что его драгоценность собираются отнять. Он засопел, сгреб Сида в охапку толстыми ручищами и судорожно прижал к себе. Так одноногий тоже лишился добычи — бедняга успел только проводить глазами лакомый кусочек. Фрэнки заметил на окровавленной руке Сида следы зубов, и тут в нем поднялась глухая ярость.    — Сволочь! — выругался он и выстрелил бы, если бы не сопровождавший его падальщик. Хилый «чудик», до сих пор прятавшийся за спиной у Фрэнки, неосторожно высунулся наружу, а разобиженный и лишившийся обеда калека, должно быть, решил, что тот смеется над его неудачей. Он решительно пополз к нахалу, а падальщик, не будучи дураком и разгадав мотивы собрата, метнулся прочь. Это еще сильнее разозлило одноногого, и с рычанием, которое без особых усилий можно было перевести на человеческий как «ну попадись мне еще, ублюдок», он двинулся следом — на удивление резво для калеки.    Так Фрэнки остался наедине с большеголовым, если не считать бесчувственного Сида. Подравшийся за сахар монстр давно ушел, растерзав побежденного; одноногий тоже пропал из виду. Хорошо, что между «чудиками» и не пахло сплоченностью. Если бы они договорились о дележе добычи и навалились впятером, сейчас Фрэнки был бы уже мертв.    Повисла присущая Зазеркалью рваная тишина. Чудовище и его противник смотрели друг другу в глаза. Ни один из них не боялся — первый был уверен в своей физической силе, второй — в силе своего оружия. Но никто не предпринимал попыток напасть на врага.    Фрэнки застыл на месте, сжимая револьвер потными пальцами. Ему не хотелось стрелять. Он чувствовал странную жалость к монстру, так наивно прижимавшему к груди Сида, — как ребенок не желает расставаться с любимой игрушкой. Только бережному обращению с дорогими сердцу вещами его никто не научил: если прежде в опасности были глаза Сида, то теперь ему запросто могли переломать все кости.    — Отдай его мне, — произнес Фрэнки. И сам удивился собственной глупости: разве чудовище поймет?..   Большеголовый моргнул, отвернулся и заботливо устроил Сида у себя на коленях: уйди, мол, нам и без тебя хорошо. На его бесформенных губах появилась нежная улыбка.   — Отдай его мне, — повторил Фрэнки. — Ты его любишь? Любишь?    Он прижал ладонь к сердцу и указал на монстра, потом на Сида. Тот моргнул еще раз, будто догадавшись, перестал улыбаться и что-то прогудел в ответ.    — Я тоже его люблю, — продолжил Фрэнки. — Ты должен понять. Отдай его мне. Пожалуйста!   Он вложил в свои слова как можно больше мольбы, протянул руку и коснулся предплечья Сида. Большеголовый секунду или две не шевелился, будто что-то обдумывая — или просто наблюдая, но стоило Фрэнки потянуть Сида на себя, как монстр вскинулся, зарычал, отшвырнул свою игрушку в сторону, вскочил на ноги и бросился на врага.   Фрэнки выстрелил. Пуля попала в неестественно огромный лоб «чудика», и он упал, не издав ни звука.    Любовь и смерть поистине шагают под руку, выкрашенные в единый цвет, — даже для чудовищ Мнимого Зазеркалья верно. Фрэнки тяжело вздохнул, подумав об этом, и опустился на колени перед изрядно потрепанным другом.    — Ну давай, приди же в себя, — попросил он, ударив Сида по окровавленной щеке. — Очнись! Пожалуйста, очнись! Я пришел сюда за тобой, и я без тебя отсюда не уйду!   Тот не подавал никаких признаков жизни. Фрэнки смотрел на него и ждал, и надеялся, и отчаивался, чувствуя, как горит обожженная солнцем кожа, как ноет укушенное плечо.    А если Сид уже не очнется? Если Резонансметр убил его?    Нет. Нет! Фрэнки схватил его за шею, нащупал пульс и вздохнул с облегчением.    — Ублюдок, — произнес он ласково, попробовал взвалить Сида на спину и подняться, но не смог. Раны болели, перед глазами все плыло.    Захотелось плакать от бессилия. Столько сделать, столько преодолеть — и сломаться на последнем этапе? Из-за сущей ерунды? Любой другой справился бы на его месте.    Он шмыгнул носом, вытер пот со лба, сел на землю и уставился на носки ботинок. Так прошло несколько минут, а может, мгновений, а может, вечность сменила вечность.    — У-у… Это ты меня так уронил? — наконец послышалось с той стороны, где он оставил Сида.    Фрэнки радостно встрепенулся. Сначала ему показалось, что у него солнечный удар и галлюцинации; а потом он вскочил на ноги и бросился к Сиду. Тот сидел, прислонившись к дереву, морщился и щупал исполосованный лоб.    — Это не я, это тебя любил «чудик»! Идем отсюда, идем-идем! — Фрэнки схватил Сида за руку, одним рывком поставил на ноги и потянул за собой.   — Что-о?.. Кто там меня любил без моего ведома? — возмутился Сид, но его жажду знаний не удовлетворили: Фрэнки думал лишь о том, как поскорей убраться из Зазеркалья.    Спотыкаясь, падая и ругаясь, они без особых приключений выбрались на дорогу, отыскали автомобиль Сида и дружно рухнули внутрь. Несмотря на усталость и боль во всем теле, Фрэнки был вне себя от счастья, что они спаслись, выбрались из ада, порожденного Резонансметром; но как только чувство обретенной безопасности перестало пьянить, радость уступила место ярости на Сида.    — Ты совсем рехнулся?! — заорал на него Фрэнки. — И это ты называешь совместной работой? Ты даже не знаешь, как у меня дела с Симфонией, а я почти придумал, как все переделать, между прочим! Но тебе это, я вижу, безразлично! И потерпеть хотя бы несколько дней ты не можешь! Неймется сдохнуть, да? Ты бы хоть о сестре подумал — как она без тебя?   — Я не могу терпеть, верно! — перебил его Сид. — Забыл, что случилось с Эшли? Мы даже не знаем, как она умерла. А ведь на ее месте мог оказаться я или ты! И нет гарантии, что это не случится завтра или через минуту. Очнись, Фрэнки! Ты как будто проспал двадцать лет и продолжаешь спать! Ты правда веришь, что всегда будешь выходить сухим из воды?   Он отдышался и продолжил, горько усмехнувшись:   — Ты-то, может, и будешь, а вот я умру в следующем Искажении. И моя смерть будет на твоей совести. Это ведь ты из меня всю кровь выпил. Маленький кровосос, вот ты кто.    — Я тебя не узнаю… — пролепетал Фрэнки. Его щеки пылали: он не верил своим ушам.   — Хочешь больше, да?.. — простонал Сид, судорожно дернул на себе рубашку и принялся царапать повязку на груди, силясь разорвать бинты и добраться до раны. — Бери! Сколько тебе еще крови нужно? Пей всю, не стесняйся!   «Да он же бредит!» — догадался Фрэнки, схватил Сида за руки, оказавшиеся горячими, и вжал в сиденье.    — Тихо… успокойся, — попросил он. — Ты ведь не хочешь, чтобы на твои вопли сбежалось все Мнимое Зазеркалье?   Сид попробовал вырваться, но у него не хватило сил. Постепенно его дыхание выровнялось.    — Мне… — сказал он, моргнув, — мне так страшно.   — Я знаю. — Фрэнки отпустил его, повернулся к заднему сиденью и зашарил там в поисках аптечки. — Мне тоже страшно.   — Я не хочу умирать, — добавил Сид чуть слышно.    — И я не хочу, чтобы ты умирал. Мы команда, ясно? Мы вместе. И если мы оба чего-то не хотим, мы сможем это предотвратить.   Фрэнки сумел подцепить аптечку, повернулся — и ему в живот уперлось дуло револьвера.    К горлу подкатил комок, внутренности скрутились в тугой узел. Даже не пытаясь унять дрожь в голосе, он просипел:   — Эй, слушай, не дури…   Ничего лучше он придумать не смог — мысли скакали в голове кузнечиками: «Он сейчас выстрелит! Выстрелит! Выстрелит!», и единственная более-менее здравая напоминала, что с сумасшедшими нужно вести себя тихо и предельно мягко.    — Ты спал с моей сестрой, — сказал Сид холодным и ясным тоном.   Воспоминание о некогда прочитанной книге добавляло, что лучше соглашаться с сумасшедшими, но Фрэнки рассудил, что в его случае правильнее будет все отрицать.    — Ошибаешься. Пальцем ее не трогал, клянусь!   — Не ошибаюсь. От тебя пахнет ее духами.   Фрэнки вспомнил, как обнимал Сильвию за завтраком, желая утешить. Вот, значит, чем может доброе дело обернуться! Это надо было еще учуять — от него сейчас разило духами в последнюю очередь.   — Мой подарок ей, — продолжал Сид, — на семнадцатилетие, твою мать, ты хоть понимаешь, что этой девочке всего семнадцать?!   — Но ведь…   — Пока я тут надрываюсь, и никому — никому до этого нет дела, как ты помогаешь мне? Купаешься в моей крови и спишь с моей маленькой сестрой — вот как! Спасибо! Кто там пел о дружбе — да, вот это дружба!    Сид явно решил перечислить все обиды, прежде чем стрелять. Во время патетического монолога его взгляд блуждал по салону, ни на чем не фокусируясь: ну точно спятил. Воспользовавшись его невнимательностью, Фрэнки вывернул руку, державшую револьвер, и со всей силы боднул Сида в переносицу. Забрал оружие, зашвырнул на заднее сиденье и облегченно вздохнул.   В других обстоятельствах он мог бы гордиться своей храбростью и ловкостью, но сейчас он ударил больного человека, поэтому не испытывал ничего, кроме сожаления и стыда. Из носа у Сида бежала кровь, и тот даже не пытался стереть ее.   — Прости, прости меня, пожалуйста, — забормотал Фрэнки и заключил его в неуклюжие объятия.   Слушая монотонные причитания, Сид как будто расслабился, и это послужило сигналом к тому, чтобы открыть заветную аптечку. Путем нехитрых манипуляций Фрэнки сумел обработать и перевязать раны обоих, хотя бинтов не хватило, поэтому в ход пошел его шейный платок и валявшаяся в салоне тряпка, которой протирали стекло. Последняя выглядела удручающе грязной, и Фрэнки оставил ее себе, рассудив, что честно заслужил заражение крови. В аптечке также нашлись болеутоляющие и таблетки от лихорадки. Сида немедля напичкали тем и другим, хотя он жаловался, что все горькое и противное. Что до Фрэнки, то он не отказался бы от успокоительных капель, но такими сокровищами аптечка не располагала.   — Ты сейчас можешь вести машину? — обратился он к Сиду, когда с подобием первой помощи было покончено.   Тот бессильно мотнул головой в ответ. Фрэнки похолодел: сам-то он в жизни за руль не садился. Стрелять и драться он, положим, с грехом пополам научился — что, теперь и водить срочно учиться придется? У человеческих возможностей есть пределы, а он свои давно превысил в сотни раз. Нет, он даже пытаться не станет, это невозможно.   — А если подождать? Тебе станет легче? — спросил он с надеждой, внутренне зная, что без должного ухода Сиду будет только хуже.    — Может, и станет, — последовал уклончивый ответ. — Сейчас у меня сил нет. И голова чугунная.   — У тебя жар.   — Ну, тогда если к вечеру температура спадет… или завтра…   Фрэнки закусил губу. Что они будут делать до завтра? До вечера? У них даже воды нет, а Сиду нужно много пить, чтобы как-то восстановить силы. К тому же Мнимое Зазеркалье — последнее место, возле которого хотелось бы провести ночь. Оставалось надеяться на изредка проезжавшие машины — может, подберет кто. Фрэнки немного приободрился: конечно, безлюдно, но не безнадежно. В куда более скверный переплет они попали на пути в Фата-Моргану, но ведь выкарабкались.   Пошел дождь. Фрэнки поднял верх машины, и капли равномерно застучали по брезенту. Утомленный Сид умудрился заснуть под раскаты грома. Фрэнки вяло поискал какую-нибудь емкость, куда можно набрать воды, но ничего подходящего не обнаружил. «Я обязательно выйду на дорогу и буду бросаться под колеса, но не сейчас, а когда распогодится», — решил он, поддаваясь усталости, и для очистки совести обнял дрожащего Сида — это не безделье и не пустая трата времени, это забота о мерзнущем друге. Ну и под ливень вылезать неохота…   Дождь усиливался. Фрэнки уснул.  

***

Пространство рвалось, раздавалось вширь, вдаль, ввысь. От уходящего в бесконечность горизонта кружилась голова, и Сид закрыл глаза, — чтобы открыть их в другом, ясном и стабильном мире.    В воздухе висела мокрая взвесь, но вместо того, чтобы прятать и рассеивать, она словно очерчивала мягкой кистью все вокруг: капли тумана обнимали здания, обводили по контуру деревья, нахохлившихся птиц; туман горел на опадающих листьях бледно-желтым огнем и плавал в лужах равнодушным комом.    Треньк, треньк, треньк — ударил в уши не то шум крови, не то перестук дождя. Сид раскрыл ладонь навстречу падающим с неба слезам и увидел, как через нее, до странного прозрачную, легко проходят серые капли и ударяются о мостовую.    Он обхватил себя руками, замерзая на негостеприимной родине, но его губы растянулись в глупой счастливой улыбке. Наконец-то дома!   — Ты одет не по погоде, — сказал кто-то сзади, и он удивленно обернулся.   На него с насмешкой в обведенных сизой каемкой тумана глазах смотрел незнакомый парень. В одной руке — полыхающий синим зонтик, другая приветливо протянута пришельцу.   — Кто ты? — спросил Сид. Его ладонь легко слилась с ладонью незнакомца и прошла насквозь.   — А ты меня не узнаешь? — улыбнулся тот. — Я — это ты.    — Неправда, мы не похожи, — отрезал Сид и прищурился, разглядывая его. — И дело не во внешности: просто ты как-то светлее.    — Потому что я на своем месте.    — И я сейчас на своем.   — Глупости, — рассмеялся не-двойник. — Этот город — не твой. Твой дом там, откуда ты пришел. А здесь ты — просто призрак.    — Не пудри мне мозги! Там, откуда я пришел, меня быть не должно. Тут какая-то ошибка.   — Никакой ошибки нет. Говоришь, там тебе не место? А что ты сделал для того, чтобы его обрести? — поинтересовался незнакомец.    — Обрести?..    — Именно. Хочешь сказать, тебя ничто не связывает с родным миром? В самом деле? Кого ты пытаешься обмануть?   — А что меня может связывать с миром, который меня отталкивает? — жалобно спросил Сид. — Отторгает меня, как нечто чужеродное: возможно, потому что так и есть?   — Тебя убивает не твой мир, а другие, куда ты так стремишься. В твоем — солнце, лето, жизнь. В твоем остались сестра и брат. Ты их так любишь, а они так любят тебя — и ты променяешь сердца, отданные тебе, на чужой Город?   — Откуда ты знаешь, что я считаю Фрэнки братом? — прошептал Сид одними губами.    В груди стало режуще больно — но не как обычно, когда отъедает кусок сердца Резонансметр, а так, словно он снова — пятилетний мальчик, на глазах у которого выбросили на улицу исцарапавшего его котенка. «Никаких зверей, они тебя убьют!» — сердитый голос матери и вкрадчивый — отца: «Не открывайся кому попало. Представь, что ты — маленькая звезда. Ты должен крепко вцепиться в свой кусочек неба, чтобы не упасть, не погаснуть и никого не обжечь».    Он вырос, получив урок: ни к кому не привязываться, никого к себе не привязывать. Получив, но не усвоив, — он был слишком открыт и дружелюбен, он располагал к себе людей и сам тянулся к ним. Иногда он анализировал чувства к очередной девушке и вздыхал свободно: ничего страшного, пройдет, а иногда хирел, грустнел и не знал, куда деть бьющееся на раскрытой ладони сердце, как спрятать свет звезды, которая уже давно утратила безопасный кусочек неба и болталась на одной нитке, готовясь сорваться. Он научился не любить мать, но не смог устоять перед сестрой: наивная и такая же искренняя, как некогда он сам, она нашла и выпустила наружу стыдливо затаенный, искусно задрапированный свет — и купалась в его лучах, не подозревая о том, сколько боли это приносит брату.   Он проносился по чужим судьбам легкой искрой, никого не задевая и не обжигая. Он старался жить так, чтобы завтра не жаль было умереть; он более не допускал ошибок, как с сестрой. А потом появился Фрэнки: одинокий, пугливый, нуждавшийся в поддержке маленький гений — и Сид поддался слабости, открылся навстречу чужой симпатии и не сдержал собственную.    Возвышенная, нежная, цветущая фантасмагорическим цветком в совершенной пустоте, музыка Фрэнки манила, обнажала душу и выворачивала наизнанку. Когда Сид усаживался за рояль и принимался за Туманную Рапсодию, ему казалось, что через его пальцы проходят нити света, вливаются в клавиши и разбиваются на осколки, унося с собой его любовь, счастье, отчаяние, страхи, сомнения — все, без следа. Он растворялся в музыке и с наслаждением чувствовал себя незначительным: отмирающей клеткой в полном жизни теле. И ему всегда становилось немного легче, когда недозволенные слезы растекались каплями арпеджио, не успев дойти до глаз.   Но после знакомства с автором этой музыки оборвалась последняя нить, связывавшая Сида с небом. И началось падение.    Треньк, треньк, треньк — настойчиво зазвенело вокруг, вырывая из оцепенения и возвращая в нереальную реальность.   — Ну так что? — донесся до него нетерпеливый вопрос. — Ты готов оставить этих людей? Променять их на Город? Для них ты — все. Представь, что с ними будет, когда ты уйдешь.   — Но у меня уже нет выбора, — тихо сказал Сид.    Незнакомец усмехнулся. Его лицо исказили багровые тени, с зонтика начали падать кровавые капли. Мир позади него стремительно одевался в красный, и опадающая листва взрывалась в воздухе артериальным дождем. Туман сменил оттенок, резко запахло железом.   — А ты — счастлив на своем месте? — спросил Сид, вглядываясь в голубые — пока что — глаза своего не-двойника, где один за другим лопались сосуды.    — Нет, — произнес тот окровавленными губами. — Но какое это имеет значение? Ведь ты уже принял решение. А теперь расплачивайся за него!   Он щелкнул пальцами, от которых сразу отвалились ногти. Солнце рухнуло за Город и взорвалось с нелепым звуком, будто лопнул воздушный шар. Дождь обратился в бурю. Замерзающие на ходу алые осколки исполосовали воздух, раздробили мостовую, разбили стекла в зданиях и пронзили Сида в тысяче мест. Его потащило одновременно вверх, вниз и вбок. Он оказался распят на осколке багрового неба, и каждый ледяной снаряд, попавший в него, вытянулся и прорвался наружу вибрирующей нитью. Все тело обратилось в сгусток боли. Он чувствовал, как перекручиваются и лопаются жилы, рвутся мышцы, ломаются и выворачиваются кости; он мечтал лишиться сознания, но не мог даже закрыть кровоточащие глаза.    Нити, высасывавшие из него жизнь, стянулись в одно место — к металлической махине, чьи очертания постепенно проступили из тумана. Что-то заворочалось, сдвинулось с места, затикало — маятник. Резонансметр. Сид слушал скрежет ржавого механизма, отдававшийся резью в ушах, и ему хотелось кричать, но голосовые связки порвались и болтались бесполезными лохмотьями, рот наполнился горячей жидкостью, зубы шатались, а язык онемел.    Тиканье прекратилось, что-то зашуршало, нити завибрировали сильней. Сид не хотел ничего видеть, но увидел: посреди маятника открылся огромный глаз, состоящий из одного алого зрачка в обрамлении миллиона острых игл-ресниц. Он был — как солнце; он был — как сама смерть. И он смотрел прямо на Сида.   — Нет… — простонал Сид, попытался отвернуться и не смог. — Нет! Не-ет!   Медленно, почти нежно монстр потянул его на себя. Словно ток прошел по его измученному телу и сосредоточился в области сердца. На секунду боль утихла, а потом вспыхнула, взорвалась, расцвела с новой силой. Кожа лопнула, выпустила переплетения сосудов, и вены наперегонки с артериями поползли по нитям навстречу Резонансметру, извиваясь тонкими змеями.    Сид закричал, заплакал, дернулся назад и — очнулся.   Боль в груди никуда не делась, разделившись на ту, что плескалась в сердце, и ту, что пульсировала под повязкой чуть ниже ключиц; голова раскалывалась изнутри и горела снаружи, противно ныла рука, словом, самочувствие наяву немногим уступало ощущениям во сне. Но вместо единственного глаза Резонансметра Сид с облегчением увидел перед собой покрытое царапинами и солнечными ожогами лицо Фрэнки.    — Все хорошо! — повторял тот, сжимая его руку. — Наконец-то ты пришел в себя! Теперь все будет хорошо.    — Фрэнки! — сказал Сид и сам поразился тому, как слабо прозвучал его голос. — Фрэнки, как я рад тебя видеть!    — А как я рад, что ты очнулся! Ты так кричал и метался!    Сид приподнялся на локте и почувствовал, как рубашка съехала с плеча. Он протянул руку, желая коснуться Фрэнки, и с удивлением воззрился на свободно болтающийся в воздухе рукав. Не только одежда, но и обстановка комнаты выглядела незнакомо: со стен улыбались полуобнаженные девицы, среди которых затесался плакат с Мадлен Долл, в углу красовались стоящие колом носки, венчая собой гору разнородного хлама, на пыльном столе склянки с лекарствами мешались с засохшими бутербродами, немытыми чашками, драными книжками и грязными тряпками. Он задрал голову и на мгновение перепугался до смерти: со стены скалился уродливый зверь, оказавшийся на поверку скверно сделанным чучелом кошки. Кажется, он уже видел нечто подобное…   — Где это я? — спросил он, уже догадываясь, что услышит в ответ.   — У Брэдли, разве не заметно? — улыбнулся Фрэнки. — Между прочим, сегодня второй день, как ты здесь валяешься.    — Я ничего не помню, — виновато сказал Сид. — В самом деле?   — Да. Вот выпей. — Фрэнки сунул ему чашку с приятно пахнущей жидкостью. — Это от лихорадки, и чтобы облегчить боль.    Он послушно проглотил лекарство, апатично уставился в пустую посуду, и тут его накрыла волна непривычного смущения.    — Ох, простите! Простите меня, мне так неловко! — забормотал он. — Целых два дня! Конечно, я заплачу за уход…   — А за такие слова и в морду получить можно, — раздался голос Брэдли, который наблюдал за ними, прислонившись к дверному косяку. — Мы за тобой ухаживали не потому, что денег от тебя хотели, сукин ты сын, выродок безмозглый. Засунь свои деньги себе в задницу, идиот.   Фрэнки поморщился:   — Не обращай внимания, он как раз репетирует роль бандита, отсюда и лексикон.    — Я серьезно! — перебил его Брэдли. — Сид, неблагодарная скотина! Этот парень был с тобой ласковее родной матери! Я вас нашел в обнимку! Он от тебя два дня не отходил, не ел, не спал, вон как отощал! Что ты с ним сделал? Я его совсем другим помню.   Во время этой тирады Сид только озадаченно таращил глаза на Фрэнки.   — А еще ты мне должен новую пижаму, — добавил Брэдли. — Да-да, ты сейчас тонешь в моей одежде, твою мы выбросили. Вся в крови была! А теперь давай выпьем за всеобщее спасение и выздоровление!   Тут он подмигнул друзьям и достал из-за пазухи бутылку вина.    — Ой, сколько я с тобой пил, никогда это ничем хорошим не заканчивалось, — вздохнул Сид и сразу оживился: — А почему только одна? Ты меня за девочку в своей сорочке, наверное, принимаешь! Давай напьемся в дым, тащи еще чего-нибудь, да покрепче! Фрэнки, и ты с нами!   — Как скажешь! — Брэдли расплылся в довольной ухмылке. — Это я так, проверить твою кондицию хотел. Я мигом!   — А ну стой! — рявкнул Фрэнки.    Оба удивленно воззрились на него.   — Ты, — он ткнул пальцем в Сида, — должен бы знать, что лекарства и алкоголь несовместимы. Ты лечишься, понял, кретин? Я сейчас вылью ваше пойло в окно! Ты бы себя видел буквально полчаса назад — я думал, тут и помрешь! А ты, — добавил он, повернувшись к Брэдли, — не смей ему предлагать! Как только ему станет лучше, можете хоть каждый день глаза заливать, а сейчас убирайся со своей бутылкой!   Брэдли примирительно замахал руками и попятился к выходу.   — Понял я, понял, — сказал он. — Умолкаю. Мы, актеры, знаем, когда лучше уйти со сцены. Нет, слушай, Сид, ты определенно что-то с ним сделал!   Сид слабо улыбнулся: да, пожалуй, Фрэнки изменился. И к лучшему. Особенно перемена должна быть заметна, если не проводишь с ним каждый день, а видишь его спустя время — как Брэдли.    — Я так и знал! — раздраженно сказал Фрэнки, когда тот притворил за собой дверь. — Так и знал, что вы опять за свое! Это ведь ты его позвал, да? Не мог он вылезти из пустоты. Разбудил меня тогда в машине, обозвал гомиком…   — Как-как? Гномиком? Ну да, что-то общее есть, — засмеялся Сид. — Я ему телеграфировал с просьбой поговорить насчет Эшли: как-никак, они были друзьями. Ну и заодно потом попросил подстраховать меня в Зазеркалье. Я ведь не мог знать, что ты явишься туда. Или что он опоздает и не найдет дорогу. Да я ничего, строго говоря, не мог знать. И он меня в итоге подвел. Хорошо, что вообще отыскал нас!   — Позвал подстраховать? — Фрэнки надулся. — Вот как! Ему доверяешь больше, чем мне!   — Что за чушь! Не хотел тебя втягивать, подвергать опасности. Вот и все.    Сид говорил правду, но такая правда звучала оскорбительно, он сам осознавал это. Глупо видеть во Фрэнки беззащитного ребенка и прятать его от всякой тени, но тут ничего в себе изменить не получалось.    — Кто-то ведь должен выполнять грязную работу, — осторожно добавил Сид. — Конечно, не ты! У тебя самая ответственная часть, тобой нельзя рисковать. Ты у нас незаменимый, а мы с Брэдли — так… И, пожалуйста, больше не лезь в наши дела, занимайся своими.   — Нет, это ты, пожалуйста, больше не твори подобные вещи, не предупредив меня! — вспылил Фрэнки. — Ну посмотри, как вышло: я ведь все равно нашел тебя!   — Согласен. — Сид сдался: у него не было желания спорить. Говорить становилось все утомительней. — Скверно вышло. Спасибо тебе. Ты спас мне жизнь, нянчишься со мной, я перед тобой в неоплатном долгу. И мы здесь, а не в Ллойдс-хаусе, потому что ты не захотел пугать Сильвию?..   Фрэнки, довольный и растаявший от добрых слов в свой адрес, кивнул:   — Я ей написал, что мы уехали по делам и можем задержаться на несколько дней. Можешь спокойно поправляться.    — И за это спасибо. Только поправляться мне — до первого Искажения…   — Ты уже пережил одно, пока валялся тут, — возразил Фрэнки с улыбкой. — Не думаю, что следующее придет скоро. Оно длилось пару секунд — ну, знаешь, бывают такие. Даже с учетом всех твоих «царапин», кровью ты за такое время истечь не успел. А еще я попросил Брэдли стянуть черновики Симфонии и мои заметки, так что я здесь не только с тобой сидел, но еще и работал.    Он потянулся к столу, открыл верхний ящик, небрежно выбросил оттуда три полосатых носка, подтяжки и слипшийся колбасоподобный ком, некогда претендовавший на съедобность, а после извлек стопку бумаги, покрытую жирными пятнами и склеенную жевательной резинкой.    — Это не я, это Брэдли рыбу на ней чистил, — пояснил он извиняющимся тоном. — Я потом случайно заметил ее в мусорном ведре.    — Он заляпал и выбросил Симфонию?! — Сид в ужасе схватился за голову, неосторожно задел повязку на лбу и застонал от смеси боли душевной и физической.   — Ну, кое-что и правда выбросил. Но у меня фотографическая память, — успокоил его Фрэнки. — Я все восстановил. Слушай, какая меня посетила идея. Наша Симфония делится на четыре части. Ты говоришь, что исполнено было только три, — так?   — Верно.   — Первая часть готовит нас к открытию дверей между мирами, вторая — открывает их, третья готовит закрытие, а четвертая закрывает. Если совсем упростить, то так?   — Да.    — Но зачем нам открывать уже открытые двери? — с торжествующим видом спросил Фрэнки.   Сид растерянно заморгал, глядя на него:   — Я не совсем тебя понял.   — «Двери», «врата», называй, как хочешь, — открыты, факт, мы ведь резонируем. Может, приоткрыты на какую-то щелку, но этого должно быть достаточно, чтобы — внимание! — первую и вторую часть не играть!    — Не играть?.. — Звучало неплохо, спору нет. — Но это же значительно упрощает дело!   — Именно! В два раза облегчает задачу исполнителя. — Фрэнки сверкнул довольной улыбкой: он был похож на щенка, который принес хозяину палку и виляет хвостом, ожидая награды. Сид с трудом унял желание потрепать его по голове. — И позволь напомнить еще кое-что: я сказал, что не представляю, как можно исполнить вторую часть Симфонии на фортепиано. Но третья и четвертая, насколько я могу судить, таких сложностей в себе не таят. И, думаю, я смогу проверить и в случае чего дополнить их. А если вторая нам не нужна, мы можем попробовать на фортепиано! И только в случае полного провала вернуться к Резонансметру!    Его «мы» словно обезличивало исполнителя и разделяло ношу надвое — до чего забавная, заманчивая иллюзия.   — Мы выяснили, что Резонансметр все еще пригоден для создания Искажений, это здорово и важно, — продолжал Фрэнки, — но я надеюсь оставить его запасным вариантом. Хотя две части вместо четырех вселяют надежду, что и с ним удастся поладить…   «Ты глупый маленький мальчик, — хотел сказать Сид. — Ты так стремишься обрести свободу и вместе с тем ничего не потерять, что не замечаешь очевидное».    Резонансметр отъедал его жизнь не только во время исполнения: он забирал ее по капле, день за днем, когда считал нужным, а каждый контакт с его клавиатурой еще и увеличивал дозу.    Это не инструмент, а заснувшее чудовище, самый страшный монстр Мнимого Зазеркалья. И он свое возьмет, даже если Сид не станет исполнять Симфонию. Так не лучше ли довести начатое до конца? Отдать себя самому величественному и волшебному музыкальному сочинению во множестве измерений? Он готовился к этому так долго. Он жил с мыслью о смерти и давно примирился с ней. Он мечтал раствориться в Симфонии — как в Туманной Рапсодии, только навсегда, без остатка. Умереть и открыть глаза в другом мире, дождаться дождя. Вдохнуть воздух Города — пусть даже на правах призрака. В том, что Город существует и готов принять его, он не сомневался: по какой еще причине одно и то же место, принадлежащее другому миру, может сниться каждую ночь?   Он не хотел думать о том, что у снов о Городе может быть рациональное объяснение. Он не хотел знать, чего желает на самом деле. Это было слишком больно.   Возможно, следовало объяснить Фрэнки, что попытка исполнения на фортепиано лишена смысла, но привычка отмалчиваться или сочинять успокаивающую ложь взяла верх.    Сид откинулся на подушки и закрыл глаза.    — Искажения, Резонансметр… — пробормотал он усталым голосом. Лекарство начало действовать, боль отступила, и теперь его клонило в сон. — Ты меня с непривычки утомил. Я себя неважно чувствую. Посплю немного, если не возражаешь.    — Конечно! — Фрэнки с виноватым видом коснулся его шеи, проверяя температуру. — Прости, я ругал Брэдли, что он принял тебя за здорового, когда ты только очнулся, а сам ничуть не лучше. Просто, понимаешь, я столько времени хотел с тобой поделиться своими мыслями, даже представлял, как ты обрадуешься… — Он сглотнул, и тут Сид вспомнил, что не выказал ни радости, ни энтузиазма. Должно быть, это сильно расстроило Фрэнки. Наверняка он гордился собой и ждал, что его похвалят.   — Ты молодец, — произнес Сид, стараясь, чтобы его голос звучал как можно торжественней. Ему было жаль Фрэнки. — Просто золото. И столько для меня сделал.    Он не придумал, что еще добавить, а Фрэнки как будто ждал других слов: может, чего-то конкретней, а может — теплей. «Сказать ему, что я считаю его братом? А есть ли у меня на это право?» — задал себе вопрос Сид, уже засыпая. Но не успел найти ответ.    Во сне он снова видел Город, но Город был пуст, растоптан и по-осеннему безутешно плакал, будто прощаясь.