Возненавидь, трахни и влюбись.

Он снова вернулся поздно, так что на улице хоть глаза выколи. Шатен уже боялся, что же его может теперь ожидать, он не хотел снова быть избитым и выглядеть жалко, особенно перед Фёдором. Поднимаясь по лестнице общежития, суицидник уже продумывал план действий при нападении. Но зайдя в квартиру, он не увидел посторонних людей, как в прошлый раз, зато увидел недовольного Достоевского, скрестившего руки на груди и смотря на него серьёзным взглядом. — Ты где был? Время час ночи, — строго спросил Фёдор, испепеляя Дазая взглядом. — Я был на вечеринке. Он решил не скрывать от Доста правду, да и смысл врать? Такому человеку врят ли возможно соврать, он читает тебя как открытую книгу. — Вон оно как. И как прошло? — Федя спросил спокойно, без упрёков. Осаму удивился. Шатен думал, что начнутся недовольные восклицания в его адрес, но этого не произошло, и он решил рассказать ему, что произошло с ним на вечеринке. — Ну, я в правду или действие играл и ушёл после этого, — продолжил Дазай, снимая плащ и вешая его в шкаф. Через некоторое время он сидел в своей комнате, закутавшись в одеяло, так как немножко примёрз. Достоевский присел рядом с ним на его кровать, всё также не отводя от него взгляда. — И что же ты ответил, когда тебя спросили? — Правда. — А что спросили? — Хватит меня допрашивать, — Осаму не выдержал. «Зачем ему эта информация? Слишком уж он интересуется. Такое не хочется ему рассказывать». — Так, уходишь от темы, что-то пошлое спросили? Фёдор придвинулся ближе к шатену, ожидая ответа. На щеках суицидника выступил лёгкий румянец от воспоминания того вопроса; Дазай придавал ему личный характер. Дост заметил его смущение и ему так нравилось, когда он краснел, потому что Осаму сразу становился ещё милее. — Ну, скажи, — просящим тоном сказал Федя. Шатен долго мялся. «Чёрт, да как я скажу? Почему это так сложно?» Но он всё-таки решился, ибо от Фединого взгляда не уйти. — Спросили про секс, был ли он у меня или нет, вот, — протараторил смутившийся Осаму. — Мм, понятно, — прибавил Фёдор, странно облизываясь, — слушай, Осаму. Он придвинулся к нему ещё ближе. «Он странно себя ведёт, да ещё и таращиться на меня. Слишком много внимания ко мне…» — подумал Дазай и начал отодвигаться. Он уже хотел было встать с кровати, догадываясь о намерениях Фёдора, но Достоевский опрокинул его, крепко сжимая запястья. — Федь, стой… — произнёс шатен, но Дост и не думал останавливаться. Он облизнул его мочку уха и прошептал: — Я не сделаю тебе больно~ Дазай не мог описать своего состояния, он хотел оттолкнуть его, но рука не слушалась, а наоборот, развязывала бинты на шее. Вскоре он сам снял рубашку, и развязывал дальше свои бинты на теле. Фёдор минуту наблюдал за ним, желая наконец вкусить тело Осаму. Достоевский начал оставлять засосы на шее суицидника. А Дазай в свою очередь довольно тихо стонал, закрывая лицо рукой. Наконец Федя, обласкав его, приступил к нижней части и начал снимать его брюки. Осаму понимал на что идёт, но всё равно не сопротивлялся. Хорошенько подготовив Дазая к предстоящему, Федя готов был уже войти в него. — Ф-Федя… — произнёс возбуждённый Осаму. Равномерные толчки, поцелуи, стоны… Дазаю казалось, что он сейчас умрёт от наслаждения. Через некоторое время Федя кончил и лёг рядом с шатеном, обняв его. — Я люблю тебя, Осаму, — произнёс Достоевский, целуя суицидника в щёку. Для Дазая эта ночь была самой спокойной в его жизни. После недосыпов, ночных кошмаров и тому подобного он наконец-то расслабился. Может быть ему как раз-таки этого не хватало? Кто знает… Шатен ответил Достоевскому, обняв его в ответ. И мысли о мести сразу испарились, как облако в небе. — Я тоже люблю тебя, Федя. Оба крепко спали. Ночь была долгой. И лишь полная луна освещяла лица двух влюблённых.