Ангелы и вороны

       — Да-да, мисс Ференс, конечно верну, — я выходила из библиотеки, прижимая к себе невесть как там нашедшийся простенький учебник по латыни. Спрашивается, а зачем мне латынь? Элементарно, Ватсон. Насколько я помню, я оказалась в альтернативной Англии, описанной в серии романов про одного маленького очкарика. И в этой Англии есть магия. И заклинания формируются именно на латыни. Почему же именно латинский язык? Потому что именно от языка, на котором говорили в Римской империи, пошли почти все современные европейские языки. Он был по сути первым языком, на котором говорили люди на большой географической площади. Следовательно, он стал универсальным языком и для тогдашних, а теперь и нынешних магов. Я уверена, что существуют заклинания и на других языках, но они настолько узкоспециализированы и используются настолько малым количеством людей, что о них кроме самих носителей навряд ли кто знает.        Опять же, насколько я поняла из малюсенького кусочка открывшейся мне местной магической реальности, для сотворения магического действа необходимо три вещи — формула, направление магической энергии и четкое, осознанное представление того, что получится в результате заклинания. И все эти три аспекта должны строго соблюдаться. Представишь, прочтешь формулу, но не направишь энергию — не получишь ничего. Прочтешь формулу, направишь энергию, но не представишь результат — получишь непредсказуемый итог. В случае ошибки в формуле же можно тоже получить непонятно что вместо желаемого.        На голом представлении и направлении далеко не уедешь, поэтому нужны и формулы. А для составления магических формул я решила не изгаляться и взяла привычную по книжной реальности систему латинских слов. И сейчас я пытаюсь вбить в свою головушку хотя бы минимальный словарный запас именно на латинском языке. Учить приходится во время тихого часа и по вечерам — к счастью, местная школьная программа давалась мне до одури легко. В общем-то, это логично — что такое четвертый* класс откровенно заурядной британской начальной школы в сравнении с пройденными одиннадцатью классами школы русской, причем далеко не самой худшей.        Образование, кстати, весьма радовало — помимо штатного английского и математики у нас было что-то вроде природоведения, истории (смешанной с культурологией) и были отдельные часы по искусствам — музыке, прикладному искусству (смесь уроков ИЗО и труда) и литературе. Бонусом от этого тела мне достались отличный английский и средний немецкий (видимо, подучила тетушка, пока еще не сторчалась и не умерла), так что на занятиях по английскому языку я спокойно пинала балду и получала оценки не ниже уровня В**. На остальных предметах приходилось иногда постараться, но, тем не менее, с русским техническим университетом по уровню учебной нагрузки это все равно никуда не шло.        От занятий спортом в рамках школьной программы я была полностью освобождена, ибо официально считалась инвалидом — хотя за прошедшее после пожара время мой организм полностью восстановился, исключая разве что изрытую шрамами кожу — но это, во-первых, навсегда, во-вторых, проблема чисто эстетическая. Ну и чешутся иногда немного. Почему-то принцип «заживает как на собаке» действует у меня только на функционал. Внешность как-то остается в сторонке.        Таким образом, за счет полного освобождения от одного предмета и относительной халявы по остальным, у меня появилось время учить латынь и втихаря в своей комнате делать жалкие попытки в далеко не особую, но весьма уличную магию. Бывало так, что я по 3-4 часа сидела в комнате, упорно направляя энергию в руку со свечой, представляя как она зажигается и мысленно проговаривая «Incendio». Свеча зажигалась далеко не с первой и второй, а с 20й, 90й, 100500й попытки. С водой почему-то дела обстояли гораздо лучше — в стакане с водой на слове «Glacio» хоть маленькие, но кристаллики льда плавали почти всегда. Правда, один раз я немного переборщила и заморозила вместе со стаканом всю поверхность тумбочки. Чтобы никто ничего не спалил, пришлось растапливать лед ладонями, которые потом ужасно ломило и щипало. А в тот же день нужно было чистить сапоги какому-то приятелю Розы.        Кстати, о старых знакомых. Подрабатывать чисткой обуви через Розу и Милли я стала почти что на постоянной основе — поначалу чужие ботинки отнимали у меня до двух часов времени в день, но примерно к середине ноября я придумала на латыни что-то вроде «грязь уйди, ботинок заблести» и с направлением буквально крупиночки энергии ботинок очищался сам. Испытания я проводила на своих старых убитых ботинках, после чего они обзавелись парой дополнительных дыр, но еще одна чудесная латинская фразочка наподобие «ботинок, починись» спасла положение. И, за несколько недель отточив «заклинания» починки и почистки, я стала буквально «на потоке» чистить и латать чужую обувь. А что — удобно, и в магии тренируюсь, и не палюсь перед надзором (а я уверена, что он был — магов в мире наверняка мало, и за детьми следят, чтоб не сгинули) ибо больших выбросов энергии не происходит, и попутно зарабатываю какие-то плюшки. Платили кто чем мог — кто сладостями, кто хрустящими бумажками фунтов, которые я прятала в двойном дне платяного шкафа (удалось в один из первых же дней притаранить с помойки кусочек доски и вставить дополнительно на дно, и даже получилось незаметно). Кто-то расплачивался вещами, благодаря чему я разжилась еще одной парой штанов, несколькими футболками, заколкой в виде черного тряпичного цветка и парой безвкусных бижутерийных браслетиков, которые я закинула в тумбочку и больше о них не вспоминала.        Так, в волшебных и мирских заботах, приблизилась середина декабря и оставалось совсем немного до Рождества и недельного перерыва в школьных занятиях. А за день до Рождества мне исполняется девять лет. Хотя на самом деле вовсе не девять, а целых двадцать пять. Но об этом никто знать не должен. Никаких именинных и рождественских подарков я не ждала — все здесь, как и я, были бедными сиротами, и по моим прикидкам спрятанные в шкафу 25 фунтов еще считались богатством среди детей моего возраста, ведь обычно у младших не было вообще ничего, работали только старшие. Я среди ровесников была исключением — вместо беготни и игр на улице я торчала либо в своей комнате, практикуясь в своих попытках в магию, либо помогала нашей старой библиотекарше Сесилии Ференс.        Библиотеку и книги я искренне любила, несмотря на свой взбалмошный характер в прошлой жизни. Как-то сухие бумажные страницы мне оказались больше по душе, нежели живые люди. Из всего приюта я поддерживала контакт только с Оливией, Томасом и мисс Ференс. Олли вместе со мной проводила вечера в библиотеке и, видимо, перечитала добрую половину книг по истории искусств и технике рисования. В свои девять она уже мечтала стать художницей и часто убегала на улицу с мольбертом, чтобы нарисовать, пусть пока и по-детски, не очень умело, окружающий пейзаж в виде унылых кустов и забора, детей, играющих во дворе или даже чашку чая на столе во время ужина. Одним словом, рисовала она всегда при первой же возможности, и ее комната была уже вся обклеена рисунками. Даже мне она подарила парочку пока еще простых картинок — карандашный рисунок моего креста и нарисованную гуашью ворону. Ворону Оливия зарисовывала поздним ноябрьским вечером, когда та прилетела прямо на карниз окна ее комнаты и довольно долго стучала клювом в стекло.        Что же до мальчишек, с Томом и компанией я общалась не то что бы денно и нощно, но за полтора месяца успела более-менее прижиться в их тусовке. Несколько раз в ноябре мы дружной ватагой в четыре человека сбегали «на большую землю». Зависали обычно на кладбище или в старом расселенном доме. Марк повадился таскать в термосе горячий чай и кофе, Дилан почти на каждой сходке умудрялся курить траву, Дэн приволакивал записанные на диктофон в туалете какие-то попытки в собственное творчество, причем оказывалось на записях самое разное — от развеселого околопанка до совсем жесткого тяжеляка наподобие того, который в нашу первую встречу приносил на кассете тот мрачный швед, который, кстати, больше не появлялся. Как мне объяснили парни, он учится в какой-то школе-пансионе и приезжать может только на каникулах или длинных выходных. Остальные все мальчишки были самыми обычными и о моих магических штучках ничего знали. Да и знать были не должны.        И вот, сегодня, 15 декабря, мои успехи в уличном колдунстве спустя считай полгода долгой и упоротой практики достигли уровня «с 100500го раза поджигаю спичку, иногда замораживаю воду взглядом, могу наполовину влезть в зеркало, но голову совать боюсь, с летающими осколками не экспериментировала, умею чистить ботинки и клеить переплеты, сижу учу латынь для дальнейших опытов».        — Ego sum puella. Hanna est nomen meum. Ego sum novem…*** — я пыталась составлять какие-то базовые фразы о себе на латыни, устроившись на кровати, как меня нагло прервали стуком в дверь. Пришлось нехотя открывать.        — Мелкая, это я, — за дверью обнаружился Томас. — Я прослышал, ты ботинки чинить умеешь? Джекс вон, помню, все с дыркой на носке правом ходил, а щас я че-то глянул на его боты — а дырки нет!        — Ну, ты только за этим ко мне пришел?        — Ну вообще-то дело к тебе тоже есть. У меня на кроссовке подошва уже месяц каши просит, так что если с этим поможешь — с меня пакет конфет.        — Ну давай сюда свою обувку. Завтра отдам.        Томас протянул мне пакет, в котором обнаружилась пара изрядно затертых синих кроссовок. Состояние подошв действительно было не ахти — на одном ботинке подошва прохудилась, а на втором и вовсе оторвалась в районе пятки. Выпроводив Тома восвояси, я приступила к попытке починить все это добро. Ита-а-ак, берем кроссовок в руки, детально рассматриваем подошву, закрываем глаза, визуально воспроизводим, как трещина зарастает резиной обратно…        — Solus reparo! Sana Crepitum! **** — шепотом, на выдохе, чтобы никто не услышал.        И — о чудо! — трещина медленно сращивается свежей черной резиной. Происходит все не в один момент, и пропускать энергию через руки приходится минуты две-три. Руки уже начинают неприятно гудеть, а впереди еще один кроссовок с оторванной подошвой. При перегрузке же руки начинает страшно ломить, а ожоги трескаются и кровоточат. Поэтому я зареклась ремонтировать за один день больше одной пары обуви. Организм не выдерживает практики.        После сращения подошвы на втором элементе обуви действительно было ощущение, что руки вот-вот отвалятся. А тем временем настольные пластиковые часики показывали уже девять часов вечера. К счастью, домашних заданий на завтра не оставалось — все были заблаговременно выполнены. Значит, время продолжать учить латынь…        Ослабшими пальцами я взяла учебник, видавший не одно поколение приютских воспитанников.        — Ego sum puella. Hanna est nomen meum. Ego sum novem annorum. Et ego conteram per aspera ad astra. *****        Просыпалась я как-то медленно и с неохотой. В результате — чуть не опоздала на завтрак. Пришлось, сломя голову, бежать в столовую, на ходу причесывая волосы пятерней и сжимая другой рукой пакет с обувью, которую я сегодня должна была вернуть Томасу.        — Боблое утло, — с набитым кашей ртом прочавкал Уилл.        — И тебе доброго. Кстати, не говори с набитым ртом, это неприлично, — я попыталась осадить мальчишку, и он на удивление заработал челюстями быстрее. — Ты Тома не видел?        — Слу-ушай… Он наверное еще не подошел. Опять проспал. Мы с Винсом тут уже двадцать минут сидим хаваем, а его все нет да нет.        — Двадцать минут? И какая это у тебя порция каши уже?        — Третья, — пробурчал Уильям. Впрочем, по его объемам было видно, что покушать он любит. Но, кстати, Билл двигался удивительно тихо для толстячка, что было неоднократно проверено в течение наших вылазок за пределы интерната. Кстати, об интернатах. Насколько я помнила, в Британии детских домов как таковых не было — интернаты являлись своеобразной «передержкой» до того, как ребенка возьмут приемные родители. Конкретно здесь за те полтора месяца, что я нахожусь, забрали пятерых. Но оставалось еще примерно 4-5 десятков детей от трех до пятнадцати лет.        — Винс, можно вопрос задать? — я обратилась к другу Тома и Билла, который зарекомендовал себя как довольно умный парнишка, хоть и страдающей какой-то параноидальной манией чистоты.        — Валяй.        — А отсюда ведь забирают в приемные семьи? Сколь надолго здесь задерживаются дети?        — Ну, стандарт от полугода до двух лет. Но есть некоторые уникумы вроде нас с Томом и Уиллом. Томас здесь уже шесть лет, его никто не хочет забирать. Я и Уильям — по три года.        — Почему его за шесть лет его никто не взял?        — Потому что никто не хочет связываться с сыном серийного убийцы. Уильяма сдали собственные родители — он якобы не вписывался в их жизнь, читай, мешал ее прожигать. А меня не берут, потому что я болен гемофилией.        — Так вот поэтому у тебя такая паника относительно ран и чистоты?        — Да. Не хочется, знаешь ли, случайно умереть от царапины.        — Понятно… — пробурчала я, схватив в руки бутерброд с сыром. Все-таки овсянку я терпеть не могу, а жрать, простите, хочется.        — А кто еще кроме вас тут надолго задержался?        — Ну, Майкл Грантис тут лет пять точно. Но ему скоро шестнадцать, а значит, его в любом случае вышвырнут отсюда. И скорее всего он попадет сразу в тюрьму — руководство приюта уже откровенно заколебалось объясняться за то, что он постоянно занимается грабежами магазинов. Еще Роза Манифик — уникальная личность. Ее четыре раза возвращали разные семьи.        — А почему Роза? — спросила я, — Она ведь вроде красивая девчонка, да и рукодельничать умеет…        — Красивая-то она точно, да вот она настолько же красавица, насколько прошмандовка. К шестнадцати годам перебывать в постелях доброй половины Лондона — это еще суметь надо. Поэтому ее и возвращают — она даже из семьи на панель постоянно бегает, — раздался голос слева. К нам наконец подсел Томас.        — Тебя, кстати, тоже не обрадую, — Том продолжил говорить, параллельно подтягивая к себе тарелку с кашей, — не заберут тебя еще долго. Почему, наверное, сама догадаешься.        — Потому что такие уроды как я никому не нужны, — мрачно, но спокойно заметила я.        — Правильно думаешь. Жестко, но правильно. Так что быть тебе с нами, — усмехнулся Том.        Тем временем завтрак постепенно подходил к концу, я дожевала два куска хлеба с сыром, запив все это какао, а Томас судорожно дохлебывал овсянку. Наконец, пришло время нам четверым вставать из-за стола.        — Кстати, вот твоя обувь, — я протянула ему пакет. Том достал оттуда один кроссовок, и в этот момент степень удивления на его лице была такова, что это начало смотреться в некоторой степени даже комично.        — С-спасибо, — как-то даже смущенно пробормотал мальчишка, — у тебя золотые руки.        — Да не за что… Но про конфеты я помню, — я улыбнулась одним уголком губ, в результате чего улыбка вышла весьма кривой и похожей на оскал.        — Будут тебе сладости. Кстати, аккурат в Сочельник сходка. И только попробуй не прийти — мы все знаем и потащим тебя в мешке! — мальчишки дружно засмеялись.        — Но я же вам не говорила…        — А мы документы подсмотрели, — добродушно улыбнулся Билл.        — Цыц! Всю сладость испортил! — шутливо ругнулся на него Винсент.        — Парни, конечно, я буду с вами, — я улыбнулась. Если мальчишки предлагают выбраться, то я только за.        — Кстати, еще одну вещь узнал, почему тебе стоит идти с нами. Швед приедет, — ухмыльнулся Том, — он писал Дэну, что он-де поругался крепко с отцом из-за каких-то своих причин, поэтому в рождество будет гостить у Дэна, а потом свалит к брату в Норвегию.        — А почему меня это должно волновать больше, чем вас? — меня немного пробило на хи-хи. Ну мне девяти еще нет, какой тут интерес кроме дружеского?        — А потому что ты о нем часто спрашивала? — ухмыльнулся Том.        — Часто — это три раза за полтора месяца?        — Ну у каждого свое понятие «часто».        — Вот именно. Поэтому — тьфу на вас. — меня разбирал смех, поэтому серьезной угроза не получилась. В итоге мы все четверо громко рассмеялись, чем вызвали косые взгляды всех остальных.       Дни до Рождества шли медленно. Все та же рутина — уроки, стакан с водой, рваные ботинки, книжные переплеты, библиотека, снова уроки, книги, магия, ломота в руках, страх обнаружения… И странные сны. Огромный собор, весь пронизанный светом. И кругом ни души. И в этом запустении из ниоткуда вырастает тень, накрывает меня своими огромными крыльями. А потом — кровь. Кровь сочится из швов в полу, бьет бурным потоком из окон, пока не заливает пол собора целиком. Третьим приходит огонь. Собор горит, и кровь на полу горит тоже — странным, неестественным огнем. Лица на фресках искажены безумием, кровь и огонь сочатся из провалов на месте глаз. Крыша начинает рушиться. А за моей спиной вырастают огромные крылья. Но они тут же рвутся, ломаются, выкручивая спину до кровавого месива. От боли хочется кричать, срывая горло, но из сожженных связок не выходит ни звука. Боль пронизывает каждую частичку тела, оно корёжится, разрывается под пламенем… и я просыпаюсь.        От этих кошмаров я получила просто зверский недосып и щеголяла огромным черным кругом вокруг глаза — второй я завязала бинтами, чтобы не травмировать психику окружающих своим бельмом. Мальчишки и Оливия спрашивали, что у меня за проблемы, но я отмахивалась, что просто плохие сны. Хотя, в общем-то, так и было. Я старалась не придавать этому кошмару особого значения. Хоть и было странным то, что он повторялся с одним и тем же сюжетом каждый раз.        В общем, утро своего дня рождения я встретила в совершенно невыспанном злом состоянии. Хорошо хоть начались каникулы и уроков сегодня не было. На завтраке меня поздравила Оливия и вручила в качестве подарка очередной свой рисунок. Было видно, что над ним она корпела долго — детали были прорисованы со всей тщательностью. Но общая картина заставила меня сначала похолодеть. На рисунке был изображен раскрывший крылья ворон. Безусловно, он смотрелся прекрасно, но как же эти крылья были похожи на… неважно. Неважно, Олли нарисовала чудесную картину, это просто у меня помутнение рассудка.        — Что-то не так? — она заметила мое замешательство.        — Все хорошо, спасибо большое за подарок… но почему именно ворон? — вот дернуло же меня спросить, какие черти за язык потянули…        — Почему ворон? Сама не знаю. Но ты мне кажешься похожей на эту птицу. Такая же большая (а я действительно была выше Оливии на добрую голову, хотя она была моей одногодкой), с черными перьями, умная и, если честно, немного пугающая.        — Чем же это я пугаю кроме своего лица? — я позволила себе добавить в голос чуточку ироничности.        — Молчаливостью, — Олли немного замялась, — а еще ты какая-то… не такая. Даже не знаю как сказать… Ледышка ты, во, — она немного рассмеялась, но мне показалось, что смех этот был слегка натужным. Ну вот, опять напугала ребенка.        — Ничего, не пугайся… Я просто плохо сплю последнее время, ты же знаешь, может, это как-то влияет на мой голос и взгляд. Извини меня, пожалуйста, если я вдруг тебя испугала. И спасибо еще раз за рисунок, — я как-то скомканно извинилась и поспешила ретироваться.        Но этого мне сделать не дали — меня обступили мальчишки и начали качать на руках, напевая «С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя…»        — Да поставьте вы меня уже на землю, — я начала отшучиваться. От былой дурноты не осталось и следа.        — С днем рождения еще раз, маленькая сестренка. И помни — встречаемся в восемь у черного хода, — подмигнул мне Томас.        Завтрак прошел в расслабленной и даже веселой обстановке. После же ко мне подошла мисс Грин и передала письмо — как-никак, на дворе конец восьмидесятых, о мобильнике и думать не стоит, не то что об интернете. Письмо оказалось от лечивших меня врачей из двух больниц — обычной и волшебной. Двое докторов поздравляли с выздоровлением и желали поскорее найти семью. В конверте к письму прилагался небольшой подарок — скромная перьевая ручка. Чернила в нее предлагалось заправлять шприцом. Что ж, подарок полезный и эстетичный, мне очень нравится.        После завтрака, поскольку был выходной, я вернулась к себе в комнату. Как выяснилось после пары часов, надеюсь, незаметных экспериментов, магия тоже решила преподнести мне подарок — налитая в стакан вода наконец полностью превратилась в лед, при этом не заморозив окружающую поверхность. У меня обычно все происходило нестабильно — либо в воде только плавают кристаллики, максимум тонкая корочка, либо льдом покрывалась вся поверхность тумбочки. Как это все еще никто не заметил — не знаю, видимо, потому что у меня не было палочки, а если и был у них какой-нибудь общий сканер, то принимал это за обычные выбросы ребенка. Проверить же осознанность и направленность этих выбросов никто так и не удосужился, что было мне на руку.        Довольная экспериментом с водой, я решила попробовать еще одну вещь. Уже две недели в моей комнате стояло пусть старое и мутноватое, пусть и в простой раме, но настоящее зеркало в полный рост. Его я попросила у мисс Ференс в обмен на то, что я починила — частью вручную, частью с долькой незаметного колдовства, добрую половину старых книжных переплетов. Теперь книги не разваливались, библиотекарша была довольна, а я обзавелась зеркальцем. На вопрос, зачем оно мне, я сказала, что до сих пор не привыкла к своей внешности после пожара, и зеркало мне нужно, чтобы смотреть на себя и перестать бояться своего отражения. Отчасти это было правдой — в больнице и первые дни в приюте я не могла смотреть на себя без отвращения.        Удостоверившись, что дверь плотно закрыта, и на всякий случай связав шнурком дверную ручку и вбитый в косяк гвоздик, я приготовилась к задумке, которая может обернуться весьма фатальной. Итак, руки наизготовку, разжигаем в сердце огонь, направляем в руки и ноги… Первые пару секунд ничего не происходило, я как идиот прижималась к холодному стеклу, но потом начала через него проваливаться. Мое тело подернуло холодом то самое ощущение купания в ртути. Наконец, осталось самое сложное — преодолеть страх и просунуть в зеркало свою голову. Зажмурив глаза и отложив, наверное, тонну ментальных кирпичей, я все-таки прошла сквозь зеркало полностью. В этот раз, в отличие от первого, стихийного, стекло не разбилось.        Я оказалась в своей приютской комнате, все было точно так же, кроме совершенной необжитости помещения — на тумбочке не было заколки и стакана с водой, на столе отсутствовали учебники, тетрадки, ручки и свечи… в шкаф я даже не стала заглядывать. А вот дверь была не закрыта. Поддавшись любопытству, я вышла за пределы комнаты. Все тот же коридор, только заканчивается почему-то не лестницей на первый этаж, а еще одной дверью. Почему-то двустворчатой, с полукруглой аркой и сделанной из темного дерева. Как будто… церковной дверью.        Что-то неумолимо тянуло меня туда, и я решилась зайти. Ну, здравствуй, соборный зал из моих кошмаров. Только тут все немного… по-другому. По стенам горят свечи или факелы, а алтарь будто осквернен, вокруг него стоят тени и что-то шепчут. Выше же… черт, не стоило поднимать глаза наверх. Не готова я, даже будучи взрослой душевно, такое увидеть. Над алтарем, с помощью каких-то красных веревок и гвоздей в запястьях, висит (или прибито) в позе распятия мое нынешнее тело, только старше, сильно старше. Ему лет тринадцать-пятнадцать. И за спиной — черные крылья. Что за сюр… Не нравится мне этот своеобразный экзорцизм. Хоть конспектируй все это и отправляй как идею для романа Стивену Кингу, честное слово… Тем временем тени начинают двигаться, будто расширяя круг. И тут мои глаза округляются от ужаса еще больше. Они сложили под неизвестным, похожим на подросшую меня, большой костер. И собираются его поджигать.        Факел упал в хворост. Тот тут же занялся. Как только огонь добрался до распятого человека (человека ли?), по залу прокатился какой-то жуткий вой, от ударной волны тени перекорежились, превращаясь в кровоточащие сгустки. Кровь и огонь. Все прямо как в кошмаре. Может, действительно вмешаться и прервать этот порочный круг? Собрав последние остатки решимости, я накопила энергию и начала судорожно вспоминать латинские слова, связанные с холодом.        Refrigescant! Frigus! Glacio! Ignis in glaciem vertere! — я уже буквально орала, выпуская из себя абсолютно всю энергию и не думая о последствиях. Видимо, что-то подействовало, ибо пожар прекратился, и на окровавленную плитку стал падать снег вперемешку с пеплом. Распятое существо продолжало висеть неподвижно, склонив лохматую голову. Я рискнула подойти поближе. Худенькое тело висит на веревках, будто сломанная марионетка. Все обезображено ожогами. Тело подняло голову. Во взгляде единственного ярко-алого глаза читалась немая мольба.        Внутренне сжимаясь от страха, я начала пытаться развязать путы. Веревки поддавались нелегко, но, как только часть была снята, неизвестный вдруг резко рванулся и разорвал оставшиеся. И тут же рухнул на пол, сложив крылья за спиной.        Я осмотрела всю эту картину. Пустой собор, затянутый золой, льдом и кровью. Остатки «ведьминского» костра. И бессознательное тело неизвестного ангела или демона — я посчитала его ангелом из-за крыльев за спиной. Мой взгляд зацепился за кровавые разводы на полу. Приглядевшись, я поняла, что они образуют надпись.        «Благодарю за спасение. Но время еще не пришло. Берегись священников.» — гласили багровые буквы на гладкой соборной плитке. До последнего момента державшая себя в руках, я наконец отпустила плотину, сдерживающую мой шок и ужас, и опрометью побежала прочь от этого проклятого места.        Я не запомнила, как оказалась в своей «отраженной» комнате. Пролетая сквозь зеркало, последнее, что я увидела перед отключкой, это то, что пол и стены моей комнаты были покрыты толстой коркой льда.        Очнулась я уже на кровати, около меня стояли давешний целитель Лэддис и миссис Реджинальд. Они, как я поняла, уже довольно долго перешептывались, перемывая мне косточки. Не открывая глаз, я решила еще немного их послушать.        — У девочки опять случился выброс, хорошо, что никто не пострадал.        — Я поняла это, Клаус. Просто так устроить в комнате морозильную камеру не каждый сможет. Это я недоглядела, на самом деле. Девочка последнюю неделю ходила сама не своя, ей снились кошмары.        — Что ж, такое проявление магии тоже бывает. Возможно, ребенок — будущий сноходец. Кстати, что удивило меня при осмотре, ее магическое ядро более стабильно, чем я ожидал. Как будто она делала специальные упражнения на контроль. Ребенок не принадлежит по крови ни к одному из старинных родов Британии. А у маглорожденных стабилизация ядра проходит только к 11-12 годам.        — Клаус, не забывай, что она не британка, а немка. Насколько мы осведомлены, ее мать происходит из рода волшебников. Правда, род слабый и много мешался с простыми людьми. Так что потенциал у нее должен быть не очень большой.        — Да, ее максимальный запас будет в разы меньше, чем у ребенка из рода Малфоев, Блэков или Поттеров. Но тем не менее она имеет шансы стать полноценным магом. Тем более странно, что ее ядро стабилизировалось на два года раньше нормы.        — Она сама научилась контролировать себя, за исключением сильных стрессов. Причем очень необычным способом — она чинит вещи. Я видела отремонтированные ей книги, без магии такую хорошую работу может сделать только мастер.        — И вы, Сабина, не пресекли это вопиющее нарушение Статута?        — Где здесь нарушение, Клаус? — они начали спорить уже в полный голос, — Никто кроме меня ничего не заметил, палочки у ребенка нет, наоборот, мы должны радоваться, что она сама научилась себя контролировать — нестабильные дети доставляют куда больше проблем!        — Вы знаете, кто будет этим очень недоволен.        — И мы с вами, Клаус, сделаем все, чтобы он об этом не узнал. А ребенок пусть дальше учится контролю, это гораздо полезнее, чем любые запреты. Вы же сами это понимаете.        — Да, я это понимаю. И я, Клаус Лэддис, целитель больницы Святого Мунго, клянусь вам, Сабина Реджинальд, в том, что ни Визенгамот, ни Министерство Магии, ни директорский состав Хогвартса не узнают ни капли информации о том, что происходит в стенах этого заведения и вообще об этом ребенке больше, чем им положено.        — Я, Сабина Реджинальд, директор сиротского приюта города Ипсвич графства Саффолк, принимаю вашу клятву, Клаус Лэддис, и не буду препятствовать обучению Ханны Фредерики Энглерт в контроле магических способностей. А так же я постараюсь обеспечить все, чтобы нарушений Статута Секретности не было выявлено и никто не узнал о том, что ребенок — волшебница.        Так они знали… Все знали. Моя конспирация была напрасной. Но, с другой стороны, и запрещать ничего не станут, наоборот, помогут. На этой ноте я открыла глаза.        — Ох, Ханна, ты очнулась. Какая радость, — проговорил целитель.        — Который сейчас час? — мне было важно знать, сколько сейчас времени. Все-таки я обещала мальчишкам.        — Три часа пополудни, мисс, — улыбнулся врач. Отлично, время еще есть.        — Признаюсь… Я слышала ваш разговор. Что дальше?        — Так значит, ты знаешь все, девочка моя, — успокаивающим тоном проговорила миссис Реджинальд, — я с самого начала знала, что ты маг, и не стала препятствовать твоим занятиям. Тебя отправили сюда дожидаться приемных родителей не просто так. Я — сквиб, Ханна, и через мой приют прошел не один, не два и даже не десяток волшебников. И я понимаю, что если ребенок сам учится контролю магии, то это обеспечит мне гораздо меньше проблем. Поэтому, когда полгода назад Клаус позвонил мне и попросил осенью принять необычного ребенка, я не была удивлена.        — Спасибо, что понимаете меня. Вы разрешите мне и дальше заниматься?        — Конечно. Но ты у нас девочка умная, не по годам умная, и понимаешь, что никто кроме нас двоих об этом знать не должен? Магия дается не каждому, и даже здесь могут найтись недоброжелатели. Как и в мире магов.        — Понимаю. Конечно понимаю. Не хочу оказаться на костре, — я позволила себе немного черного юмора.        — Пускай твое волшебство будет нашим с тобой маленьким секретом, — тепло улыбнулась миссис Реджинальд. Все-таки она прекрасная женщина, повезло мне жить под ее началом. — А пока отдыхай, мы с Клаусом еще обсудим пару деталей у меня в кабинете. Честно говоря, к нам заявилась одна любопытная кошка и попыталась разведать информацию. Еле удалось убедить ее, что это был всего лишь спонтанный выброс и беспокоиться не стоит, — в голосе директора промелькнуло явное недовольство. Кажется, я догадываюсь, кого она так обозвала. Ну вот и приветы от основных героев саги.        — Всего тебе доброго, Энн, и поправляйся. И еще раз с днем рождения, — тепло попрощался со мной целитель и они с директором вышли из комнаты.        Я же осталась лежать на кровати, раздумывая о произошедшем. Да, я у мамы идиот. Здорово подставила крышующих меня людей, и это могло бы обернуться нешуточными проблемами. Больше никаких опасных экспериментов и путешествий в зазеркалье, ближайшее время точно. Да и не хочется — все тело ломит страшно, как будто кровеносную систему гоняли с удесятеренной силой. В общем-то неудивительно — я выпустила из себя огромное по моим меркам количество магии и получила истощение. Повезло, что вообще жива осталась. Так что — завести будильник на шесть, спуститься на ужин, а потом — гулять с мальчишками, как и договаривались. Магия магией, а дружбой я дорожу.        Проспав около трех часов, я проснулась даже за несколько минут до будильника от того, что мне сильно хотелось есть. Даже не так — мне хотелось ЖРАТЬ. Поэтому быстренько себя причесав, я пошла в столовую. Умяв двойную порцию ужина, я вызвала удивленные взгляды парней.        — Что с тобой случилось сегодня? Я видел, к тебе директор ходила и еще какой-то странный человек, — спросил Винс.        — Да ничего, я в обморок упала. Ко мне врач приходил, дал лекарство для восстановления сил, — сказала полуправду, но, к сожалению, правду ребятам знать нельзя, будут лишние проблемы.        — Сейчас в порядке? — видно, что ребята за меня беспокоятся.        — Да, в относительном. В восемь буду как договаривались.        — Отлично, будем ждать.        После этого небольшого разговора мне стало еще спокойнее, и я возвращалась к себе уже в приподнятом настроении. Почему-то захотелось принарядиться, и я в дополнение к своим теплым брюкам и черной вязаной кофте нацепила оставшийся еще с Хэллоуина газовый «паутинчатый» шарф и заколола волосы черным цветком. Взяв пальто в пакете, я спокойно пошла к двери в кладовку. Ну идет ребенок с пакетом куда-то, никто ж не обратит внимания. Во всяком случае, это всегда срабатывало, и сегодня не было исключения. Уже в кладовке я надела на себя пальто и пробралась к черному ходу. С дверью в последний коридор пришлось чутка повозиться, но для таких случаев у меня были с собой честно стащенные вязальный крючок и небольшой надфиль — разновидность напильника, только маленьких размеров. На взлом замка у меня ушло дополнительные 10 минут, но в целом я уложилась по времени без опозданий. Веселая троица уже ждала меня на выходе.        — Ну что, куда? Опять на кладбище? — я усмехнулась.        — Не-е-е, на этот раз пойдем в наш проклятый старый дом, — протянул Томас.        — О, а вот это идея. Там хотя бы ветер не продувает тебя насквозь.        — Вот поэтому сегодня там и собираемся. Хотим отметить твой день рождения и Йоль заодно, — улыбнулся Уилл.        — Прекрасно. Двинули, — мое настроение поднялось на отметку «хорошее».        Спустя полчаса мы дошли до старого деревянного дома. Своими силами мальчики его немного подлатали, это было видно с первого взгляда. И сегодня, что удивительно, из старой кирпичной трубы тянулся сизый дымок. Значит, ребята смогли наконец починить камин. За покосившейся дубовой дверью нас ждал весело потрескивающий огонек в камине, невесть откуда притащенная маленькая елочка, украшенная красными шариками, тепло, запах пряностей и булочек с корицей, а также пятеро веселых раскрасневшихся парней. Кажется, я попала в настоящую рождественскую сказку.        Как только я зашла, меня второй раз за день подхватили на руки и начали наперебой поздравлять с днем рождения. Все-таки мальчишки они всегда… мальчишки.        Наша разношерстная компания сегодня отличалась только особой веселостью. Рыжий Дилан, как всегда, затянул косяк, Даниэль щеголял проколотой губой и свежекрашенными в черный волосами, Марк что-то кашеварил в котелке, установленном прямо в камине, Джон и Уилл перебрасывались шутками… Наконец, все собрались в круг, в том числе и редкий гость — сегодня к нам присоединился Ингве. Казалось, его шевелюра цвета спелой пшеницы стала еще чуть длиннее и гуще. Он-то и взял слово.        — Сегодня мы собрались здесь, чтобы отметить славный праздник Йоль и…        — Да поменьше пафоса, Инге. У нашей маленькой ведьмы сегодня день рождения! — весело перебил его Даниэль. — И поэтому…        — …мы решили…        — …преподнести…        — …тебе…        — …этот…        — …чудесный…        — …подарок, — подхватили за Дэном Марк, Дилан, Джон, Уилл, Винс и Том. — Отказы не принимаются, мы все вместе на это скинулись, — полусерьезно, полушутливо добавил Томас. Подарок действительно меня удивил. Парни притащили ни много ни мало, а целый кассетный плеер, наушники-«вкладыши» и несколько кассет. На обложках кассет красовались логотипы различных групп — от Iron Maiden до Slayer, Venom и Celtic Frost.        — Сами записывали у Дэна дома, — не без гордости проговорил Джон, — постарались на каждую кассету запихнуть побольше песен. Эх, знала бы ты, сколько брака у нас получалось… А обложки Дилан нарисовал, благо он умеет.        Да уж, ребята сделали мне воистину королевский подарок. Все-таки я безмерно рада, что попала в кружок молодых любителей той же музыки, что нравится мне. Потом ко мне уже отдельно подошел Ингвольф и протянул еще две кассеты. На одной обложке преобладал черный цвет, на другой — красный. Но что действительно удивило — знакомый еще по прошлой жизни логотип одной северной группы с характерной стилизацией на крайних буквах — перевернутые кресты и перепончатые крылья.        — Держи, надеюсь, тебе понравится. Еле уговорил брата достать, — как-то смущенно проговорил блондин. Хм… Он говорил, что его брат как раз в Норвегии где-то играет — уж не в этой ли банде часом? Что ж, тогда я в двойном, нет, в тройном удивлении — не думала никогда, что, пусть заочно и косвенно, но буду лично знакома еще с одной музыкальной легендой. Первая же легенда, еще не подозревающая о своей легендарности, сейчас стояла чуть поодаль и сверкала улыбчивыми темно-карими глазами.        — Ну что, с подарками закончено, время разливать глинтвейн! — крикнул от котелка Марк. Вскоре мне, как и всем остальным, раздали по глиняной чашке с дымящейся ароматной жидкостью.        Так проходил вечер — мы пили глинтвейн, оказавшийся почти безалкогольным — видимо ребята в основном на виноградном соке его сделали, закусывали его свежими булочками с корицей и имбирными пряниками, рассказывали истории, в очередной раз поздравляли меня, подшучивали друг над другом. Предыдущая неделя забылась как плохой сон. В общем, мне было хо-ро-шо.        Спустя несколько часов, когда было уже заполночь, чутка шатающийся Дэн (видимо глинтвейном он не ограничился) в очередной раз поднял бокал.        — Сегодня мы собрались здесь…        — Томас Джонсон, сын преступника и мечтатель.        — Даниэль Дэйви, неформал и музыкант.        — Уильям Гордон… просто жирдяй.        — Дилан Севилль, художник и травокур.        — Ингвольф Оллин, малолетний сатанист из Скандинавии.        — Ханна Энглерт, ведьма, которую не смогли сжечь на костре.        — Джон Штейнберг, сын самого гонимого народа.        — Винсент Мэллори, мальчик, боящийся царапин.        — Маркус Вринстон, очкарик и заучка.        — А все вместе мы…        — Неудачники! — закончили мы уже хором и чокнулись бокалами с последней порцией глинтвейна. Выпив все до дна, мы поставили их на колченогий столик и встали в круг, обняв друг друга за плечи.        — Давайте поклянемся, что отныне и впредь… — немного дрожащим голосом начал Уилл.        — …не оставим друг друга… — присоединился Винс.        — …ни в радости, ни в беде… — Дилан.        — …как бы страшно не было… — Марк.        — …будь то уличные хулиганы… — Джон.        — …клоуны из канализации… — Томас. Кажется, кто-то перечитал Стивена Кинга.        — …или сама святая инквизиция… — добавила уже я.        — …несмотря на все, мы клянемся собственной кровью… — Инге, как всегда, пафосен.        — …независимо, сколько нам лет, ибо все вместе мы… — Даниэль, самый старший в нашей банде.        — …клуб неудачников! — закончили мы уже хором в девять голосов.